Попробуй умереть, если хочешь выжить

      Утро началось не с мягкого рассвета или дребезжания будильника. Оно началось с резкого, животного толчка где-то в глубине грудной клетки. Я вырвалась из сна, как тонущая на поверхность, задыхаясь, с разорванными лёгкими. Сердце колотилось о рёбра, выбивая дикий, панический ритм. Сон — его обрывки тут же рассыпались в прах, оставив после себя лишь тяжёлый, липкий осадок ужаса. Не образы, а чистое ощущение: преследования, падения в бездну, чьих-то холодных пальцев на горле. Я села на кровати, обхватив голову руками. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Спина и шея были мокрыми от ледяного пота, чёлка прилипла к вискам. Я уставилась в темноту комнаты, в точку у противоположной стены, где должен был быть силуэт стола.       Раньше этот приём помогал. Сосредоточиться на пустоте, вытеснить всё лишнее. Теперь — не работало. Чем дольше я смотрела, тем плотнее становилась тьма, тем больше в ней чудилось движений. Не глаз, нет. Скорее, сама пустота смотрела на меня, беззвучная и всевидящая. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный узел под ложечкой, от которого перехватывало дыхание. Горло пересохло, будто я наглоталась пепла. Вода. Нужна вода.       С усилием, словно разрывая невидимые путы, я высвободила ноги из спутанного одеяла и поставила их на пол. Деревянная поверхность была ледяной. Но не это заставило меня застыть на месте. Это была странная, ватная слабость в конечностях, будто тело отказывалось принимать вес. Оно не слушалось, было чужим и непослушным. Я простояла так, опираясь на край кровати, слыша лишь бешеный стук в висках. Потом сделала шаг. Ещё один. Третий. Каждое движение требовало титанического усилия воли.       И всё это время я чувствовала взгляд. Он был не снаружи окна или из угла. Он был везде. Он исходил из самой темноты, из тишины, из скрипа старого паркета под ногами. Ощущение было таким острым, таким физическим, что кожу на спине и затылке заломило, словно её действительно прожигали сотни невидимых точек. Мне хотелось с визгом метнуться обратно в кровать, зарыться с головой под одеяло, построить из него крепость и никогда не выходить. Там было единственное безопасное место во всём мире. Нерешительно я потянулась к ручке двери.       Металл был на удивление, неестественно холодным. Не просто прохладным от ночи, а ледяным, обжигающим, как сухой лёд. Я дёрнула, и дверь бесшумно отворилась, открыв чёрный прямоугольник коридора. Полная тьма. Густая, почти осязаемая. Мгла, в которой не было ни намёка на очертания. Даже страх перед Лайтом и Кирой был рационален, имел имя и лицо. Эта тьма была древнее, примитивнее. Она будила в подкорке первобытный, неотёсанный ужас перед тем, что скрывается во мраке пещер.       Не буди родителей, — механически прошипел в голове жалкий остаток разума, пока всё остальное сжималось в комок паники. Я переступила порог своего убежища. Пол в коридоре был таким же ледяным, но теперь этот холод казался слабым утешением — хоть какое-то ощущение, кроме всепоглощающего страха. Я знала квартиру наизусть. Но в этой абсолютной темноте знание рассыпалось. Пространство дезориентировало, лишало равновесия. Я шла, как слепой котёнок, потерявший мать в огромном, враждебном мире, где всё давило и грозило раздавить. Каждый шаг был прыжком в бездну.       На кухне я с трудом нашла нужный шкафчик, дрожащими пальцами нащупала гладкий бок кружки. Звук льющейся из графина воды был неестественно громким в тишине. Я боялась, что этот шум разбудит кого-то. Или что-то. Чтобы не расплескать, я подставила под струю палец, и ледяная вода, перелившись через край, заставила меня вздрогнуть. Пока я возвращалась, прижимая кружку к груди одной рукой, а второй вытянув вперёд, как щуп, мысли лихорадочно метались. А что если… вдруг рука наткнётся не на стену? На что-то тёплое. Дышащее. Или, что хуже, холодное и недвижимое, но… живое? От одной этой мысли ноги подкосились. Я бы закричала. Не просто вскрикнула — заорала бы на всё горло, разбив тишину на миллионы осколков. Сейчас, в этом состоянии натянутой струны, я могла взвыть даже от неожиданного прикосновения собственной же занавески.       Я вползла обратно в комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, слушая, как отчаянно бьётся сердце. Грабитель? Психопат? Или… Он? Может, L уже здесь? Нет, это паранойя. Ты больна, у тебя температура, всё кажется. Я пыталась внушить себе оптимизм, но за последний год эта способность атрофировалась. Мой «оптимизм» был таким жалким, что рядом со мной самый пессимистичный пессимист показался бы жизнелюбивым идиотом.       Всю ночь я провела в пытке бессонницы. Лежала, уставившись в потолок, в то время как разум был похож на разворошённый муравейник. Тревога, лишённая формы и имени, грызла изнутри. Она была похожа на зубную боль души — тупой, ноющей, от которой не скрыться. В голове роились черви навязчивых мыслей, каждая абсурднее другой. Ты забыла выключить утюг. (Ты не гладила одежду). За тобой следят. (Кому ты нужна?) Ты сказала что-то лишнее Лайту. (Ты с ним почти не говорила). Ты что-то упускаешь. Что-то важное, очевидное, висящее прямо перед носом. Я лихорадочно перебирала события последних недель, но память выдавала лишь размытые картинки. Ощущение было таким: ты стоишь в тёмной комнате и точно знаешь, что где-то тут, в двух шагах, лежит ключ. Но нащупать его не можешь, и с каждым неудачным поиском нарастает паника, что ключ — не спасение, а ловушка. ---       Проснулась я не от будильника — я пришла в сознание под его оглушительные завывания, как будто меня выдернули из трясины за волосы. Тело было тяжёлым, неподъёмным, словно его залили свинцом. Каждая мышца ныла протестом. Мысль отползти к тумбочке и выключить кошмар казалась подвигом на уровне восхождения на Эверест. Хорошо бы, чтобы тумбочка сама приползла, — тупо подумала я, уткнувшись лицом в подушку. В конце концов, я совершила этот подвиг и рухнула обратно, накрывшись с головой одеялом. Только тогда до меня дошло: я почти не дышала. Нос был забит наглухо, а горло болело так, будто по нему прошлись наждачной бумагой. Знакомое, мерзкое комбо. Болезнь. Явная и беспощадная.       Мама вошла без стука — она уже знала. Её взгляд, мягкий и мгновенно оценивающий, скользнул по моему лицу, и она, ничего не спрашивая, просто кивнула и вышла. Вот за что я её люблю бесконечно. Не за слова, а за это безошибочное, почти телепатическое понимание. Через полчаса она вернулась с подносом, источающим божественный аромат куриного бульона. Увидев, как я пытаюсь сесть, она мягко спросила: «Покормить?» Мне захотелось расплакаться от этой простой, тёплой заботы. Но стыд оказался сильнее. «Сама», — прохрипела я, и она принялась методично, с лупой в руке, изучать аннотации к лекарствам, раскладывая их на две стопки: «спасение» и «не наш случай». Когда я доплескалась до конца тарелки, она принесла графин воды, и в её глазах я увидела непоколебимую решимость. Началась война. И я искренне пожалела несчастные вирусы, посмевшие вторгнуться в её владения. У них не было шансов. ---       Через неделю я была свежа, как огурчик с утренней грядки. Радовались все: родители, одногруппники, даже Лайт Ягами. Он остановил меня в коридоре, его лицо озарила идеально сконструированная улыбка, смесь вежливости и лёгкой заботы. — Где пропадала? — спросил он, и его голос звучал как шёлк. — Болела, — ответила я, чувствуя, как под этой маской что-то холодное и скользкое щекочет нутро. — Теперь-то всё хорошо? — он склонил голову набок, и несколько проходящих мимо девушек бросили на него восторженные взгляды. Тошнота подкатила к горлу внезапно и остро. Липкая, приторная сладость этой лжи. Искусство, отточенное до блеска. Если бы я не знала, что скрывается за этой оболочкой, я бы, наверное, вспыхнула, как спичка, поверила в эту красивую сказку. Сейчас же каждый его жест, каждый модуляция голоса казались фальшивыми, как дешёвая театральная декорация. Я видела каркас, на котором всё это держалось. И он был сколочен из высокомерия, мании величия и ледяного расчёта. Нет, сомневаться больше не приходилось. Мы поговорили ещё пару минут ни о чём, и, расходясь, я поймала себя на мысли, что весь наш разговор мне казался спектаклем, на который смотрят из-за кулис. Снова это чувство — пристального, неотрывного внимания. Людей много, кто-то просто смотрит, — пыталась я успокоить себя. Но успокоения не приходило. ---       День не задался с самого начала. Мысли, словно назойливые осы, роились вокруг одной темы: слежка. Я пыталась гнать их, логически разбирать, доказывать себе свою незначительность. Кому ты интересна, Аканэ? Ты серая мышка, случайный свидетель. Тебя никто не заметит. Но чем яростнее я отрицала, тем упорнее возвращалось это чувство — тяжёлое, давящее, как предгрозовая атмосфера. Это была уже не просто мысль. Это было знание на уровне инстинкта, как у животного, чувствующего приближение хищника. За мной не следили в прошедшем времени. За мной следят. Сейчас. В эту самую секунду.       Это ощущение стало фоном всей моей жизни. Тысячи невидимых глаз, приклеенных к моей спине, ждали. Но чего? Чего они ждут? Я ловила себя на том, что сама замирала в ожидании — удара, разоблачения, чего-то неотвратимого. Это было похоже на мучительное ожидание результатов экзамена, когда в душе уже нет надежды, только липкий страх провала. Все мои тревоги сбились в один огромный, запутанный клубок. Где начало этой нити? Откуда потянулось это чувство обречённости? Искать причину было всё равно что гнаться за миражом, за концом радуги. Глупо, безнадёжно, но остановиться я не могла. Пока болела, я списывала всё на жар и слабость. Но болезнь прошла, а тревога осталась, выросла, окрепла. Проблемы нельзя игнорировать вечно. Их нельзя просто складывать в углу души, надеясь, что они сгниют. Они не гниют. Они прорастают, как плесень, и вот уже вся внутренняя кладовая заражена этим ядовитым, удушающим страхом. ---       С каждым днём становилось только хуже. Тревога кристаллизовалась, обретала форму. Я начала видеть его. Вернее, видела я много людей, идущих в том же направлении. Но один… один из них казался тенью, прилипшей ко мне на пятнадцать метров. Я ускорялась — тень ускорялась. Я замедлялась, делая вид, что рассматриваю витрину, — тень останавливалась в двух шагах. Пульс стучал в вискас молотом, в ушах стоял звон. Это паранойя, Аканэ, всего лишь паранойя, — бубнил из последних сил рассудок, но его голос тонул в паническом гуле крови.       И каплей, переполнившей чашу, стал Лайт. Он сам стал инициатором наших утренних «случайных» встреч у входа. Каждый день одна и та же картина: его улыбка, мой сдавленный ответ, неспешная прогулка до распадающихся потоков студентов. Он оттачивал своё мастерство обаятельного человека, а я изображала доверчивую однокурсницу, пока внутри всё кричало и рвалось наружу. Общаться с человеком, чью самую страшную тайну ты знаешь, невыносимо трудно в обычное время. А когда ты сама находишься на грани нервного срыва, каждый такой разговор становится пыткой. Каждая его фраза казалась двойной, каждая улыбка — насмешкой. Я ждала, когда же этот фарс закончится.       И он закончился. Совсем не так, как я могла предположить в своих самых чёрных кошмарах.       Мы как раз закончили наш утренний ритуал и разошлись в разные стороны коридора. Я сделала несколько шагов, пытаясь заглушить в себе гул нарастающей паники, как вдруг почувствовала это снова — тот самый всепроникающий, леденящий взгляд. Медленно, преодолевая сопротивление каждого позвонка, я обернулась.       Там, прислонившись к стене в стороне от основного потока, стоял он. Сгорбленная фигура в мешковатых джинсах и светлой кофте. Чёрные, растрёпанные, торчащие в разные стороны волосы. Тёмные, огромные глаза, которые не просто смотрели. Они впитывали, анализировали, расчленяли меня на атомы. Время замедлилось, звуки ушли. Весь мир сузился до этой точки — до того самого «манекена» с тротуара. В животе всё оборвалось и упало в ледяную бездну. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь лёгкий, свистящий ветер в ушах. Ноги стали абсолютно ватными, и я еле удержалась, чтобы не схватиться за стену. Горло сомкнулось в судороге, глотать было больно и страшно.       Мы стояли так — я, с лицом, на котором, наверное, был написан чистый, животный ужас, и он, L, с невозмутимым, как у сфинкса, выражением. Он словно ждал. Ждал, когда мой страх достигнет пика, когда последние барьеры контроля рухнут. И чаша в моём подсознании, переполненная до краёв неделями паранойи, лопнула. Всё встало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Это он. Источник всех моих кошмаров. Причина этого всепоглощающего чувства слежки. Он был здесь всё это время. Он наблюдал. Он ждал.       Тихо, не спеша, он оттолкнулся от стены. Сделал один шаг в мою сторону. Потом другой. Третий. Он не шёл — он приближался, как неотвратимая судьба. Люди как-то расступились, даже не заметив его, будто его фигура существовала в ином измерении, видимом только мне. Он подошёл так близко, что я почувствовала лёгкий запах чего-то сладкого — возможно, торта — и чего-то стерильного, химического. Его тёмные глаза, казалось, видели меня насквозь, читали каждую мысль, каждый потаённый страх.       Он наклонился. Его голос был тихим, почти без интонации, но каждое слово падало, как отточенная гильотина. — Аканэ Сидзуки.       Моя душа, и без того истерзанная, разорвалась в клочья. Сердце в груди не билось — оно бешено колотилось, выпрыгивая, отбивая чечётку по рёбрам. Мир вокруг поплыл. — Я подозреваю вас в том, что вы — сообщник Киры.       В голове воцарилась оглушительная, абсолютная тишина. Не такого. Никогда не этого. Внутренний монолог, который вёлся всё это время, взорвался немым криком. Что?! Сообщник?! Я?! В какой момент всё пошло так, так криво?! Я пыталась решить проблему, а она оказалась не проблемой, а целой тюрьмой, дверь в которую только что открыли! — Не пройдёте ли со мной?       Я сглотнула ком, размером с кулак, в горле. Сопротивляться? Бежать? Кричать? Мозг лихорадочно перебирал варианты и отвергал один за другим. В его глазах не было вопроса. Была констатация факта. Это была не просьба. Это был приговор к допросу. — Ваши родители обо всём уже проинформированы, — добавил он, словно делая одолжение, и выпрямился. — Советую не сопротивляться.       Сопротивляться? Этому? Этой махине, которая незримо давила на меня неделями? Словно птичка, которую уже поймали и посадили в клетку, я просто обречённо кивнула. Он повернулся и пошёл к выходу, и я, на автомате, поплёлась за ним, как загипнотизированная. Мои ноги двигались сами.       На улице, в слепящем дневном свете, ко мне подошли двое невыразительных мужчин в строгих костюмах. Один из них, без лишних слов, с щелчком, холодным и неожиданно громким, защёлкнул на моих запястьях наручники. Металл впился в кожу ледяным ожогом. Я даже не пискнула. Потом была чёрная машина с тонированными стёклами, мягкое, но неумолимое давление на голову, когда меня усаживали на заднее сиденье.       Машина тронулась, увозя меня от университета, от нормальной жизни. И в гробовой тишине салона меня осенила простая, горькая мысль, итог всех моих недельных мучений. Так вот что бывает, когда ты откладываешь решение своих проблем, надеясь, что они рассосутся сами. Они не рассасываются. Они решаются. За тебя. И почти никогда — в твою пользу.