Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон. Ноябрь 2009.

За стеклянным куполом лил холодный, безнадёжный ноябрьский дождь, превращая мир в акварельную размытость серых и коричневых тонов. Внутри же пахло хвоей, ванилью и теплом. А ещё Итан притащил сюда маленькую живую ёлку в горшке, «чтобы Делора привыкала к традициям», – сказал он месяц назад, но сам гладил хвоинки с блаженным видом. Двухлетняя альфа сидела на полу у его ног, обложенная мягкими подушками, чуть отросшие светлые волосы падали ей на глаза, а пальцы с интересом исследовали блестящую гитарную струну, которую ей протянул Итан. Калеб, развалившись в глубоком кожаном кресле с папкой отчётов, наблюдал за этой идиллией, усердно притворяясь, что эти отчёты его интересуют больше. Там была информация о новой линии подавителей, но цифры плыли перед глазами, уступая место другой, более приятной статистике: частота смеха дочери, грация пальцев омеги, перебирающих струны акустической гитары. — Любимый, — голос Итана, тёплый и чуть хрипловатый от недавней репетиции, прорезал этот покой. Омега не отрывался от гитары, но уголок его глаза, подведённого сегодня не угрожающе-чёрной подводкой, а мягким дымчатым карандашом, ловил взгляд альфы. Калеб медленно опустил папку на колени. «Любимый». Это новое. Итан стал называть его так после спора о том, что их брак лишь притворяется нормальным и Итан вынужден обращаться к Калебу именно так, когда они на глазах других людей. Итана это выводило из себя сперва, поэтому он начал... в шутку называть его так и в обычной жизни. Но теперь это плотно вошло в его речь. — Мм? — промычал он в ответ, делая вид, что его отвлекают от чего-то важного. Но взгляд уже был полностью прикован к омеге. — У нас в январе тур, — начал Итан, наигрывая что-то меланхоличное и северное. — Не самый большой. Скандинавия. Норвегия, Швеция, Финляндия. Неделя. Тема Варди вообще-то... Калеб ощутил знакомый холодок в груди. Разлука. Всего неделя. Но сейчас, когда дом пахнет ёлкой и детским шампунем, а Итан называет его «Любимый», даже день казался вечностью. — Лео всё организовал? Отели, трансферы? — спросил он деловым тоном, маскируя досаду. — Надо будет подключить нашу службу безопасности. Финляндия в январе – это тебе не Лондон. Там могут быть... — Я хочу, чтобы ты поехал со мной, — перебил его Итан. Но в его голосе была лёгкая, почти неуловимая вибрация – не требование, а... предложение. — Мне страшно ехать одному. Лео сказал, что не будет «организовывать этот треш». Калеб замер. Папка окончательно съехала с колен на пол. Делора, уловив смену атмосферы, настороженно подняла на отца большие синие глаза. Но она быстро отвлеклась обратно на игрушки. — В тур? — Калеб произнёс это слово так, будто оно было на непонятном языке. — Итан, у меня компания. Совещания. Делора... — Он жестом указал на дочь, которая как раз с грохотом обрушила очередную башню. — Всего неделя. Делора с Эммой, — мягко, но настойчиво парировал Итан. — Твоя дочь обожает свою няню больше, чем нас с тобой, вместе взятых. Эмма её лелеет, читает ей про кроликов и печёт те самые песочные пирожные, рецепт которых я украл у Миссис Хоукинс. Она будет в полном порядке. На неделю. — Он отложил гитару, встал и, мягко отодвинув Делору подушкой («Иди, построй замок, который не будет падать»), подошёл к креслу Калеба. Остановился так близко, что Калеб почувствовал его запах – ваниль, гитарный лак и что-то неуловимо-свежее, похожее на мяту. — А компания... — Итан наклонился, оперевшись руками на подлокотники кресла, заточив Калеба в пространстве между своими руками. Его лицо было теперь совсем близко, глаза, казалось, светились изнутри тихим, хитрющим огнём. — Компания не рухнет, если её хозяин на неделю сбежит в страну санты, оленей и бесконечной ночи. Наоборот. Он ещё чуть приблизился, и его шёпот стал бархатным, интимным, как прикосновение в темноте. — Представь заголовки, Любимый. «Калеб Хоукинс, хозяин империи Gnosys, замечен в Хельсинки в дешёвом отеле типа "постель-завтрак", пьёт кофе из автомата и носит за своим рок-идолом-омегой гитарный процессор». Форумы взорвутся. «Вот он, альфа новой формации: не избалованный малыш в золотой башне под крылом богатого папочки, а мужчина, который может позволить себе быть... человеком. Рядом со своим человеком». Это будет лучшим пиаром, чем все твои благотворительные гала-ужины вместе взятые. Калеб смотрел на него, и мир сузился до этого лица, до этих губ, произносящих слова «мой человек», до этого взгляда, в котором была не только хитрая уловка, но и... приглашение. Искреннее приглашение в другую жизнь. Всего на неделю. — Дешёвый отель? — голос Калеба звучал чуть хрипло. Он пытался найти в себе остатки прагматизма, повод для отказа. — Кофе из автомата? У меня язва, Итан. — У тебя не язва, у тебя вечно недовольное выражение лица от плохого кофе, — не отступал Итан, и его губы растянулись в ту самую «котеночью» улыбку, от которой у Калеба всегда замирало сердце. — А в отеле... будет чисто. И тихо. И будет только одна кровать. И вид не на парковку, а, если повезёт, на лес. И никаких отчётов. Никаких звонков. Никакого «Сэр, она опять припёрлась на работу с опозданием на два часа!». Только ты, я, и три часа дневного света, которые надо будет как-то провести, пока не стемнеет окончательно. Он произнёс последнюю фразу таким томным, многообещающим шёпотом, что Калеб почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Глупое, подростковое, неконтролируемое тепло. Он, Калеб Хоукинс, который мог одним взглядом заставить трепетать совет директоров, теперь краснел, как первокурсник, от предложения поехать в дешёвый мотель в Финляндию. Он отвёл взгляд, пытаясь скрыть эту внезапную уязвимость. Уставился на узор персидского ковра. — Я... не уверен, что твои... коллеги по группе будут в восторге от моего присутствия на их туре, — пробормотал он, понимая всю нелепость этого аргумента. Итан рассмеялся – тихо, ласково, и это был самый прекрасный звук за весь день. — Аскерот будет в восторге от того, что я буду в настроении. А Варди... Варди просто вздохнёт и закатит глаза. Как всегда. — Он выпрямился, но его рука опустилась, и пальцы легонько, почти невесомо, коснулись волос Калеба на виске, поправили непослушную прядь. Жест был настолько естественным, настолько нежным, что у Калеба перехватило дыхание. — Пластик находит тебя горячим... Поехали, Любимый. Будет холодно, темно и очень, очень странно. Будет вонять рыбой и сосной. И мы будем пить дешёвое пиво из жестяных банок в автобусе между городами, и ты будешь ворчать, что у тебя затекает спина, хотя тебе всего лишь двадцать пять позавчера исполнилось. А я буду просто... счастлив. Потому что ты там. Со мной. Калеб поднял на него глаза. И в этот момент все защиты, все стены, вся маска «доминанта» и «хозяина империи» рассыпались в прах. Он смотрел на Итана – на этого хрупкого, татуированного, невероятно умного и безумно хитрого человека – и чувствовал не собственнический восторг, не садистское влечение, а простую, оглушительную нежность. Такую, от которой сжимается горло и хочется сделать что-то глупое и романтичное. Он поймал его руку, ту самую, что только что касалась его волос, и прижал её ладонью к своей щеке. Закрыл глаза. — Дешёвое пиво, — прошептал он, и в его голосе звучала капитуляция и смущение. — Ты знаешь, первый и последний раз пил дешёвое пиво в университете. И то на спор. Оно было отвратительным. — Оно и останется отвратительным, — согласился Итан, его пальцы зашевелились, лаская кожу Калеба на скуле. — Но ты будешь пить его, потому что я буду пить своё из той же банки. Или нет. Может, ты купишь себе виски. В супермаркете. И будешь наливать его в пластиковый стаканчик. Калеб открыл глаза. В них светилось что-то новое – нежность, смешанная с лёгким, почти детским стеснением. — Ты чудовище, — сказал он беззлобно. — Ты соблазняешь меня пластиковыми стаканчиками и видом на финский лес. — Это работает? — Итан склонил голову набок, его улыбка стала ещё шире, ещё солнечнее, несмотря на ноябрьский ливень за окном. Калеб не ответил. Он просто потянул его за руку, заставив того потерять равновесие и грузно опуститься к нему на колени. Обнял, уткнулся лицом в шею, в тот самый сладкий, домашний запах. Вдохнул. — Ладно, — его голос прозвучал приглушённо, прямо в кожу Итана. — Ладно, окей. Пластиковые стаканчики, финские готы и твоё дешёвое пиво. Я еду. Итан рассмеялся снова, обвивая его шею руками, а Калеб лишь крепче прижимал его к себе, пряча смущённо-счастливое лицо в его плече. Он проиграл. С треском. И это было самое сладкое поражение в его жизни. В углу Делора, наблюдавшая за родителями поверх кубика, тихо фыркнула и потянулась, чтобы поставить крышу на очередную, уже более устойчивую башню. Всё было как обычно. Только папа, кажется, вдруг стал каким-то... светящимся. И мама улыбался так, как будто только что выиграл что-то очень важное, даже важнее, чем его новый синтезатор.

Хельсинки. Аэропорт Ванта. 10 января 2010. 14:23.

Холод ударил в лицо, как физическая пощечина, в тот миг, когда автоматические двери аэропорта разъехались, выпуская их на улицу. Он был не лондонским, сырым и пронизывающим, а сухим, острым, стерильным – будто сам воздух состоял из ледяных игл. Калеб инстинктивно втянул голову в воротник дорогого кашемирового пальто, которое казалось вдвойне нелепым в эконом-классе. — Ха, — выдохнул Итан рядом, и его голос превратился в белое облачко. Он стоял, запрокинув голову, ловя на лицо редкие снежинки, падающие из свинцового неба. На нём была поношенная кожаная косуха поверх десятка свитеров, шапка с помпоном (подарок Варди, «чтоб не выёбывался в своём дворце») и выражение безмятежного, почти детского восторга. — Пахнет сосной и огнём. И свободой. Ты чувствуешь, да? Пахнет... — Итан хотел сказать «как ты», но его перебили. — Пахнет обморожением лёгких и социальным коллапсом, — проворчал Калеб, судорожно нащупывая в кармане перчатки. Его взгляд выискивал в потоке такси машину дорогой марки или хотя бы что-то, отдалённо напоминающее цивилизацию. Вместо этого к тротуару подкатил микроавтобус цвета запёкшейся крови, из выхлопной трубы которого валил густой, пахнущий соляркой дым. Из водительской двери вылез человек, напоминавший добродушного лесного тролля в комбинезоне. — Hawkins party? — прокричал он, сверкая золотой коронкой на английском с сильным финским акцентом. — В смысле, party? — Калеб обернулся к Итану, на лице которого играла предательская улыбка. — Это и есть наш трансфер? Это… оно доедет? — Это «оно» возит рыболовные сети и школьные группы, — весело сказал Итан, уже закидывая свой рюкзак в открытый багажник. — Значит, с двумя людьми справиться. Залезай, Любимый. Греет неплохо, кстати. Внутри пахло мокрой псиной, старыми бутербродами и слабым, но упорным запахом хвои. Калеб, съёжившись на слишком узком сиденье, чувствовал, как каждый сустав его идеально подобранного костюма вопит в знак протеста. Итан же устроился рядом, прильнул к запотевшему стеклу и что-то тихо насвистывал – мотив их новой, ещё не записанной песни. Дорога была тряской. Калеб молча наблюдал, как за окном проплывали угрюмые сосны, низкие бетонные здания и бесконечные сугробы, отливавшие в сумерках синим. Здесь не было ни позолоты, ни панорамных окон, ни тихой власти. Здесь была только функциональная, аскетичная реальность, и он чувствовал себя в ней инопланетянином. Отель «Honey» оказался трёхэтажным зданием из тёмного кирпича на окраине города, рядом с чем-то, напоминавшим заснеженный пустырь. Вывеска мигала жёлтым неоном, одна из букв — «y» — настойчиво моргала, будя в Калебе профессиональную досаду: ну кто так обслуживает инфраструктуру? — Забронировано на имя Хоукинс, — сказал Итан на ресепшене финну с невозмутимым лицом. Он повторил дважды, когда тот не расслышал. Комната 420. Коридор пах старым линолеумом и каким-то едким чистящим средством. Калеб шёл за Итаном, и с каждым шагом его внутренний монолог становился всё яростнее: ковёр убийственного зелёного цвета, светильник в виде медведя, держащего лампочку, на стене акварель с унылым озером… Это не отель. Это локация для малобюджетного слэшера. Итан вставил пластиковую, с царапинами ключ-карту в щель. Дверь щёлкнула, открывшись. Комната была… маленькой. Не уютной – именно маленькой. Две односпальные кровати, придвинутые друг к другу (видимо, это и был обещанный «дабл»), покрытые стёгаными покрывалами в ёлочку. Письменный стол с электрочайником и двумя пакетиками чая. Окно, из которого открывался вид не на лес, а на соседнюю стену такого же кирпичного здания и пожарную лестницу. Тишина стояла густая, звенящая, нарушаемая только гудением холодильника-минибара. Калеб замер на пороге, переваривая это. Его взгляд скользнул по пластиковым стаканчикам в целлофане, по крошечному телевизору на тумбочке, по следу от чьего-то багажа на ковре. Он открыл рот, чтобы излить поток сарказма. Он хотел язвительно отметить пожарную безопасность, санитарные нормы, то, что даже его офисный лифт выглядит роскошнее. Но увидел лицо Итана. Омега стоял посреди этой убогой комнатки, сбросив рюкзак на пол. Он не выглядел разочарованным. Напротив. Он повернулся к Калебу, и его лицо осветилось такой широкой улыбкой, обнажающей пирсинг перед верхними зубами, что у Калеба перехватило дыхание. В глазах Итана не было иронии или вызова. Там был чистый, неподдельный восторг первооткрывателя. — Смотри, — прошептал Итан, указывая на окно. — Там вон, на той стене, птичье гнездо. Засыпанное снегом. И пожарная лестница... По ней можно будет выбраться, если что. Как в американских фильмах. Он подошёл к кровати, плюхнулся на неё, заставив пружины жалобно скрипнуть, и потянулся к потолку, как кот. — Боже, Калеб, — его голос звучал сдавленно от счастья. — Здесь пахнет по-другому. Не домом. Чем-то чужим. Но нашим... На одну неделю. Калеб не нашёл слов. Все его язвительные комментарии растаяли, как снежинки на тёплой щеке. Он видел только это лицо – сияющее, живое, освобождённое от груза их обычной жизни. Итан был счастлив здесь, в этой конуре с видом на кирпичную стену. Счастливее, чем в их саду, полном стольких необычных растений, что такое встречается только в сказках. Счастливее, чем в шелках и бриллиантах. Куда счастливее, чем под привычным надзором античных башен. Калеба переполнила нежность. Та самая, от которой щемило под рёбрами и хотелось сделать что-то нелепое – обнять, прижать к себе, спрятать это сияющее лицо у себя на плече, чтобы сохранить его, это мимолётное чудо, здесь, среди зелёного ковра и... странного чая. Он сглотнул, чувствуя, как горят уши. Это было глупо. Он – Калеб Хоукинс. Ему это претит. Только не в этом дешёвом отеле... — Кровати скрипят, — выдавил он наконец, и его голос прозвучал непривычно тихо, почти смущённо. — Если мы... ну. Всё здание узнает. Итан засмеялся громко. Он откинулся на покрывало в ёлочку, закинув руки за голову. — И пусть узнают, — сказал он, и его взгляд поймал взгляд Калеба, полный лукавства и той самой, обещанной странности. — Пусть думают, что богатый английский альфа так развлекается. Будет что вспомнить. Мы тоже будем слышать соседей, не думай, что ты особенный. Калеб, всё ещё стоявший у двери, медленно стянул с себя пальто. Повесил его на единственную хлипкую вешалку, которая тут же накренилась под весом кашемира. Он сделал шаг внутрь, закрыв дверь в этот их маленький, временный, нелепый мир. — Чай? — спросил он, кивая на электрочайник, и в его тоне была не ирония, а предложение мира, капитуляции, соучастия в этой авантюре. — Или, может, ты хочешь рискнуть минибаром? Итан смотрел на него, и его улыбка смягчилась, стала тёплой, почти благодарной. Он видел. Видел, как Калеб борется со своей привычной вселенной и проигрывает – ради него. — Давай чай, — тихо согласился Итан. — А потом... посмотрим, что там у них за лес рядом. Если, конечно, ты не боишься, что тебе на пальто снег упадёт. Грязный. — последнее слово он прошептал. Калеб фыркнул, уже наливая воду в чайник. Его движения были неуклюжими в этой тесноте, но в них не было привычной властной точности. Была какая-то новая, робкая внимательность. — Со снегом я как-нибудь справлюсь, — пробормотал он, отворачиваясь, чтобы скрыть очередную предательскую волну тепла, накатившую на лицо. Главное — справиться с этим ослепительным, смущающим счастьем, которое излучал человек на кровати. Чайник булькнул, выключился резким щелчком. Электрический звук в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Калеб стоял к Итану спиной, его широкие плечи напряжены под тонкой тканью рубашки. За окном, в узкой щели между кирпичными стенами, уже сгущались ранние финские сумерки, окрашивая комнату в серый, безжизненный цвет. — Чай готов, — сказал Калеб глухо, не оборачиваясь. Его голос был лишён всех тех полутонов, что звучали минуту назад – смущения, нежности... Итан, всё ещё развалившийся на кровати, почувствовал сдвиг в атмосфере ещё до того, как услышал тон. Воздух стал гуще, тяжелее, наполнился невысказанным напряжением. Он приподнялся на локте, следя за неподвижной спиной альфы. — Калеб? Тот резко повернулся. Его лицо было маской, но не бесстрастной – на нём застыла ярость. Тихая, глухая, копившаяся в нём с момента выхода из аэропорта: вонючий микроавтобус, убогий отель, зелёный ковёр, пластиковые стаканчики, вся эта жалкая, отвратительная ему атмосфера, в которую он, Калеб Хоукинс, позволил себя втянуть. И над всем этим – сияющее, счастливое лицо Итана, которое теперь казалось ему не освобождением, а издевательством. Напоминанием о его собственной слабости. — Снимай, — приказал Калеб, и его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой силы. — Что? — Итан моргнул, не понимая. — Одежду. Снимай эту... клоунскую одежду. Сейчас. Это был не игривой тон. Это был тон хозяина, доведённого до предела. Тот тон, который Итан слышал сейчас уже редко, но который означал, что все остальные дела отложены. Наступило время расплаты. Итан медленно поднялся с кровати. Он не спорил. Он видел это состояние – альфа, загнанный в угол собственной уступчивостью, ищущий выход в единственном языке, который понимал досконально: в языке абсолютного доминирования. Итан начал расстёгивать косуху. Пальцы подрагивали, но не от страха. От странного, щемящего предвкушения. Он знал, что сейчас будет больно. И знал, что Калебу это нужно. Значит, и ему тоже. В конце концов, это договорённость. Кожаная куртка упала на пол с глухим стуком. Свитер, футболка. Холодный воздух комнаты обжёг кожу, покрытую гусиной кожей. Калеб не двигался, лишь смотрел, как обнажается это хрупкое, испещрённое татуировками тело. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, лишённым желания – лишь холодной яростью и потребностью утвердиться. — Штаны, — прошипел он. Итан стянул джинсы и боксеры, стоя босиком на уродливом зелёном ковре. Он был полностью обнажён, дрожащий, но не пытаясь прикрыться. Иначе Калеб может даже прикрикнуть, а это единственное, чего Итан пугается. Его взгляд был прикован к Калебу. Альфа, наконец, сдвинулся с места. Он подошёл не спеша, каждый шаг отдавался в тишине. Он остановился вплотную, и Итан почувствовал исходящее от него тепло и тот резкий, чистый запах ярости – обожжённая хвоя теперь пахла гарью. — На колени, — сказал Калеб. — Здесь. На этот твой прекрасный ковёр. Итан опустился. Колени уткнулись в колючий ворс. Он смотрел снизу вверх, на лицо Калеба, искажённое холодной жестокостью. Калеб расстегнул ширинку. Не было прелюдий, не было ласк. Только практичный, грубый жест. Он взял себя у основания в руку – он был уже возбуждён, но это возбуждение было инстинктивным, лишённым всякой сладости. — Рот. Широко, — приказал он коротко. — И не вздумай давиться. Итан повиновался. Он открыл рот, позволил тому войти глубоко, почти сразу наткнувшись на горло. Это было вторжение, а не ласка. Калеб двигался резко, глубоко, используя его лицо как инструмент для снятия напряжения, каждый толчок отзывался рвотным спазмом. Слёзы выступили на глазах Итана, но он не отстранялся. Он приобрёл вид извращённого профессионализма. Год назад Калеб потратил долгие часы на его обучение, методично вытравливая природные реакции: как не отшатываться, не давиться, не прокашливаться, как забыть о зубах и любых позывах к сопротивлению или тошноте. Алгоритм приёма должен был стать безупречным. Калеб был терпеливым и безжалостным инструктором. Всякое нарушение – малейший спазм, непроизвольный звук, нахмуренная бровь – имело свою цену. Цена была холодной и конкретной: обточенный ледяной кубик, без предупреждения проникающий в самое сокровенное, парализуя тело и волю. Семь часов такого наставничества выжгли в Итане новые рефлексы, превратив интимный акт в выверенную, молчаливую процедуру, где его тело было лишь инструментом, а воля – подавленным наблюдателем. Его руки беспомощно лежали на бёдрах альфы сейчас, пальцы впивались в собственные ладони. — Вот так, — шипел Калеб над ним, его дыхание стало прерывистым. — Вот так правильно. Ты хотел приключений? Хотел быть как все? На, получай. Получай свою грязную, дешёвую реальность. Он вытащил член, оставив Итана задыхаться, слюна и слёзы стекали по его подбородку. Калеб отступил на шаг, его глаза горели в полумраке. — На кровать. На живот. Руки за голову. Не двигаться. Итан пополз на четвереньках, чувствуя, как унизительно дрожат его ноги. Он упал на скрипучую кровать лицом в грубое покрывало, сложил руки на затылке. Поза полной покорности, полного предоставления себя. Он слышал, как Калеб срывает с себя ремень, слышал зловещий шелест падающей одежды. Затем на него обрушился вес. Калеб прижал его к матрасу всей своей массой, коленями раздвинул его бёдра. Итан почувствовал холодную струю геля. Не смазки, а какого-то дешёвого, липкого средства из минибара. Пальцы Калеба, грубые и поспешные, толкнулись внутрь, растягивая, готовя – не для удовольствия, а для проникновения. — Ты как инфекция. Я впустил тебя случайно, а ты травишь мою жизнь, — прошипел Калеб у него над ухом, и в его голосе прорвалась настоящая, кипящая злоба. — Вся эта поездка. Этот пиздец. Из-за тебя. Меня тошнит от всех этих запахов, Итан. Тебе доставляет удовольствие видеть мой дискомфорт? Сказал бы сразу «Я садист, сэр», и наш разговор три года назад был бы короче. Но он вошёл. Одним резким, разрывающим движением. Боль была ослепительной белой вспышкой перед глазами. Итан вскрикнул, вжавшись лицом в покрывало, его пальцы вцепились в собственные волосы. Не было привыкания, не было нежности. Только сухая, жгучая боль и ощущение, что его разрывают на части. Он пробормотал: — Что... ыынгх... ч-что ты говоришь такое? Калеб не ответил. Он начал двигаться вместо этого – жёстко, неритмично и глубоко. Каждый толчок вгонял Итана в матрас, заставлял скрипеть жалобные пружины. Это был не секс. Это было наказание. Излияние всей накопленной за день ярости, унижения, потери контроля. — Ты доволен? — рычал Калеб, впиваясь пальцами в его бёдра, оставляя синяки. — Ты получил что хотел? Мы в каком-то хуёвом фильме по твоему, Итан? «О, я покажу ему как живут обычные люди, пусть сравнит и заплачет от моей никчёмной жизни до его прихода! Полюбит эту мерзость...» Так? Итан не мог ответить. Он мог только хрипеть, задыхаясь между стонами. Боль начала странным образом трансформироваться, смешиваться с волнами вынужденного удовольствия. Его собственное тело, предательски отвечало на эту грубую стимуляцию. Это было отвратительно и невыносимо правильно. Ритм стал яростнее. Калеб терял остатки контроля, его движения стали животными, хаотичными. Он приподнял Итана за талию, меняя угол, и новый, более глубокий толчок вырвал у того протяжный, сдавленный стон. — Ты мой омега, — выдохнул Калеб, и в этом слове была не гордость, а отчаяние. — Ты только мой. Понимаешь? Только мой. В этом дерьмовом отеле, в Лондоне, везде. Ты не будешь мной манипулировать так дёшево. Кто дал тебе право унижать меня? Итан кивнул, не в силах вымолвить ни слова, чтобы как-то оправдаться. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом. Он был его. Совершенно, тотально. Тут не о чем спорить. Ведь он помечен. Вдруг движения Калеба стали не просто грубыми, а... отчаянными. Он прижался всем телом к спине Итана, его дыхание стало сбивчивым, прерывистым. И тон изменился. Ярость куда-то ушла, сменившись чем-то сломленным, уязвимым. — Итан... — его голос сорвался, стал хриплым, мокрым. — Итан, пожалуйста. Омега замер, не понимая. «Пожалуйста»? От Калеба? — Я не могу... — Калеб говорил прямо в его кожу, губы прижаты к позвонку на шее. Его толчки стали медленнее, но глубже, будто он пытался через это физическое соединение достучаться до чего-то. — Я не могу больше так. Смотреть, как ты... как ты медленно убиваешь себя. Итан попытался повернуть голову, но Калеб прижал его сильнее. — Глаза вперёд. Я не разрешал смотреть, — его голос дрожал. — Я знаю. Я всё знаю. Про ломку. Про то, что тебя тошнит не от... возможной беременности, а от того, что ты снова начал, когда бросил кормить грудью. Я вижу, как твои руки дрожат. Я чувствую этот... этот химический привкус в твоём запахе иногда. И это место... я не могу не думать о том, что ты жил в подобном, когда... Он вогнал в него ещё один толчок, но теперь это было не насилие, а жест отчаяния, попытка быть как можно ближе. — Пройди реабилитацию, — выдохнул Калеб, и в его голосе послышались слёзы. Настоящие, тяжёлые. — Пожалуйста. Сделай это. Для меня. Я… я дам тебе всё. Всё, что захочешь. Я буду лелеять тебя, как... детёныша. Никогда больше не трону, если не захочешь. Буду на руках носить. Но сделай это. Очисться. Он замолк, тяжело дыша. Он хотел приказать это, но в этом не было смысла. Итан был из тех сабмиссивов, которые намеренно нарушали приказы, лишь бы получить наказание. Но нарушение именно этого ударило бы по Калебу действительно. Его движения почти остановились, он просто лежал на нём, прижимая к кровати всем весом, будто боялся, что Итан исчезнет. — И... — голос Калеба стал совсем тихим, шёпотом, полным стыда и надежды. — И выноси мне ещё одного. После. Когда будешь чист. Когда будешь здоров. Выноси мне ребёнка. Нашего. Желанного. Я... я буду там. На каждом приёме. Буду держать тебя за руку. Буду читать тебе вслух, если хочешь. Я больше никогда... Итан лежал, оглушённый. Боль, удовольствие, ярость – всё смешалось в один клубок, который теперь разрывался от этих слов. От этого голоса, сломленного, умоляющего. Калеб Хоукинс никогда ни о чём не просил. Он приказывал. А сейчас... он плакал. И просил. — Я... — Итан попытался говорить, но горло было сжато. — Пометь меня, — внезапно сказал Калеб, как будто только что вспомнил. Он резко отстранился, выйдя из него, и перевернул Итана на спину. Он смотрел на него сверху, его лицо было мокрым от слёз и пота, глаза дикими, полными боли. — Сейчас. Укуси. По-настоящему. Чтобы всю жизнь я никого не трогал без твоего желания и согласия. Никогда. Ни одной души. Я обещаю. Но пометь меня. Чтобы я это чувствовал. Чтобы это горело. Чтобы я каждый раз, когда посмотрю в зеркало, помнил, кому принадлежу. Только тебе. Это было безумие. Альфа, умоляющий о метке. Обещающий верность. Обещающий... всё? Итан, всё ещё дрожащий, с размытым взглядом, поднял руку. Провёл пальцами по влажной шее Калеба, нащупал то место у соединения с плечом, где находится феромонная железа. Он видел в его глазах не вызов, а мольбу.

Он молча наклонился. И впился зубами.

Не игриво, но и не как в ритуале. По-настоящему. До хруста кожи, до металлического вкуса крови на языке. Итан не совсем понимал, что делать, но он инстинктивно выпустил слюну, которая тут же проникла в ранки, оставленные его клычками. Калеб вздрогнул, издал сдавленный стон – не от боли, а от освобождения. Его тело обмякло над Итаном. Когда Итан отпустил, на коже остался чёткий, кровавый отпечаток зубов. Метка омеги на альфе. Как у всех... нормальных пар? Калеб смотрел на него, и слёзы текли по его щекам безостановочно. — Спасибо, — прошептал он. — Теперь... теперь ты будешь лечиться? Ради меня? Ради нас? Ради того ребёнка, которого мы заведём? Итан, чувствуя липкую кровь на губах, глядя в эти синие, затопленные слезами глаза, кивнул. Медленно. Тяжело. — Д-да, — выдохнул он. — Да, Любимый. Я буду. Это не проблема... не такая... Калеб рухнул на него, спрятав лицо в его шее, и его могучие плечи затряслись от беззвучных рыданий. Они лежали так, на скрипучей кровати в дешёвом отеле, в луже спермы, крови и слёз. Итан обнял его, гладил по волосам, по спине, шепча бессвязные слова утешения. За окном, в узкой щели между кирпичными стенами, окончательно стемнело. Финская ночь поглотила мир. Но в комнате 420 отеля «Honey», пахнущей дешёвым гелем и кровью, два сломленных человека только что заключили новый договор. Не насилием. Не страхом, а этой обжигающей, невыносимой нежностью.