Биастофилия: Формула фатальной связи

Такси высадило его на Монтегю-сквер ровно в 21:00. Итан вышел на тротуар, и его тут же обдало прохладным воздухом. Он решил застегнуть свою джинсовку, которая явно была ему слишком свободной. Каждый камень мостовой, каждый лист на безупречно подстриженных платанах кричал об одном: Здесь тебя нет. Здесь не может быть таких, как ты. Ты не один из нас больше. Итан поёрзал, думая, что тут его и убьют. Это не совсем пустой страх, он не всегда был таким как сейчас. Его феромон выдавал в нём голубую кровь. Ваниль и корица, иногда карамель. Приторно сладко, хотя корица и звучит горьковато. Дело даже не в самом запахе, он мог бы быть любым, просто у людей более низкого социального статуса кровь более намешана и без специалиста нельзя определить какой именно запах у феромонов того или иного альфы или омеги. А более привилегированные граждане чаще плодятся со своими же или, как минимум, выбирают людей с такими же чистыми запахами чтобы получилось вкусное сочетание. Феромон Итана, например, был на любителя сладостей, особенно в моменты когда он в стрессе и карамель чуть горчит. Но всё же он легко отличимый, и даже ребенок без труда скажет, чем именно пахнет этот омега. И на самом деле это дает ему преимущество в виде того, что увидь его кто-нибудь на улице в течке, не сразу нападёт, а хотя бы имя постарается узнать сперва. Вдруг богатые родители засудят. Но, пока что, для Итана подобная роскошь, как в этом районе, – это лишь остатки беспокойного прошлого. Он старается не думать об этом и лишний раз не надеяться на какое-то светлое будущее. Дома стояли, не касаясь друг друга, как надменные аристократы, каждый за высокой оградой из чёрного кованого железа. Он шёл по указанному в конверте адресу, и его конверсы казались кощунством на брусчатке, выложенной ещё при Георге IV. Людей, слава богу, не было. Час поздний, почти все жители этого района сейчас либо на светском мероприятии, либо дома культурно отдыхают. А потом он увидел это. Дом не просто выделялся. Он доминировал. За золочёными воротами с гербом (ястреб, сжимающий в лапах змею) открывалась аллея, ведущая к чёрной громаде в стиле неогреческой готики. Это четыре этажа тёмно-серого камня. Вместо привычных колонн – кариатиды, несущие балкон второго этажа; их каменные лица были искажены не страданием, а безразличной сосредоточенностью. Итан, кажется, различил в одной из них Деметру, но он не уверен. Высокие окна со стрельчатыми арками были темными, словно глазницы черепа. А за ними изнутри струился тёплый свет. Над всем этим возвышалась остроконечная мансардная крыша, утыканная горгульями, взиравшими на Лондон с немым презрением. Это был не дом. Мавзолей для живых. Версаль в трауре. Итан старался придумать красивые эпитеты для описания видимого им архитектурного могущества. Такой красоты он никогда раньше не встречал. Что-то богатое – да, но едва ли это что-то могло посоревноваться с этим поместьем. Оно было словно из его самого прекрасного сна. Ворота сами собой бесшумно отъехали в сторону, едва он приблизился. На него не смотрели камеры – их здесь, вероятно, и не было. Просто пространство подчинялось тем, кому принадлежало. Итан ухмыльнулся, посчитав, что этот сказочный замок и охранять не надо, сюда вряд ли кто из любопытства сунется, если присутствует инстинкт самосохранения. Дорога к парадному входу казалась бесконечной. По бокам расстилались лужайки такого ядовито-искусственного бордового цвета, который не встречается в природе. В глубине дворика, чуть левее особняка, виднелся зимний сад – стеклянная пирамида, изнутри подернутая лёгким паром. Справа угадывался внутренний дворик-патио с фонтаном в виде борющихся со змеями титанов. Снова эти змеи… Он нахмурился. Итан остановился перед дубовыми дверьми, украшенными барельефами на мифологические сюжеты – сцены охоты, явно аллегорические. Он не успел поднять руку, как одна из дверей отворилась. Тогда Итан поднял брови. В проёме никого не было. Только свет изнутри такой тёплый, янтарный. Хотелось зайти погреться и плевать, даже если убьют. — Заходи. — Голос донёсся из глубины холла. Низкий, без гостеприимства, но и без угрозы. Итан аккуратно, стараясь передвигаться бесшумно, чтобы из-за его топота какие-нибудь витражные окна не выбились и ему не пришлось платить, переступил порог. Холл был высотой в два этажа. Под ногами мраморная мозаика, изображающая того же ястреба, что и на воротах. Птички, змеи. Лестница в стиле Помпеи расходилась на две стороны, ведущие на галерею второго этажа. Стены обиты черно-белым штофом, напоминающим кружево на женском нижнем белье, на них висели портреты суровых людей в париках и военных мундирах. Всё было безупречно, антикварно, но как-то мёртво. Итан даже подумал, что если ему повезёт здесь жить, то он точно переделает эту безвкусицу. Альфа, которому принадлежал тот голос, стоит у камина, в котором тихо потрескивали настоящие дрова. Вряд ли это единственный источник отопления, скорее элемент декора, отношение к которому Итан ещё не придумал. Этот альфа не вышел навстречу, а позволил Итану пройти весь этот путь от двери самому, явно хвастаясь своими владениями. Он был в простых чёрных брюках и тёмно-сером кашемировом джемпере, закатанном до локтей. В одежде никаких намёков на богатство, кроме идеального кроя и уверенности, с которой он занимал пространство. Высок, широк в плечах, но его поза не напряжённая. Светлые волосы – аккуратно зачёсаны назад, лицо привлекательное, но с чертами, высеченными из гранита. Итан поймал себя на мысли, что этот запах кажется ему знакомым. Мороз, леса́, может еще костер… Слишком мягкий запах для человека, который жил бы в подобном музее для готических светских львиц. Омега даже чуть распрямился, настолько запах его успокоил. Но когда кажется – креститься надо, так что он всё же не решался поднять глаза. Когда он все же сделал это, ему встретились они... тёмно-синие, как вода в колодце в лунную ночь. Они обвели Итана с ног до головы – медленно, оценивающе, без капли смущения. Этот взгляд словно ощупал каждую потёртость на его одежде, каждую татуировку, каждый след неуверенности в позе. Он снял мерку с его души, ещё не произнеся ни слова. — Карточку, — сказал альфа. Не «привет», не «меня зовут…». Первый пункт протокола. Спасибо, ебать. Итан молча протянул ему ту же карточку с белой коброй. Чуть усмехнулся, пошутив себе в голове, что все деньги просто спустил на этот дом и теперь он экономит визитки. Но шутка перестала казаться ему смешной, когда тот взял её, не глядя, будто ожидал этого, и бросил в огонь. Бумага свернулась, почернела, стала пеплом. Итан как-то виновато моргнул. — Итан Дарсель Бершауэр. Тебе шестнадцать? — он довольно мягко спросил, но Итан дёрнулся. Тогда он подошёл к двери и бесцеремонно запер ее. Потом к шторам, задёрнул их так грубо, что гардина заскрипела, а у Итана поморщилась проколотая переносица. Он кивнул много раз коротко. Может, это и спасло бы его, он думает. А может и нет. Может, этот альфа питается кровью малолеток. — Хм? Я не услышал. — Д-да, шестнадцать, сэр… — тревогу Итана выдал его дрожащий голос. У него всегда встаёт ком поперек горла когда нужно говорить с кем-то, кто даже в теории мог бы причинить ему боль. Не как у всех, у него вроде селективного мутизма, который однажды заставил его замолчать на пару лет. — М-могу я сесть куда-нибудь? Альфа медленно моргнул, и его губы дрогнули в едва уловимом подобии улыбки, а потом он жестом указал на пол. Ковер был густым и дорогим, конечно, но жест сам по себе оскорбительным в своей простоте. Итан нехотя подчинился, опустившись в неудобной, подобострастной позе. — Помнишь меня? — после паузы, тянувшейся достаточно долго, чтобы Итан успел почувствовать, как по спине пробегают мурашки, альфа рассмеялся. — У тебя Корсаковский синдром, что ли? Ах, хотя… не удивлён. Учитывая, сколько ты влил в себя три дня назад. Что за день был-то три дня назад, хоть помнишь? Итан неловко закусил проколотую губу, что-то невнятно промычал, прежде чем выдавить: — Да… двадцатое ноября. Я гитарист в группе Dreamcatcher, и мы выступали на… корпоративе? Альфа рассмеялся грудным смехом, который не пытался смягчить или скрыть. — Какой ещё корпоратив, киса? Ты типа Элтон Джон? — Он откинулся на спинку кресла, и взгляд его вновь скользнул по Итану с ног до головы. — В курсе, куда тебя занесло? Итан почувствовал, как под этим взглядом его старая сетчатая кофта будто истончается, превращаясь в паутину и медленно его обнажая. Он стиснул зубы. — Не знаю… этим Аскерот занимался… Договаривался и все такое. — Понятия не имею, кто это, — отрезал альфа довольно грубо. — Соображения есть? Хоть одна умная мысль в твоей милой головке с кучей металла в разных дырках? Итан зажмурился, пытаясь выловить из алкогольного тумана хоть что-то, кроме вспышек неонового света и грохота басов. Его уже откровенно брали на слабо, пытаясь обвинить в пропитых мозгах. Нет, Итан кто угодно, но не идиот. — Всемирный день ребёнка? — выпалил он первое, что пришло в голову, и тут же пожалел. Всё таки идиот. Его слова накрыла волна искреннего смеха. Альфа смеялся, откинув голову, обнажив линию сильной шеи. Затем последовали ироничные, размеренные хлопки. — Ага, браво. Мой день, киса. Мне стукнуло двадцать три. А дети… — он сделал многозначительную паузу, и его взгляд снова, тяжело и медленно, прополз по подростковой фигуре Итана, — дети меня пока не интересуют. В традиционном смысле. И в нетрадиционном тоже. Итан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он проглотил комок в горле. — Поздравляю? Альфа положил руку на сердце, и на его губах играла улыбка, в которой не было ни капли настоящей веселости. Он явно не любил, когда омеги с улицы ему дерзят. А кто это вообще любит-то? — Моя благодарность не знает границ… в пределах разумного, конечно. А теперь давай вернёмся к сути. Визитку мою ты, я смотрю, сохранил. Значит, любопытство или отчаяние взяли верх. Или и то, и другое. — Он выждал паузу, давая словам впитаться, как спирт в рану. — Про БДСМ слышал что-нибудь? Вопрос повис в воздухе, острый и голый. Итан одновременно выдохнул с облегчением, потому что тема хоть как-то структурировала этот сюрреалистичный кошмар. Его не собирались убивать здесь и сейчас. Но то, что предлагалось вместо убийства, казалось лишь другой формой унижения. — «Б» – это бондаж… — начал он механически, голос звучал чужим и слишком тихим. — Умница, — прошептал альфа, и в его глазах вспыхнул заинтересованный огонёк, будто учёный, увидевший как его эксперимент подал признак жизни. — «Д»? — Доминирование… — продолжил Итан, уже ненавидя звучание этих слов в своей усталости. Альфа медленно поднял бровь. Он наклонился вперёд, и расстояние между ними сократилось на критическую величину. Итан почувствовал его запах, зрачки чуть расширились. Это хвойный лес зимой, а кто-то развёл костёр. И запах от этого костра ветер разносит по заснеженой опушке. Вот такой запах. — Не совсем, кошечка, — поправил он мягко, но так, что спорить с этим тоном было немыслимо. — Это «дисциплина». Вообще... ты прав, немного. В некоторых вольных интерпретациях это допускается. Но я предпочитаю точность. Дисциплина... — он растянул слово, наслаждаясь каждым слогом. — это краеугольный камень. Основа, на которой держится всё остальное. Без неё бондаж – просто тесная одежда, а подчинение – страх. Понимаешь разницу? Итан не ответил, просто смотрел на него, загипнотизированный этой уверенной силой, которая даже не нуждалась в повышении голоса. Он понимал, да. Разницу между игрой и законом. Альфа откинулся назад, будто давая ему передышку, но взгляда не отпускал. — «С» и «М» оставим на потом. Для первого урока и так информации достаточно. Вопрос в другом, киса. — он снова взял свой бокал, покрутил его в длинных пальцах. — Тебе эта… дисциплина… интересна? Хочешь узнать, на что это похоже? Или тебе просто нужны деньги на новые струны? Я тебе их дам, без проблем. Но мне-то что с этого? Это была развилка, и Итан стоял на ней, чувствуя, как старый мир, с его грохочущей музыкой, дешёвой водкой и постоянным бегством, трещит по швам прямо у него за спиной. А впереди была только эта комната, этот человек и неизвестность. Он медленно кивнул. Всего один раз, но этого было достаточно. Потому что, как бы не было стыдно в этом признаться, но принять предложение было его единственным шансом поскорее вернуться к нормальной жизни, а не скитаться по мотелям. Итан не помнит когда в последний раз ел что-то, что можно было бы назвать полноценным приемом пищи. И во-вторых, странно, но в феромонах этого альфы было что-то, что заставляло успокаиваться и подчиняться ему. В голосе чувствовалась безопасность, дом. Будто бы Итан был здесь всегда, а сейчас его спрашивают хочет ли он уйти или нет. Конечно нет. И наконец, к сожалению, у него есть опыт секс-работы, так что даже если ничего не получится и это будет лишь «извращенными играми за еду», то и этот вариант его тоже вполне устраивает. Альфа улыбнулся. На этот раз уголки его губ дрогнули по-настоящему. — Отлично. Тогда начнём с правил. Коротко, потом дам тебе домашнее задание. Первое: здесь и сейчас я задаю вопросы. Ты отвечаешь честно. Второе: слово «нет» тебе недоступно. Слово «стоп» тебе недоступно. Слёзки и «Боже, умоляю, мне так больно, хватит» тебе недоступны. Последнюю фразу мужчина протянул в фальцете, драматично изображая закатывающиеся глаза и конвульсию. Не совсем театрально, но так, что это стало понятно. Это объективно забавно, когда кто-то старше пытается общаться с тобой на одном уровне, так что Итан кивнул, неосознанно подчинившись. — Обычно используется система светофора, но я человек необычный, если понимаешь о чем я. Итан снова кивнул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была ясной, знакомой, самой простой вещью в этой новой, сбивающей с толку реальности. Он без понятия, что такое система светофора и что именно он должен понимать. — Нет, не понимаешь. — он поставил бокал. — Ты должен здраво анализировать свои эмоции и чувства и в соответствии с ними реагировать. «Милосердие» – мгновенная остановка. «Чилл» – ты передаешь, что уже на грани, я готовлюсь остановиться. — Понял. Альфа задержал на нём взгляд. Молчание растянулось на три удара пульса в висках Итана. — Хм? «Понял» – это для равных, — мягко поправил. — Как думаешь, как будешь отвечать мне, когда правила ясны? Итан проглотил комок в горле. Воздух в комнате стал гуще. — Понял… сэр? — Лучше, — игриво одобрил альфа. — Гораздо лучше. «Господин» или «хозяин» тоже хорошо... Домашнее задание простое: привыкнуть к этим словам. «Милосердие». «Чилл». Пусть они станут такими же естественными, как дыхание. И ещё прочитай книжку Histoire d'O от Доминик Ори. Я попрошу тебя пересказать. Он отодвинул бокал в сторону и, не сводя с Итана глаз, потянулся к барной стойке. Он достал оттуда компактную зеркальную камеру с матовым чёрным корпусом. Объектив смотрел на Итана как тёмный, немигающий глаз. — Тебе шестнадцать, так что я просто оценю как ты смотришься, кошечка. Как Брук Шилдс, не стесняйся. — альфа поднял камеру, щелчок затвора прозвучал резко и громко в тишине. — Губы расслабь. Просто смотри сюда. Дай мне увидеть, кто пришёл ко мне сегодня. Итан застыл, пойманный в перекрестье взгляда и стекла. Его смутило это обращение. Какая ещё кошечка? Он терпеливо сидел, пока альфа медленно обходил его, делая снимки с разных ракурсов. Щелчки следовали один за другим, как удары метронома, отмечая каждый угол и тень на его лице. — Хорошо, — голос альфы звучал за его спиной, оценивающе. — Теперь убери волосы с лица. Дай мне увидеть глазки. Да, вот так. Не отводи взгляд. Ой, умница. Он сделал ещё несколько кадров крупным планом, затем опустил камеру. — Раздевайся до пояса. Медленно. Как будто ты один в своей комнате. Итан широко открыл глаза и раскраснелся, но под влиянием феромона его пальцы задрожали. Он послушно стянул сетчатую кофту через голову. Холодный воздух снова коснулся кожи, но теперь он шёл не от кондиционера, а от собственной оголённой кожи. Альфа снова поднял камеру. Объектив скользнул по линии ключиц, рёбер, пирсинга на сосках, остановился на татуировках, будто читая карту чужих потерь и бунта. — Повернись к свету. Покажи мне спину. — Щелчок. — Теперь – профиль. Подними подбородок. Выше. Ты немец что ли? — Щелчок. Итан мотнул головой. — Нет, наверное… Папа британец, мама… азиатка. Он снимал без остановки, превращая тело Итана в серию образов. Его цепляла эта хрупкость и невинность в омеге. Не в плане возраста, он словно нарочно скрывал, что осознаёт всю свою привлекательность и пользуется ей. — Мхм, — альфа наконец опустил камеру. Он подошёл вплотную, так близко, что Итан почувствовал тепло его тела. — Я вот и думаю, что ты не сильно-то и похож на Бершауэра. — Что?.. — Итану не приходилось надеялся, что ему послышалось. — Теперь джинсы и бельё. Ноги шире. Итан закрыл глаза. Спасибо, что не «трусики», но внутри бушевал хаос: стыд, ярость, холод, возбуждение, унижение, странное облегчение, что альфа перевёл тему. Он оправдал себя благодарностью за это и расстегнул джинсы, стащил их вместе с боксерами, стоя на холодном полу. Поставил ноги шире, как приказали, чувствуя, как каждое ребро паркета отпечатывается на подошвах. Альфа не сразу поднял камеру, было слышно, как его дыхание сбилось. Он обошёл его медленно, с тихим, едва слышным шуршанием шерсти по шерсти. — Повернись. — его голос охрип. Итан повернулся, подставив спину, испещрённую татуировками и старыми, еле видными шрамами. Сердце колотилось, он прикусил обе губы. Наконец услышал одобрительный выдох. — Вот это интереснее. У Бершауэра грубая кость. У тебя нет. У тебя… изящная. Ты девственник? — Нет. — Рот? Задница? — Оба нет… — Боже мой, в шестнадцать? — Я ранний цветочек. — Итан, храбрясь, поднял брови почти надменно. — Доктор Бладвуд тоже так сказал. — На колени. — Что?.. Итан на дрожащих ногах опустился на холодный паркет так быстро, что колени заныли. Он просто уже понял, что от него требуется, но вопрос вылетел раньше, чем физическое подчинение. Если бы альфа повторил, а особенно объяснил подробно, что значит «на колени», то он бы от стыда прямо на месте умер. Но он просто присел перед Итаном на корточки, камера висела на шее. Грубо взял омегу за подбородок, заставил закинуть голову наверх. — Глаза на меня. Не опускай. Ты не на исповеди. Рот открой. — он не дожидаясь подчинения просто толкается тремя пальцами внутрь. — Шире. — Мнпх... Его пальцы были тёплыми и сухими. Они не причиняли боли, но их власть была абсолютной. — Почему согласился прийти? — спросил альфа, глядя прямо в него. — Не потому, что я дал карточку. Многие её получали. Инстинкт самосохранения у нас отсутствует? Итан не ответил. Он не мог. Правда, прозвучавшая вслух, была страшнее всего, что происходило до этого. — Умница, — отпустил его подбородок и провёл большим пальцем по его нижней губе, чуть ниже пирсинга. — Когда ротик занят – не нужно разговаривать. Пальцы вышли из его рта с влажным, неприличным звуком. Итан замер, всё ещё стоя на коленях, не зная, куда деть руки. Слюна блестела на подбородке, но он не решался её вытереть. Альфа отступил на шаг, поднял камеру. Щелчок. — Так и оставайся. Руки на бёдра. Итан поднял дрожащие руки, заправил пряди за уши быстро и вернул их на бёдра, стараясь не смотреть в объектив. — В объектив, — тут же поправил альфа. — Не в пол. Не в стену. В объектив. Ты же не в церкви. Итан поднял глаза, взгляд чуть исподлобья. Линза смотрела прямо на него, чёрный зрачок, окружённый холодным металлом оправы. Хуже всего, он заметил, что горит красный огонёк – запись идёт. Он почувствовал, как кровь приливает к щекам. — Хорошо. Теперь скажи мне, что ты сейчас чувствуешь. На камеру. Громко. — Я... — Итан сглотнул. — Мне неловко. — Неловко – это не чувство, кошка. — Тогда мне стыдно, — выдавил он. — Уже ближе к правде. Хороший мальчик. И что бы ты хотел, чтобы я сделал? — голос альфы стал тише, его взгляд словно был пьяным. Неужели феромоны Итана делают с ним то же, что и его делают с Итаном? — Попроси. Смотри в камеру. Итан замер. Язык прилип к нёбу. — Я... я хочу, чтобы вы... — Чтобы я – что? — Чтобы вы... коснулись меня, сэр. — Где коснуться, кошка? Итан судорожно выдохнул. — Везде. Где захотите. Альфа шумно выдохнул. Возбуждённо точно, но трогать малолетку нельзя без трезвого обоюдного согласия. Он может и хотел бы, но такие правила. — Нет-нет... Слишком общо, давай конкретнее. — альфа опустил камеру, взял его за подбородок, заставил смотреть прямо в объектив. — Ты просишь, чтобы я трогал тебя. Где именно? Ты должен сказать. Чтобы те, кто будет это смотреть, поняли. Итан задрожал сильнее, он не хочет никаких зрителей сейчас. Это уже не похоже на секс за еду, из-за запаха это стало слишком интимным. — Пожалуйста, коснитесь моего тела, сэр... Мне холодно. Я хочу, чтобы Вы ко мне прикоснулись. Хотя бы пальцами... Куда Вам угодно. — Вставай. Итан поднялся с колен. Ноги затекли, он чуть покачнулся. Альфа не помог, хоть и чисто рефлекторно чуть наклонился к нему. Итан это заметил, чуть ухмыльнулся по-кошачьи. А альфа просто ждал, пока он выпрямится. — Развернись и наклонись вперёд. Обопрись руками о диван. Итан подчинился, хоть эта поза и была унизительной, предлагающей. Он чувствовал, как холодный воздух касается самых интимных мест, как альфа снова поднимает камеру. — Теперь разведи ягодицы. Сам. Пальцы Итана дрожали, но он подчинился. Смотрел перед собой, стараясь игнорировать смотрящий на него прицел камеры. — Что ты сейчас делаешь? — спросил альфа всё ещё шёпотом. Он словно сгорал от нетерпения, но границы не переходил. — Я... раздвигаю для Вас... — Громче. — альфа перебил его слишком громко. — Я раздвигаю для Вас ягодицы, сэр... — выговорил он, чувствуя, как слёзы снова начинают жечь глаза. — Чтобы вы могли увидеть меня... всего. И я... хочу, чтобы вы... чтобы Вы прикоснулись ко мне там. Это возможно? — Где «там»? Скажи. — Там... где я себя трогаю... Альфа хмыкнул за его спиной и потряс головой. Но это выглядело неискренне. Он не считает Итана безнадежным, наоборот. — Ты во что играешь, Итан Бершауэр? Часть тела мне назови. — он промурлыкал. — Задница, — выпалил Итан, и это было первое, что он сказал без запинки. — Повернись обратно, ходячая катастрофа. Лицом ко мне, руки за голову. Итан развернулся, сцепил пальцы на затылке, чувствуя, как эта поза раскрывает его ещё больше – рёбра, живот, пах. Беззащитно. Целиком раскрывает. Он прикусил губу и сам стал пялиться на себя снизу вниз. Альфа вдруг протянул руку и провёл костяшками пальцев по ключице Итана, вниз, к груди, едва касаясь. Итан вздрогнул и издал тихий, сдавленный звук. — Скажи, что ты сейчас чувствуешь. — он прошептал томно. — Я чувствую ваши пальцы, — прошептал Итан в ответ, полностью включившись в игру. — Они тёплые. У меня... мурашки по всему телу. Я хочу, чтобы вы не останавливались. Пожалуйста, ещё. Хотя бы... хотя бы здесь. — он коснулся собственной груди, провёл по соскам, зажмурился. — Или здесь. — ладонь скользнула вниз, по животу, и замерла у паха. — Убери-ка руку. — приказал альфа. Итан послушался мгновенно. — Вот здесь... ты не трогаешь себя вообще. Сзади – без разрешения не трогаешь. Согласен? — Мхм... — Мхм? — Д-да, понял, сэр. Альфа снова поднял камеру. Итан тут же поднял глаза на чёрный зрачок линзы. Страх странным образом уступает место чему-то другому. Чему-то пьянящему. — Я хочу, чтобы вы ко мне прикоснулись, — начал он медленно, чеканя каждое слово. — Я хочу, чтобы ваши руки были везде. На моих плечах, на спине, на бёдрах. Я хочу, чтобы вы сжали меня – не жалея, до синяков. Чтобы потом я посмотрел в зеркало и вспомнил, где были ваши пальцы. Я хочу, чтобы вы не спрашивали разрешения. Чтобы вы просто брали, что хотите. Я... хочу принадлежать вам. Чтобы вы делали со мной всё, что посчитаете нужным. Альфа опустил камеру удивлённо и молчал долго. Это попало в точку, но звучало слишком профессионально. Он нахмурился в неприятных сомнениях. Нет, все должно быть в порядке. Результаты анализов Итана пришли хорошими, он здоров. Значит... все шестнадцатилетние сейчас такие? Такое и самый придирчивый судья посчитал бы за провокацию. Какая ещё провокация? Это мольба, как у течной омеги. Потом альфа кивнул каким-то своим мыслям и бросил: — Одевайся. Итан стоял, всё ещё дрожа и задыхаясь. Его пальцы не слушались, когда он натягивал джинсы. Он чувствовал себя так, будто его только что вывернули наизнанку, а альфа тем временем перелистывал снимки и записи на экране камеры чуть поодаль. Дождался, пока Итан выровняет дыхание. — Меня зовут Калеб Хоукинс, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Можешь идти. Твой аванс – в конверте на столе. Это не оплата, просто пособие на гардероб. Не потрать его на дурь. Мне нужен ты относительно живым. Будешь нетрезвый – выпорю. Я серьёзно. Итан взял конверт, не глядя на сумму, и почти выбежал из комнаты и особняка на ватных ногах. Хоукинс? Твою мать...