Биастофилия: Формула фатальной связи

Август 2007, особняк Хоукинс.

Вечер затянулся тёплым бархатом. В музыкальной комнате пахло лаком от скрипки, которую Итан только что настроил, и пылью старых нотных тетрадей. Приёмное письмо из Королевской академии музыки лежало на рояле, прижатое тяжёлым хрустальным пресс-папье. Он провёл по нему пальцами. Неверие всё ещё гудело в костях, сладкое и острое, как удар струны, но его приняли на бюджетной основе. Сам поступил, по экзаменам. Он не держал в руках скрипку пару лет, но самостоятельно смог поступить. Это удивительно, учитывая огромный конкурс на каждое место, которых и так мало. Последние недели его тело жило своей жизнью. Живот круглый и тугой. Он менял его центр тяжести, заставляя его двигаться осторожно. Все равно получалось как-то по-пингвиньи. По лестницам особняка передвигаться почти невозможно, потому что он их не видит под собой. Только если сильно наклоняться, но это заставляет его чувствовать себя неловко и по неясной причине уязвимо. Итан и сам замечает за собой странное поведение. Например, раньше он и дышать громко боялся в этой роскоши, а сейчас постоянно прибирается сам и делает какие-то перестановки. Странно, но Итан не чувствовал себя в золотой клетке. Он проводит сутки за тем, что разбирает старинные шкафы, изучает вещи Калеба и его семьи, пытаясь слиться с историей Хоукинсов. Его успокаивает запах, который он чувствует практически повсюду в особняке. Немалая заслуга этого ощущения безопасности принадлежала и Калебу. Альфа перестал водить сюда других сабмиссивов, переключая свой максимальный фокус на работу. Их отношения вообще-то подразумевают полигамию там, где это касается сексуальных отношений. Но, хоть Итан никогда не показывал и не говорил этого, Калеб сам принял это решение. Для того, чтобы омега был в достаточно стабильном для вынашивания щенка ментальном состоянии. Калеб часто задумывался о том, что с другими всегда было проще. Другие боялись его, подчинялись из страха или расчета. Реже из собственных извращенных желаний. Сейчас же Калеб особенно ярко осознавал, что их можно было легко заменить, как расходный материал – и он заменял, не задумываясь. Но Итан... Итан задержался с ним надолго. Омега подчинялся из какого-то непостижимого голода, который точно совпадал с голодом самого Калеба. Он вечно бросал ему дерзкие вызовы, а Калеб, даже понимая, что Итан специально его провоцирует, все равно велся каждый божий раз. Но кроме этого, в отличие от других сабмиссивов, за всем этим развратным удовольствием нисколько не пряталась его личность. Омега, как ему казалось, был единственным таким в своем роде, а мысль о том, чтобы позволить кому-то еще к нему прикоснуться, вызывала в Калебе отвращение – как к вандализму над шедевром. Не совсем ревность, он слишком уверен в себе, но... Да, обычно Калеб позволял другим сабмиссивам иметь других партнеров на стороне, для него это никогда не было проблемой. Но стоило ему представить, как Итан находится с другим, так у него тут же сводило зубы.

Мысль о том, чтобы пометить его не отпускала Калеба уже пару недель.

Он нашёл омегу в спальне. Итан стоял у огромного окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, обнимая себя за живот. На нем была только длинная, тонкая рубашка Калеба, расстегнутая на животе, едва прикрывающая внушительную выпуклость. Свет от садовых фонарей выхватывал из полумрака изгиб спины, очертания рёбер под кожей. — Кошка? — голос Калеба был тихим, без привычной повелительности. Он узнал эту позу сосредоточенного желания. Итан обернулся. Его глаза в темноте казались огромными, чёрными лужами. — Не могу успокоиться. — прошептал он. — Все внутри... вибрирует. Калеб подошёл ближе. Его запах обволок Итана, мгновенно став и угрозой, и обещанием безопасности. — Доктор Бладвуд говорил, лёгкая стимуляция может помочь... — произнес он, его руки легли на плечи Итана, большие и теплые. — расслабить и подготовить там все. У тебя ПДР через месяц, конечно, все... вибрирует. — Но мне совсем не хочется легкой. — выдохнул Итан по-детски. — Хочу твоей стимуляции. Калеб замер, изучая его лицо. Он искал признаки паники, страха, но наткнулся лишь на голодный блеск в глубине зрачков омеги. В Итане не было никакого страха или тревоги, что привлекало Калеба больше всего на свете, но всё же он боялся навредить сейчас. Омега уязвим и это очевидно. — Уверен? — Калеб не сомневался, просто прощупывал почву. Старая привычка сверять координаты перед тем, как сделать шаг. — Тебе необязательно играть по правилам сейчас. Ты... неуклюжий как нерпа, из тебя все равно эталонного саба сейчас не выйдет. Калеб отнял руку от чужого плеча, чувствуя, как под подушечками пальцев остывает чужая кожа. Внутри у него самого в этот момент все покрылось тонкой, ледяной коркой. Узел внизу живота, обычно тугой и горячий, когда сессия шла по привычным рельсам, сейчас оставался глухим и неповоротливым. Чтобы дойти до конца, чтобы этот глухой мотор внутри вообще завелся, Калебу требовался определенный, очень конкретный визуальный ряд. Ему нужно было видеть боль, которую причинял он сам. А сейчас правила отменялись. Перед ним сидело это хрупкое, изменившееся тело, которое нельзя было даже встряхнуть как следует без риска сломать что-то важное. Калеб с ужасом понимал, что его личный замок, привыкший к ржавому, тяжелому ключу садизма, просто не реагирует на мягкие касания. Внутри росла липкая уверенность: он не сможет. Без этой привычной порции чужого страдания он просто застрянет на полпути, останется ментально трезвым и физически пустым. Буксующие шестеренки в голове прокручивались вхолостую, и от мысли, что они оба сейчас окажутся в неловком, глухом тупике посреди постели, его прошиб холодный пот. — Она тоже хочет. — прошептал Итан, глядя ему прямо в глаза. Это ощутилось слишком внезапно. — Чувствую. Хочет, чтобы её папа показал, кто здесь главный. Чтобы мама... хорошо себя вёл. — И как именно мама собирается вести себя хорошо? — выдохнул он прямо в губы Итана. Большой палец с силой вдавился в нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот. — Ты же беспомощный сейчас. Сдвинуться не можешь. Если я прямо сейчас раздвину тебе ноги и возьму без всяких правил – ты ведь даже на коленях не отползешь. Итан рвано, шумно выдохнул, и этот влажный, сдавливаемый звук ударил Калебу в самую глотку. Вид этого измененного, отяжелевшего тела, зажатого под ним, и то, как послушно Итан сам развел колени шире, уступая место, выжгли остатки сомнений. — Хорошо. — сказал он просто. — Но мы начнём медленно. Для неё. Ладонь с шеи спустилась ниже, грубо пролезла под боксеры Итана и сжала его пах. Омега судорожно выгнул спину, шумно всхлипывая от резкого жара, пальцы его правой руки впились в плечо Калеба, сминая ткань футболки. Изнутри Итана уже вовсю мазало прозрачной смазкой – тело реагировало на грубый тон быстрее разума. Он грубым движением сгреб в сторону скопище дурацких плюшевых зверей, освобождая место, и бесцеремонно вжал Итана спиной в гору подушек, фиксируя его положение так, чтобы спина и тяжелый живот получили жесткую опору. — Ты превратил мою кровать в склад мягких игрушек. Совесть есть? — Калеб говорил с напускной строгостью, но в его движениях сквозила концентрированная точность, с которой ювелиры работают с редким, смертельно хрупким хрусталем. Одним резким движением он потянул подол рубашки вверх и сдернул её через голову Итана. На свет проступило бледное, сплошь исчерченное резкими темными татуировками тело с этим огромным, почти чужеродным шаром прямо посередине. Кожа на животе была натянута до предела, до неестественного глянцевого блеска, а пигментная темная линия резким штрихом уходила глубоко под низко сидящий пояс пижамных штанов. Его прикосновения с первой секунды лишились всякой случайности, его ладони с тяжелым, плотным нажимом прошлись по внутренней стороне бедер Итана, разводя их еще шире. Итан зажмурился, его дыхание стало глубже. Это была ласка, но ласка хозяина, осматривающего свою собственность перед использованием. — Здесь? — Калеб с силой вдавил основание ладони чуть выше лобка, точно в то место, где мышцы каменели от постоянного веса малышки. Итан судорожно кивнул, не открывая глаз, пальцы его правой руки намертво впились в складки простыни. — Да... сильнее. Калеб наклонился, прижался губами к горячей коже живота, прямо над тем местом, где только что шевельнулась малышка, имя которой они ещё не придумали. — Действительно как кошка, — прошептал он, и его голос гудел низкой вибрацией прямо у кожи Итана. — Мой маленький гений, которого приняли в академию. Ты думаешь, теперь ты что-то значишь без меня? В этом не было ревности, обычная фиксация власти, напоминание о том, кто здесь хозяин. Итан напрягся, быстро выталкивая из себя заученную, отработанную до автоматизма фразу. Ему нужно было просто выдать правильный ответ, который точно устроит альфу. — Нет, сэр. Ничего. — Правильно. Калеб медленно стянул с него штаны. Воздух коснулся влажной, чувствительной кожи. Итан был готов, его тело уже вырабатывало смазку, готовясь к вторжению – не для зачатия, а для чего-то более сложного. Калеб смазал пальцы, не спеша, почти лениво, начал водить ими вокруг входа, не проникая. — Бладвуд сказал – аккуратно. — бормотал он, наблюдая, как лицо Итана искажается от нетерпения. — Растягивать постепенно, готовить шейку. Это для твоего же блага. — Да пошёл он нахуй. — вырвалось у Итана сквозь стиснутые зубы. Он выгнулся, бедра сами потянулись к пальцам. Чувствуя, как за подобное он может в прямом смысле получить по жопе, голос Итана тут же смягчился и стал тише. — Просто... войди. Пожалуйста. «Пожалуйста». Это слово, сказанное таким тоном, было для Калеба мощнее любого приказа. Но он не кто-то, кто следовал бы приказам, тем более таким безрассудным и вульгарным. Так что, он пока ввёл лишь один палец. Внутренние мышцы пульсируще сдались вокруг него, а потом с неохотой поддались. Итан застонал, длинно и сдавленно, запрокинув голову. — Тише, меня это не провоцирует. — Калеб двигал пальцем тщательно, почти с научным интересом нащупывая упругую выпуклость шейки матки глубже. Но это было не то. Итан открыл глаза. В них стояли слёзы разочарования. — Это не... не то. Я не чувствую тебя. Чувствую только... подготовку. Как у врача. — он простонал возмущенно и схватил Калеба за запястье, его пальцы были холодными. Калеб поднял бровь от подобного дерзкого неповиновения. — Я хочу быть твоим. Не как все эти игрушки, которых ты трахаешь в курилке и думаешь, что никто не знает. Хочу почувствовать, что это из-за тебя меня так... Прагматичная забота врача (и действительно, он сам следил за рекомендациями Бладвуда) столкнулась с чем-то более древним, более личным. С уникальностью этого омеги перед ним. Итан хотел, чтобы его любовь к Калебу была высечена на его теле болью. Чтобы память об этом дне – и об академии, и о ребёнке, который может родиться со дня на день сейчас – навсегда была связана с ощущением тотального подчинения ему. И Калебу это... нравилось. Чёрт, как же это нравилось. Эта жажда, это стремление к саморазрушению ради подтверждения связи. Это было прекраснее любой послушности от любого другого омеги. Калеб никогда не ценил напыщенной покорности или покорности из страха, что было присуще большинству его партнеров. Его наслаждением был момент добровольности. Когда человек любит и уважает его настолько, что сам предлагает эту покорность. Без стыда и тревоги. Он вынул пальцы и встал с кровати, глядя сверху вниз на Итана. Омега лежал, дыша неровно, с мокрыми глазами и полуоткрытым ртом, животом, поднимающимся и опускающимся в такт сердцебиению. — Интересно. — сказал Калеб, и стянул с себя ремень – широкий, из толстой кожи. Не для ударов сегодня. — Только не пожалей о том, чего просишь. Он грубо перевернул Итана на бок, подложив подушки под живот и бедро, чтобы не давить на него. Потом схватил его руки и быстрыми, уверенными движениями затянул ремнём запястья перед ним. Не больно, но неоспоримо. Итан ахнул от неожиданности, но не сопротивлялся. Его спина выгнулась, обнажая позвоночник и круглые ягодицы. — Первое. — сказал Калеб, ложась сзади него. Его руки обхватили живот Итана, прижимая его спину к своей груди. Он был огромен за его спиной, тепло и сила излучались от него, как от печи. — Ты вообще не двигаешься, понял? Итан, с лицом, уткнувшимся в подушку, кивнул. Его тело дрожало от предвкушения. Калеб вошёл в него одним долгим, неумолимым толчком. Не было больше никакой осторожности. Была только ширина, жгучее растяжение. Итан зазныкал, а его ногти впились в свои же связанные ладони. Это было именно то. Примитивно и безжалостно. Он чувствовал каждый сантиметр, как Калеб владел им. Его тело принимало хозяина, несмотря на неудобную позу и связанные руки. Калеб не фанат шума и он просто прикрыл рот Итана ладонью. Достаточно, чтобы заглушить визги, но не со всей силы, оставляя Итану возможность в случае чего отстраниться и произнести стоп-слово. Калеб не двигался, давая ему привыкнуть к этой болезненной заполненности. Его губы прижались к мочке уха с растянутым пирсингом Итана. — Второе. — прошептал он, и его дыхание обожгло. — Ты сегодня слишком много думал. Я выбью это все из тебя, до последней мысли. Оставишь только то, что я в тебя вкладываю. Согласен? – он опустил ладонь ниже, на его подбородок, принуждая кивнуть. — Агх...д-да... да, сэр, — выдохнул Итан, его голос был полон слёз и благодарности. Тогда Калеб начал двигаться. Итан чуть дёргался вперед при каждом движении, его тело напрягалось, но он не пытался уйти – не мог, даже если бы хотел. Ремень на запястьях, обе руки Калеба теперь на его животе, его грудь за спиной. Он был так мощно зафиксирован, и это было блаженством. — Такой тощий. — сквозь зубы цедил Калеб, его дыхание сбивалось от усилий, но голос оставался собранным. — Рёбра проступают, а пузо – как дыня. Выглядишь несуразно... Он одной рукой отпустил его живот и дотянулся до его груди. Пальцы нашли металлические штанги, пронзающие соски. Без предупреждения, резким движением, он выкрутил и вытащил одну, затем другую. На месте пирсинга выступили капельки крови. Просто они были слишком чувствительными из-за приближающегося деторождения. — Не нужны. — прошипел Калеб, проводя большим пальцем по воспалённой, кровоточащей коже. — Скоро ребёнку понадобится эта грудь. Не украшай то, что предназначено для кормления. Потом заново проколешь, ничего страшного. Итан плакал, смешивая боль от растяжения внутри, жгучую боль в потревоженных сосках и дикое, неконтролируемое возбуждение. Его собственный член, зажатый между животом и бёдрами, был твёрд как камень, он тек от возбуждения, не получая ни малейшего касания. Даже о подушку тереться не получается – часть этого сладкого наказания. Калеб ускорился, держал Итана за бедро, притягивая к себе с каждой мощной подачей, стирая грань между болью и удовольствием так, что её уже не существовало. Итан бредил, его речь распалась на обрывки слов, на «пожалуйста» и «сэр» и «больше», на беззвучные мольбы и рыдания. — Кто ты? — рычал Калеб ему в ухо, вбивая вопрос вместе с каждым толчком. — Т-твой... твой омега... — Что ты сделал? — Поступил... в академию... — Это главное? Ещё что? — Рожу... ребёнка... скоро... — Чей ребенок? — Твой... ннгх, твой ребенок! – Умница... Когда Калеб наконец достиг пика, его последний толчок был таким сильным, что приподнял Итана с подушек. Глухой стон вырвался из его груди, и он влил в него, горячо и глубоко, заполняя. Итан кончил сразу после в немой судороге, его тело выгнулось в тетиву от перегрузки чувств – боли, унижения, облегчения, безумной благодарности. Внезапно Итан почувствовал как его голову волосы закинули вперёд. Он ойкнул от неожиданности, потом замер в немом крике. Звёздочки в глазах от резкой боли в задней части шеи. Калеб его укусил?

Ах, метка...

Чувство, словно его всего облили кипятком. Он весь побледнел. Калеб медленно отстранился от укуса тяжело дыша, прижал ладонь к новой метке и медленно вышел из него, развязал ремень на запястьях. Итан не двигался, его тело было разбитой, дышащей картой их сессии. Такое растянутое, покрасневшее внутри, с кровоточащими сосками, в синяках от пальцев на бёдрах, на запястьях от ремня... и меткой. Калеб встал, а позже вернулся с тёплой влажной тряпкой. Он начал вытирать его, движения снова стали методичными, почти нежными. Чистит его почти как новорожденного. Итан лежал, позволяя это, его глаза были закрыты, по щекам текли беззвучные слезы. Абсолютно нормальный гормональный выброс. Его пометили, теперь его трясет. Потом Калеб лёг рядом, снова обнял его за живот, притянул спиной к себе. Его губы коснулись позвонка на шее Итана, чуть ниже раны. — Тише, я знаю, что больно... — прошептал он. — Такого сумасшедшего, как ты, я никогда не встречал. Вряд ли я разрешу тебе развод однажды, вот и... Итан издал слабый, похожий на всхлип звук, который мог быть смешком. — Да? Это признание в любви? — пробормотал он в подушку. Калеб рассмеялся низко. — Кто знает. — он положил ладонь на живот Итана, почувствовал легкое шевеление. — Если родишь здоровую девочку, то может и да... Они лежали в темноте. Итан чувствовал себя разбитым, но цельным. Использованным, но принадлежащим. Испорченным, но бесконечно любимым – именно в том извращённом ключе, в каком только и мог любить Калеб. И для Итана, который всю жизнь искал доказательств своего существования в чужих глазах, этого было более чем достаточно. Он нашёл их в самой чёрной, самой болезненной глубине взгляда Калеба. И это было самое чудесное признание из всех возможных.