Биастофилия: Формула фатальной связи

Март 2007. Особняк Хоукинс. 6:47 утра.

Дверь в гостевую спальню открылась беззвучно и Калеб вышел из неё, поправляя манжет дорогой рубашки, надетой накануне. Его движения были точными, без следов усталости – лишь лёгкая расслабленность в мышцах плеч как знак качественно проведённой ночи. Вслед за ним, почти крадучись, появился молодой омега – стройный, с аккуратно уложенными светлыми волосами и слегка опущенными глазами. Визуально старше Итана, но того же типажа. То есть, чего-то одинакового в их чертах мало, но общая картина складывается примерно похожая. На нём была одежда Калеба, явно великоватая. Он выглядел одновременно утомлённым и собранным. — Машину вызовут к воротам через десять минут, не заблудись, — сказал Калеб, не оборачиваясь, идя к лестнице. Голос был ровным, деловым. — На кухне есть кофе. Не трогай эспрессо-машину, не справишься. — Спасибо, сэр, — тихо отозвался парень, застенчиво поправляя рукав рубашки, от которого пахло феромоном. Не грязным, но идентифицировать вот так с ходу не получится. Калеб кивнул, уже спускаясь в холл. Его взгляд машинально скользнул по безупречному порядку, и тут же наткнулся на нарушителя этого порядка. Нельзя сказать, что он зациклен на чистоте. Нет, он просто любит её и может её себе обеспечить. Калеб недовольно провел рукой по своей шее. Итан сидел на нижней ступеньке винтовой лестницы, ведущей на второй этаж зимнего сада по другую сторону этой стены. Он босой, в чёрных, слишком больших для него спортивных штанах и растянутой футболке. Итан крепко сжимает в руках кружку, которая не прекращает дымиться. Выглядит аппетитно. Его поза – подбородок на коленях, обхваченных руками, – казалась закрытой, но лицо, когда он поднял глаза, было спокойным. Лишь легкая бледность и едва заметные тени под глазами выдавали утреннюю тошноту. – Дотрахался? Он миленький, – Итан спросил мягко, но настолько прямолинейно, что становилось тошно. Их взгляды встретились. Калеб замедлил шаг, его глаза провели моментальную диагностику: бледность, животик ещё почти незаметный, но Калеб уже знал, отсутствие агрессивной ревности или слёз. Хорошо. — Ты не в своей комнате, — прошипел Калеб, замирая в паре метров от него. На новость о беременности Калеб отреагировал не самым радостным образом. Но он тогда без промедления разрешил, или скорее приказал, чтобы Итан поселился у него. Калеб объективно понимал, что Итан в жизни на аборт не пойдет, у мальчика сейчас лучшая жизнь начинается. У них есть деньги, но всё же это нарушение закона, да и альфа бы сам себе этого никогда не простил. Не снова... Поэтому Итан жил с недавних пор в особняке тоже, хоть из-за беременности их сессии, к сожалению, прекратились. Он тут по сути как паразит, но Итан старается не сильно мешать и редко высовывается из гостевой спальни. Максимум, чтобы сходить в ванную или поесть. — Она пахла твоим потным сабом, меня тошнит. — парировал Итан, его голос был хрипловатым от молчания и, возможно, от тошноты. Итан принимает правила игры, Калеб изначально сказал, что не собирается бросать свою гедонистическую жизнь ради рандомного омеги. — И окно там не открывается, я задыхаюсь. Калеб молча принял это объяснение, дальше давить не стал. Его взгляд скользнул наверх, где в дверном проёме гостевой всё ещё виднелась нерешительная фигура. Альфа едва заметно, но властно махнул рукой в сторону кухни. Фигура послушно исчезла. — Тебе нужно есть, — сказал Калеб, возвращая внимание к Итану. — Белковый омлет. Не обсуждается. Итан сделал маленький глоток из кружки, сморщился. — Пытаюсь, честно. Чай с имбирём. Меня даже от обычной воды рвёт... Калеб кивнул, его мысли уже переключались на предстоящий день. Он подошёл ближе, и теперь между ними оставался лишь шаг. От Итана помимо феромона пахло тем же имбирём, мятной зубной пастой и чем-то молочным. Довольно приятно пахнет, но скрыть невозможно. — Сегодня в четыре, — произнёс Калеб, следя за его реакцией. — Мои родители. Кристиан и Мэри Хоукинс. Итан медленно моргнул. Ни страха, ни паники. Лёгкая усталая насмешка тронула уголок его губ. — О, встреча с легендами. Мне надеть что-то, закрывающее тату? Или пусть оценят дикаря, которого ты оплодотворил, в полной мере? — Надень чёрное, — отрезал Калеб, игнорируя колкость. Его взгляд упал на выбивающийся из-под футболки край татуировки на ключице. — Свитер. И те серые джинсы, которые я тебе купил. Это не гала, но выгляди… приемлемо. Калеб не сказал «прилично» или «достойно». Достаточно хорошо, чтобы не дать повода для лишних вопросов, но не настолько, чтобы Итан чувствовал себя переодетым в чужую кожу. Но всё же основной целью был не комфорт омеги, просто это делало выше вероятность принятия этой омеги его родителями. — Приемлемо, — без выражения повторил Итан. Он отставил кружку и с лёгким стоном выпрямился, положив ладонь на едва округлившийся низ живота. Калеб наблюдал за этим инстинктивным жестом. В его глазах что-то щелкнуло. Его беременный омега. Его ответственность. Его грядущая головная боль в лице родителей. Он выдохнул и кивнул. — Именно так. Буду в кабинете до трёх, — сказал он, уже отворачиваясь, его тон снова стал деловым и отстранённым. — Приведи себя в порядок. И поешь, ради бога... Выглядишь, словно я тебя в заложниках держу. Он сделал шаг по направлению к кабинету, но на секунду задержался. — И, Итан? — он обернулся и хлопнул ладонями, привлекая внимание. — Молчи, если спрашивают не тебя. Уважительно кивай отцу. Матери можешь попытаться улыбнуться, если не будет похоже на спазм лица. Никаких подробностей. Им мало интересна музыка, которую ты делаешь. Итан держал его взгляд. В его тёмных глазах не было ни покорности, ни бунта. Он устало прислонился щекой к перилам. — Я всегда тихий и вежливый, сэр, — тихо сказал он. — У меня аристократическое воспитание. Уголок рта Калеба дёрнулся в краткой вспышке уважения. – Буду надеяться. – снова кивнул и, наконец, повернулся, чтобы уйти, оставив Итана сидеть на ступеньках в лучах утреннего солнца, которое уже нагревало следы ночной влаги на паркете – следы, оставленные чужими, более послушными ногами. Его саб на кухне допивал кофе, а его беременный омега разминал поясницу, готовясь к встрече с миром, который хотел его видеть лишь удобной картинкой. Калеб шёл в кабинет, где его ждали графики, отчёты и спокойная, предсказуемая власть над цифрами. На данный момент все части его жизни были на своих местах.

***

К четырём ровно на гравийной подъездной дорожке замер чёрный Bentley Mulsanne водительского поколения – автомобиль отца. Двигатель смолк, но инерция величия, казалось, ещё вибрировала в воздухе. Непонятный очередной саб уже уехал к себе домой, оставив наедине Калеба и Итана. Первой появилась Мэри Хоукинс. Она вышла из машины с отрепетированной небрежностью, как будто её каблуки сами по себе знали каждую песчинку гравия. Торопясь, будто вслепую. Скорее всего, так и было. Все таки это их родовое поместье и лишь пару лет назад они съехали, как Калеб рассказывал. На ней был кремовый костюм Шанель, идеально сидящий на её сохранившейся модельной фигуре, и огромные тёмные очки, которые она сняла, оглядывая фасад осуждающе-восторженным взглядом, будто оценивая конкурента на подиуме. Запах, как лаванда и канифоль, показался Итану знакомым и приятным. — Боже мой, Калеб, ты так и не пересадил эти рододендроны? Они кричат девяностые, дорогой. Действительно кричат! — её голос, по-безумному звонкий, настиг Калеба, который вышел встречать их на ступени прежде, чем она добралась до двери. За ней, тяжелее и солиднее, поднялся Кристиан Хоукинс. Запах можжевеловых ягод, для альфы необычно сладкий. Он показался Итану похожим на молодого герцога. Его острый взгляд, как у хищной птицы, сразу отыскал сына, проигнорировав всё остальное. — Показывай живность, — проворчал он игриво вместо приветствия, хлопая Калеба по плечу так, что тот едва заметно качнулся. — Музыкант, говоришь? В холле пахло свежим кофе, лимонами и напряжением. Калеб, с каменным лицом, провёл их в гостиную. Он отступил в сторону, чтобы родители внимательно разглядели омегу. — Мам. Пап. Это Итан Бершауэр. Омега стоял у камина, положив руку на мраморную полку. Он послушно последовал инструкциям: чёрный свитер с высоким воротом, серые джинсы на низкой посадке. Не рваные и слава богу. Визит родителей Калеба не был сюрпризом, но конкретно в эту секунду увидеть их было неожиданно. Итан медленно обернулся. — О. Мой. Бог. — Мэри замерла на пороге, прижала руку к груди. Её глаза, широко раскрытые, пробежались по Итану с ног до головы, задержавшись на чуть смущённом лице. — Калеб, он же ребёнок. Совсем ребёнок! Но такой… гипнотический. Как та итальянская актриса, что играла наркоманку в том фильме, помнишь, Кристиан? Такая же трагичная аура. Миссис Хоукинс ринулась вперёд, игнорируя пространство личных границ, и схватила его за подбородок. Аккуратно, но твёрдо она повернула его лицо к свету. Итан закусил нижнюю губу и подчинился, глядя в потолок. Он подумал, что Мэри какая-то странная, будто на сильных успокоительных. Летящая. — Смотри, какие реснички. И кожа… о, кожа хорошая. Ты пользуешься сывороткой, милый? — она ткнула его пальцем в щёку и провела им вниз до подбородка, натягивая кожу. — Я пришлю тебе свою. Беременность – это стресс для эпидермиса в том числе, а такое нельзя запускать. Итан позволил ей повертеть своё лицо в стороны и тихо кивал на её поток мышления. На долю секунды его взгляд встречался со взглядом Калеба, в нём было предупреждение. — Хорошенький... Но что с тобой будет к моему возрасту? Или лет через десять? Не могу сказать... — Спасибо, миссис Хоукинс, — тихо сказал он. — Я… попробую не состариться быстро. — Мэри, любовь, — поправила она, похлопав его мягко по щеке. — Я даже представить не могу, что скажет Маргарет Пемброук! Её сын женился на этой… бетке из конюшни, а мой обрюхатил лицо героинового шика. От зависти умрёт! Ça fait tellement longtemps que je n'ai pas vu un oméga mâle... Итан едва заметно нахмурился от внезапного французского. Ему стало абсолютно понятно, что Мэри лишь притворяется аристократкой, а выросла точно не среди подобных людей. Французский язык, вставленный не к месту, это ведь такой моветон... Настоящие леди из старых семей, которых он знал, позволяли себе «oh, mon Dieu» лишь в минуты крайнего волнения, а уж фразу про омега-самцов в приличном обществе не произнесли бы даже по-английски. Мэри же бросала галлицизмы так, будто читала сценарий к третьесортной комедии, где француженок играют актрисы из Эссекса. Кристиан тем временем обошёл Итана кругом, изучая его, как объект совершенно неодушевленный. Как покупку вроде дорогую, но до жути спорную. — Худой, действительно, — констатировал он, обращаясь к Калебу, будто Итана не было в комнате. — Бёдра узкие. Нормального количества наследников мне ждать не стоит? Надеюсь, он хотя бы не такой тупой, как те модельки, которых ты обычно в дом тащишь. — Итан – гениальный музыкант, — сухо вставил Калеб, останавливаясь рядом, создавая невидимый барьер между отцом и омегой. Итан вдруг повернул взгляд на дверь, кончик носа покрылся румянцем. — Я предлагаю ему оплатить учебу в Королевской академии музыки, а он отказывается и говорит, мол, поступит или своими силами, или никак... И его здоровье под наблюдением лучшего омеголога. — Омегологи... — фыркнул Кристиан, опускаясь в кресло и принимая бокал виски, который ему тут же подал слуга. — Кучка паникёров, которые выдумывают болезни, чтобы содрать с таких, как ты, деньги. Я не про то, что в моё время омеги рожали в поле и через час шли дальше жать, хотя действительно так и было... Но ты вообще видел, как их на работу нанимают? Достаточно не начинать собеседование с фразы «Я пришёл сюда чтобы трогать задницы и мне платили» и у тебя даже документы об образовании не попросят... Калеб цокнул языком, но кивнул: — Да, пап, есть проблема. Но конкретно в этом омегологе я уверен. Взгляд самого старшего Хоукинса, как буравчик, вернулся к Итану. — Ты, мистер Бершауэр. Говорят, ты крутишься с этими… раскрашенными уродцами. Это прекратится, теперь ты лицо семьи. Я не позволю писать свою фамилию на рекламных вывесках около какого-нибудь притона. Итан мило улыбнулся, не отводя взгляда в сторону. — Моя группа – моя профессия, сэр. Спасибо, но я не планировал бросать её. Как и вы, вы же не бросаете супервизию над Gnosys Industries... даже когда ушли с поста генерального директора. В комнате повисла тишина, только часы тикают и тихий шум с этажа для персонала доносится. Мэри замерла с полуулыбкой. Калеб напрягся, готовясь вмешаться. Кристиан медленно поставил бокал и его глаза угрожающе сузились. — Gnosys Industries, — произнёс он с ледяным спокойствием, в котором была смертельная опасность, — это империя, которую я построил из ничего. Она держится на дисциплине, порядке и уважении к иерархии. Ты, мальчик, сейчас находишься на самой нижней ступени этой иерархии. Твоя «профессия» на дальнейшую жизнь – рожать здоровых альфа-наследника для моего сына. Всё остальное – блажь, которую мы терпим, пока она не угрожает репутации. Ты понял меня, или мне нужно объяснить на языке, доступном твоему панковскому уму? Итан скрипнул зубами и почти закатил глаза, но во время сдержался. — Я не панк, мистер Хоукинс. Калеб шагнул вперёд. — Отец. Итан. Достаточно. Его физическое состояние – мой приоритет. Остальное – моя ответственность. Если он хочет, пусть играет в группе, тебе жалко что ли? Пусть развлекается. — Твоя ответственность? — Кристиан усмехнулся, не сводя глаз с Итана. — Твоя ответственность была не наделать детей от первого попавшегося мятежного подростка. Но раз уж так вышло… — он махнул рукой. — Ладно, пусть. До первого же публичного скандала. Калеб, ты знаешь, что я не шучу. Вечно ты стараешься найти мне новых проблем. Как мы эту брюхатую малолетку вообще объясним газетам? Мэри, почувствовав, что атмосфера становится уж слишком обострённой и хлопнула в ладоши. — Оставьте бедного мальчика в покое, он же на ногах еле стоит! Итан, дорогой, я привезла тебе потрясающий лимонный торт от кондитера принца Уильяма. Пойдём на кухню, попробуем, а эти два ворчуна пусть говорят о... — она закатила глаза, заставив Итана удивиться от подобного неприличия. — ...своих деньгах, наверно. Она взяла Итана под руку, увлекая за собой, говоря без остановки о том, как ужасна дорожная еда и как очаровательно смотрится на нём этот свитер. Итан позволил себя увести, бросив последний короткий взгляд через плечо. Не на Кристиана, а на Калеба. Он не был уверен почему, но надеялся, что тем, кто уведёт его в другую комнату и вернёт душевный покой, будет Калеб, а не его мама. Кристиан, проводив их взглядом, хмыкнул и допил виски. — Ну что, сын? Будешь учить меня, как управлять Gnosys? Или сначала научишься управлять своим собственным членом? Калеб дождался исчезновения омег в дверном проходе и только тогда его взгляд прилип к этому дверному проходу. Он медленно выдохнул. — Пытаешься унизить меня? Дёшево. Давай начнём с отчётов за квартал, отец. В кабинете. В кулаке, спрятанном в кармане брюк, белые костяшки пальцев говорили о том, что вся его твёрдость была напускной. Части его жизни, которые он расставил по местам утром, начали сдвигаться. И самая хрупкая из этих частей теперь одиноко слушала на кухне болтовню его матери, усваивая первые, самые жёсткие уроки о том, что значит быть Хоукинсом.

***

Дубовые панели кабинета поглощали звук, превращая голоса в приглушённые, значительные вибрации. Кристиан развалился в кожаном кресле напротив камина, раскуривая сигару, дым от которой тянулся к потолку, словно сигнальный дым старых племён. Отчёты лежали нетронутыми на столе. Настоящая повестка дня витала в воздухе, более острая, чем цифры прибыли. — Скажи честно, — начал Кристиан, не глядя на сына, а изучая кончик сигары. — Ты знал, кто он, когда в первый раз его к себе привёл? Калеб встал у окна спиной к свету, медленно повернулся. Его лицо было в тени, но напряжение в скулах выдавало его. — Знал. Кристиан выдал короткий, хриплый звук, нечто среднее между кашлем и смехом. — И всё равно ввязался. Не просто ввязался — втрахал в него ребенка, как гвоздь в стену. Интересно… — он посмотрел на Калеба сквозь дым. — Бершауэр десятилетиями строил из себя аристократа от искусства. Его фамилия – синоним хорошего вкуса. А его второй сын… — Кристиан сделал театральную паузу, напоминающую речь обсуждаемого человека. — …сейчас носит в животе моего наследника. Есть в этом какая-то… божественная насмешка. Он не улыбался, но в складках вокруг его глаз плескалось беззвучное веселье акулы, учуявшей в воде кровь конкурента. Было глупо спорить о том, что эти две семьи вели холодную войну, основными вопросами которой были мораль и цинизм. — Сферы разные, — холодно заметил Калеб, отходя от окна. — Он делает музыку, отец. Воюй на своей территории – биотехнологии. Какая уже разница? — Влияние, Калеб, измеряется не сферами, а страхом, — отрезал Кристиан, стряхивая пепел. — Деньги пахнут одинаково, а страх пахнет особенно ярко. И сейчас Аристарх Бершауэр, должно быть, почуял этот запах. Страх за своё наследие. Первый же ребёнок... — он жестом показал беременный живот. — ...станет атомной бомбой, сброшенной на общественность. Потому что ни моё, ни Бершауэровское мировоззрение не могут сочетаться в одном человеке. Калеб подошёл к бару, налил себе воды, делая паузу, чтобы снова обрести контроль над своими мыслями и найти слова, полходящие для ответа. Особенно мысль о том, что Итан стал неосознанным орудием в этой старой войне, вызывала в нём тихую ярость, которая бесполезна, ведь отец говорил на языке фактов. И он не мог сказать, почему ему не всё равно. — Чего ты хочешь? — спросил Калеб, поставив стакан на рабочий стол. — Ну, информации. — просто сказал Кристиан. Даже по-детски как-то. — У Аристарха всегда были тёмные дела. Он честно не играл: бордели, отмывание денег, взятки, связи с людьми, чьи имена даже я не решаюсь произносить вслух. Итан может быть сколько угодно привлекательным омегой с тугой дыркой, но... — он жестом показал в сторону кухни. — ...в его голове есть кое-что более ценное. Память и информация. Он откинулся в кресле, сводя концы логической цепочки. — Твой омега – единственный, кто вышел из той системы живым и в здравом. Вытяни из него подробности. О методах отца, о его связях, о том, как он убирал неудобных людей. Всё, что может пригодиться. Калеб замер. В его глазах вспыхнула вспышка первозданного протеста против того, чтобы использовать своего омегу и его боль, как разменную монету. Если Итан молчит об этом – значит есть причина. Нельзя просто выпытывать из него информацию. — Он не инструмент для сбора информации. — Он твой. — закончил за него Кристиан без всякой иронии. — Именно поэтому это твоя работа. И именно поэтому ты это сделаешь. Не как следователь, а как будущий муж... как альфа, в конце концов. Заставь его захотеть тебе рассказать. Калеб смотрел на отца, и в этом взгляде бушевала война: между семейным долгом, прагматизмом хищника и ещё не до конца осознанным инстинктом – защищать омегу. — Он не захочет говорить, — наконец произнёс Калеб, полностью уверенный в этом. — Тогда найди другой ключ, — невозмутимо парировал Кристиан. — Ты разбираешься в голоде, в страхе, в потребности быть нужным. Используй это ради того, чтобы обезопасить себя и... его самого. Пока Аристарх дышит, он представляет угрозу. Для Gnosys и твоей игрушки. Он прокашлялся и поднялся, тяжело опираясь на подлокотники. Дело было сделано, приказ отдан. Проходя к выходу, он остановился ненадолго у стола. — Как минимум убеди его взять нашу фамилию. Калеб остался один в кабинете, наполненном запахом отца и тяжестью нового долга. Он знал: фамилию придётся отдать. Ради безопасности. В детстве его не таскали по обложкам – значит, Итана можно спрятать, его связь с Бершауэрами можно закопать. Но Калеб видел в нём лишь сабмиссива. Дразнящего, пахнущего лучше всех, до головокружения – но всего лишь сабмиссива. Брак? Это слишком громко и серьёзно. Но живот уже округлился, и спектакль стал единственным выходом. Он твердил себе: это роль, для камер. А желание прикрыть собой этого перепуганного омегу – просто зов крови и гормональный шум. Он хотел в это верить, почти убедил себя, но где-то глубоко, там, где не достать рациональностью, зрело сомнение. А вдруг нет? Калеб сжал в руке стакан и с силой швырнул его в камин. Хрусталь разбился об старую кладку с яростным звоном. Потом он глубоко вдохнул, досчитал по десяти. Выровнял плечи и потянулся к внутреннему телефону, набрал номер кухни. — Ma chère mère... — он с мягкой усмешкой промурлыкал. — Отпусти его, ему стоит получше отдохнуть перед ужином, а то может стошнить. Он положил трубку и уставился в пустой камин, где осколки хрусталя сверкали, как льдинки. Нехотя, со свинцовой тяжестью в груди, но он согласился. И теперь ему предстояло сделать самое сложное: подойти к тому, кто начал пахнуть для него своим, и начать осторожно, методично разматывать клубок его боли. К сожалению, не чтобы исцелить, а чтобы вооружиться. Любовь могла быть стратегическим активом. И Калеб только что получил приказ привести этот актив в действие.