Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, январь 2038.

Эхо Норфолк. Каспиан Бладвуд.

Личные записи.

Это снова я. Звонить ему было идиотской затеей. Очевидно же, что трубку сбросят. Прошёл месяц с тех пор, как эти… видения стали приходить ко мне. И в своей непонятно откуда взявшейся уверенности я почему-то решил, что старшим ребёнком Хоукинсов был Каспиан. Блестящая дедукция. Я просто гений. Я думал так всегда, потому что в этой семье существовала некоторая закономерность. Недолгий, по-дилетантски топорный сёрфинг в сети подтвердил лля меня эту забавную деталь. Калеб Льюис Хоукинс, отец его – Кристиан Александр Хоукинс, основатель Gnosys Industries. И его дед – военный Чарльз Хоукинс, чьё второе имя я не нашёл. Видишь закономерность? Все начинаются с «С». По всем правилам здравого смысла следующим должен быть Каспиан Бьорн Хоукинс. И всё для того, чтобы такой шибко умный, как я, запутался в простейшей генеалогии и принял омегу с сестрой близняшкой за наследника. И удивительным образом я вообще забыл про Сорена, кому сейчас и принадлежит эта многомиллиардная контора. Спойлер: их первый ребёнок – даже не Сорен. Кто мог знать, что миллениальное поколение Хоукисов решит эту систему сломать и старшим ребёнком родить дочь. Насчёт моих отношений с Рэйвеном. Они стали… прохладными. Я пытался задавать вопросы о его семье. Мне, как его альфе, это интересно и должно быть доступно. Вопросы мягкие, косвенные, такие осторожные, будто разминирую поле. Но он либо уходит в молчание, либо выдаёт набор гладких, заученных фраз: «гениальный директор», «гениальный музыкант». Спасибо, дорогой, но я и сам могу Википедию почитать. Он устал мне отвечать, да, я знаю. Но иногда мне кажется, что он делает это нарочно. Будто состоит в тихом сговоре с этим беспокойным духом, который является мне по ночам. Будто мой бред, моя одержимость призраком его мамки — это часть какого-то извращенного спектакля, в котором Рэйвен… вроде посредника. Боже. У меня дрожат руки. Я разговариваю с дневником, как с исповедником. А потом трахаю галлюцинацию в собственной постели и подозреваю в этом мужа. Хуже, я трахаю галлюцинацию в виде мертвой матери собственного мужа в собственной постели и подозреваю в этом собственного мужа. Я больной. И самое чудовищное – часть меня уже смирилась с этим. Другая часть – та, что всё ещё историк и ищет правду – лихорадочно ищет в этом безумии хоть какую-нибудь систему. Но я уже перестал писать статью. Это вещественное подтверждение того, что мёртвый омега мешает моей жизни. А я живой, это нечестно. Ключ должен быть. Иначе зачем всё это? Иначе… зачем он выбрал именно меня? В общем, сегодняшней ночью я начал искать другие источники связи. Хоть Каспиан и не оказался ни первым ребенком, ни альфой вовсе, я решил все же звонить по его номеру до тех пор, пока трубку не возьмут. Потому что нашёл я только его номер. И спустя два часа трубку наконец взяли. — Бладвуд. Я почти поперхнулся, услышав рандомную фамилию. Попал не туда? — Каспиан Бладвуд. Говорите быстрее, у меня ребенок. — Каспиан? Вы сменили фамилию? Ах, это... Эхо Норфолк, я... — я старательно перебирал какие-то бумажки на столе, словно изображая усердную работу. Не знаю почему, но голос старшего, пусть и омеги с ребенкой, который меня почти отчитывает одним лишь тоном, заставил меня смущаться. — Я веду расследование. Зачем я это сказал? Зачем, зачем, зачем... Кто так делает? Отлично, теперь в его глазах я – сталкер. Просто замечательно. Мог представиться законным супругом его брата и не выебываться, но моя любимая аффирмация и стала меня топить. — Типа? — я готов поклясться, что услышал, как Каспиан цокает языком. Но его голос смягчился после того, как я услышал довольное бульканье младенца на фоне, видимо, кто-то повернулся поудобнее и успокоился. — Мистер Норфолк, вы знаете, который час? И я боюсь, во мне отсутствует какая-либо информация по какому-либо делу. До свид... — Это касается ваших родителей. — выпалил быстро, зато трубку никто не сбросил. В ответ была лишь внимательно слушающая тишина. Даже малыш на фоне замолчал. — В 2026 году они погибли при невыясненных обстоятельствах. Вы что-нибудь знаете? Хотя бы немного... — Нет... — голос Каспиана дрогнул, стал почти обиженным. Он выдавливал слова сквозь зубы, словно оттачивал давно заученную речь. — Когда они погибли, мне было пятнадцать. И, слава богу, что погибли. Они были... просто грязью... Он замолчал. В тишине послышался резкий, нервный вдох. Наверно, он там, на другом конце провода, измученно провёл рукой по лицу. — Ещё в школе я стал встречаться с моим будущим мужем. Он был сыном... их друзей. Но хотя бы из нормальной семьи. Врачей, а не этих... Слово застряло в горле. Не «монстров», не «уродов». Что-то невысказанное, тяжёлое, но явно зацепившееся за память. Я услышал, как он сглотнул, пытаясь прочистить внезапно сдавшееся горло.

***

Запах жжёного масла и паприки. Полутьма спальни, разорванная мерцанием телевизора. На экране танцуют нелепые разноцветные фигурки. Он, пятилетний, прижавшись к чьему-то худому, тёплому боку, заворожённо наблюдает, как длинные, тонкие пальцы с чёрным лаком ловко ломают сухие спагетти и бросают их в кипящее масло на электроплитке, притащенной прямо в комнату. «Смотри, Кас, – шепчет над ухом теплый и нежный, почти женский голос, – сейчас они станут золотыми». В эти моменты становилось особенно спокойно, когда мама говорил. Каспиан никогда не знал, намеренно он это делал или нет. Но Итан всегда выпускал успокаивающие феромоны рядом с детками. Сладость, словно в булочной из сна, а потом тонкий полутон мяты. Треск, брызги, смех, который он пытается подавить в подушку. Потом они едят эти странные, маслянистые «чипсы» прямо с бумажного полотенца, пальцы становятся липкими. Дверь приоткрывается, а в проёме – высокая, недовольная тень. Они с мамой замирают, как школьники на шалости. Тень подходит, молча берёт со стола ещё тёплую «чипсину», откусывает. Лицо скривилось, будто от вкуса лимона. «Отвратительно, – говорит глухой, ровный голос, но в уголках глаз едва уловимые лучики улыбки, с трудом сдерживающие смех. – Это кулинарное преступление! Кас, ты преступник?». И он садится в ногах кровати, открывает толстенный том какой-то книги про деньги, игнорируя их сдавленный смешок. В комнате теперь три человека, тишина, нарушаемая только хрустом самодельных чипсов, бубнёжом старых мультиков и тихим шелестом страниц. Родители всегда оба много курили. Но никотин от их кожи не раздражал, а казался самым спокойным в мире. Будто можно было уснуть в ту же секунду, когда их запахи рядом. Даже если течка, даже если грозит опасность. Но когда они рядом... это значило, что его никогда никто не тронет. И Каспиан перед сном спрашивает, не разлюбят ли его при появлении нового малыша, а Итан целует его в носик со словами: «Ты самый особенный котенок». Это было безопасно. Это были мама и папа.

***

— Отец... — голос Каспиана вернулся, сорванный, мокрый. Он откашлялся, но это не помогло. — Отец просто не принял моего мужа тогда... Мы... мы громко... — короткий смешок. — Любили друг друга громко... на всех поверхностях дома. А для отца это было... Он стал ко мне холоден. Или мне так казалось. Сами представьте. Не знаю, не хочу думать об этом. Я почти слышал, как он вытирает лицо рукавом, слышал этот непрофессиональный, даже детский шорох ткани о кожу щеки. Да и представлять, как кто-то в будущем будет ебать моих дочерей, мне не хотелось. — Поэтому несколько месяцев до их... до того, что случилось... я ушёл. — пауза стала плотной, непробиваемой. — И на похороны не пошёл. Не смог просто. Я почему-то... был сильно обижен на них. Последняя фраза прозвучала как сломанный, стыдливый шёпот, хотя задумывалась по-омежьи гордо. Признание не в силе, а в слабости. В том, что даже ненависть имеет предел, за которым начинается просто невыносимое, оглушающее ничто. — Просто я еще и узнал одну подробность. Родители моего мужа давно были знакомы с ними, по сути были единственными, кто знали, что... Ну, обещай, что не скажешь никому. Внутри меня что-то ёкнуло. Не сочувствие, а глухое, брезгливое раздражение. Картина возникла сама собой: измождённый омега с перекошенным лицом, молочные пятна на халате, детский плач, беспорядок. Кормящая мать в истерике. Клише в плохо прописанной мелодраме. Мысль пронеслась стереотипная, уродливая и успокаивающе простая: «Боже. Как типично. Омега, гормоны, недосып, ребёнок на руках. Что я, собственно, ожидал услышать? Разумный диалог? Что я такого спросил, чтобы рыдать?» Я потёр переносицу, чувствуя, как профессиональное любопытство борется во мне со снобизмом. Мне было неприятно. Не от чужих слёз точно, а от всей этой нефильтрованной биологической драмы, в которую меня втянули. Мне претит этот шум, этот хаос. — Любая информация полезна, Каспиан. Каспиан выдохнул, сказал почти шёпотом: — Они были извращенцами. Типа, садомазо извращенцами. Для меня стыд – сама возможность того, что я и моя сестра-близняшка Офелия могли быть рождены в подобном грехе... А вы знаете, насколько высоки шансы, Мистер Норфолк? Почти сотня процентов... Я поднял брови. Ну, строго говоря, это ведь не грех... Нормальные развлечения в браке, который длился почти двадцать лет. Один из самых крепких во всей индустрии, кстати. На чём-то ведь он в конце концов держался. Современники говорили, что они ссорились как собаки, сорвавшиеся с цепей. Тогда, получается, мирились в постели? Я сделал голос намеренно чуть мягче, почти игривым. Потому что Каспиан звучит как традиционный омега, который вряд ли вообще считает пристойным говорить с чужим, тем более незнакомым альфой. — А можешь дать мне номер своего мужа, мм? Он, кажется, знает много подробностей. Я никому не скажу, не переживай. Трубку сбросили, значит не угадал. Сейчас я, по крайней мере, убедился в том, что Итан действительно на интервью лишь выдавливал голос. У обоих его сыновей-омег – у моего Рэйвена и Каспиана – не было ни одной такой театрально приглушенной нотки, хоть отдаленно напоминавшей бы Итана.

***

Каспиан почти бросил телефон на тумбочку. Секунда тишины, потом другая. Его феромоны с запахом лимонного пирога стали совсем кислыми и приобрели какую-то металлическую ноту. В горле стоял ком, горячий и неудобный. Рождённый всего месяц назад малыш, тринадцатый ребенок у Каспиана, почувствовал сдвиг в атмосфере, в самом воздухе, который стал густым от материнской тоски. Он истошно закричал, требуя, чтобы мама успокоился, прижался, лёг рядом, стал опять тем безопасным островом тепла и молока. Каспиан даже не обернулся на этот визг. Он облокотился ладонями на тумбу, вжав лоб в прохладное стекло. Его тело содрогалось мелкой, неконтролируемой дрожью от того, что внутри всё разрывалось на части. Ему самому отчаянно хотелось, чтобы его мама просто пришел и лёг с ним рядом. Не этот призрачный, осуждаемый им «извращенец», а тот – с длинными волосами, пахнущий лаком для ногтей, сигаретами и этой приторной ванилью, тот, чьи тонкие руки могли одним движением разогнать любой ночной кошмар. В голове, сквозь белый шум паники и детского плача, пронеслась и застряла, как заноза, строчка одной из старых лиричных песен Dreamcatcher. Гитара на записи принадлежала Итану. А голос Аскерота, хриплый шёпот полный отчаяния, накладывался поверх. «Hey! Come out and play with us... mum?» Итану на той записи навсегда двадцать два, а Каспиану просто два. И его смех в конце трека, после того как слишком резко заглушил звук ладонью, сорвавшийся, смущённый, живой. Слёзы хлынули внезапно и тихо. Молчаливый поток, который нельзя было остановить. Они катились по щекам и капали на стекло тумбочки, оставляя мокрые, искрящиеся следы. Он плакал не из-за звонка этого наглого альфы, который толком и не представился, а от яростной, детской обиды, которая копилась годами. Потому что ненавидел их за то, что они ушли и оставили его одного в этом мире, где он теперь сам был мамой, но до сих пор, в самой тёмной части души, оставался тем самым мальчиком, который жаждал, чтобы его родители «просто вышли поиграть» с ним, Сореном, Делорой и Офелией, когда их было всего шестеро в их огромном, будто сказочном, домике. Он плакал, потому что в его памяти навсегда запечатлелись две правды, которые не могли сосуществовать, и от этого разрыва болела голова. Правда номер один: отец-маньяк, мать-фрик, грязь, стыд. Правда номер два: тёплый бок в полутьме, хруст самодельных чипсов, смех, подавленный в подушку, и голос, шепчущий: «Ты самый особенный котёнок». Малыш заходился в крике, требуя своего. Каспиан вытер лицо тыльной стороной ладони, оставив на коже солёные, липкие дорожки. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь втянуть в себя тот старый, сладкий запах жареного теста и безопасности. Но в ноздри бил только металлический привкус собственной слюны. – Мам, — он говорит сам с собой с той ясностью, которая приходит на грани истерики, — я так устал тебя ненавидеть. Просто… пожалуйста. Почему ты не мог быть нормальным? Ради нас, хотя бы... Но в комнате не было никого, кроме него и его плачущего, бесконечно нуждающегося в нём самого сына. Цепочка повторялась. Он сам теперь был тем, к кому взывали в темноте. И от этого осознания стало ещё больнее, ещё пустее. Он повернулся, наконец, к кроватке, и его руки, сами по себе, потянулись к ребёнку – единственному существу, которое он ещё мог попытаться уберечь от этой унаследованной, разъедающей душу тоски.