Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон. Клиника «Salvation». 23 февраля 2010. 10:00.

Солнечный луч, бледный и холодный, как свет отключённого монитора, падал из высокого узкого окна на вытертый линолеум коридора. Итан стоял у двери в маленький, обнесённый решёткой дворик для курения, и ждал. Его поза была идеальной: спина прямая, но не напряжённая, руки опущены, взгляд прилип к точке на стене прямо перед ним. Без тени нетерпения или надежды. Просто ожидание разрешённого действия, как часть расписания. Он поправил бледно-розовую больничную сорочку. Был лишь в ней, ничего над ней или под ней – по-другому нельзя, вдруг у него есть какая-то запрещёнка с собой. Дворецкий – как он мысленно называл дежурного санитара-альфу по имени Гарри – медленно, с театральной неспешностью выуживал из кармана ключ. Его глаза, мелкие и оценивающие, скользнули по Итану с ног до головы. Искали признаки нервозности, дрожи, мольбы. Не нашли. — Семь минут, Хоукинс, — процедил Гарри, вставляя ключ. — Ровно. Не заставляй меня выходить за тобой. — Не заставлю, сэр, — отчеканил Итан. Голос был ровным, чуть глуховатым, но будто бы с подтоном флирта. Он научился так говорить. Как правильный омега. Это экономило силы и не вызывало лишних вопросов. Раньше его смущало, что его называют фамилией Калеба, но сейчас это происходит настолько часто, что он перестал обращать внимание на это. Засов щёлкнул. Холодный мартовский воздух ударил в лицо, принося с собой не свободу, а просто смену декораций. Дворик был бетонной коробкой три на три метра, с высокой решёткой под потолком и скамейкой, привинченной к полу. Обжигающе холодно, на самом деле, но здесь был воздух свободы. И сигареты. Итан присел на скамейку, спиной к стене, чтобы видеть дверь. Механическими, выверенными движениями достал пачку «Benson & Hedges» и зажигалку – привилегия, завоёванная три дня назад за идеальное соблюдение режима, внимательный просмотр фильмов о вреде ПАВ и безупречное поведение на групповой терапии. Первая затяжка была глубокой, болезненно желанной. Дым, едкий и знакомый, заполнил лёгкие, вытесняя на секунду стерильный запах клиники. Он закрыл глаза. И тут его пронзило. Не звук. Не картинка. Запах. Сладковато-приторный, густой, как испорченный мёд, смешанный с дешёвым табаком, потом и чем-то металлическим – кровью, или медными монетами. Запах ванной комнаты. Той, что всегда маячила на краю памяти, как тёмное пятно на плёнке. Он знал, что должен её помнить. Но не знал зачем. Доктор Эшес сказала, что это важно. Но каждый раз, когда он пытался вспомнить побольше, сознание отшатывалось, оставляя лишь физическую реакцию: резкая вспышка перед глазами, ледяной пот на спине, судорога в животе, свинцовый ком в горле. Сейчас запах был настолько ярок, что он чуть не закашлялся. Он открыл глаза, дико оглядевшись. Только бетон, решётка, бледное небо. Запах был внутри. В его голове. Неосознанно Итан нахмурился, понимая, что сейчас ему самому снова придётся идти к медсестре и просить укол, чтобы не стало ещё хуже. Он сжал зубы. Он не знал причин этой болезненной тяжести, которая даже мешала ему поднять руку для затяжки, но ему становилось хуже с каждой секундой. Чтобы не заплакать и не получить пиздюлей, он сделал ещё одну затяжку, пытаясь перебить призрачный аромат табачным дымом. Рука дрогнула. Пепел упал на его колено. – Да сука... Солнце, бледное и нерешительное, как обещание, которое не собираются выполнять, к вечеру совсем пропало. Теперь лишь свет от фонаря пробивался сквозь тонированные окна кабинета Кары Эшес и оставлял на полированном столе длинный, жидкий прямоугольник света. В нем плясала пыль – единственное, что в этой комнате двигалось без прямого указания. Итан сидел в кресле напротив, поджав под себя ноги. Неловко и неудобно тут сидеть, белья-то нет. Волосы, отросшие за полтора месяца, мягкими чёрными волнами обрамляли лицо. На нем не было ни грамма макияжа, ни единого украшения. Но, стоит отметить, что он стал выглядеть куда здоровее. Черты лица смягчились, приобретая свойственную омегам феминность. Цвет кожи стал более розовый. Идеально послушный контейнер, из которого вычистили всё лишнее: наркотики, бунт и личность (как казалось Итану). — Ты сегодня очень сосредоточен, Итан Хоукинс, — голос Кары, низкий, бархатистый, с легким венским акцентом, скользнул по тишине, как скальпель по шелку. — Чувствуешь тревогу перед выпиской? Никто не заметил за тобой тяги к наркотикам, так чего ты переживаешь? Он медленно покачал головой, не отрывая взгляда от пылинок в солнечном луче. Его пальцы теребили распущенную нитку на сорочке. Методично, раз за разом. — Нет, доктор Эшес. Я готов вернуться домой. К мужу. К Делоре. Он произнес это без интонации, как заученную молитву. Дом. Муж. Делора. Как аффирмация, которая уже почти вытащила его отсюда. Кара наблюдала за ним поверх очков в тонкой золотой оправе. Ее взгляд, проницательный и усталый, был похож на рентген – он видел не тело, а структуру травмы. Она видела не спокойствие, а заморозку. Видела, как в этой внешней пустоте, в этом идеальном послушании, бушевала невидимая буря. — Твои показатели безупречны, — сказала она, откладывая в сторону его толстую папку. — Физическая зависимость купирована. Ты не проявлял агрессии, кроме первых часов прибытия, не пытался манипулировать персоналом, выполнял все процедуры, здраво оценивал своё состоямие. Даже Марта отзывается о тебе почти тепло. Удивительная харизма, Итан. Уголок рта Итана дрогнул в чем-то, что не было улыбкой. «Тепло» Марты выражалось в том, что она перестала тыкать его шваброй в живот и теперь просто бросала тряпку к его ногам без лишних комментариев, чтобы он, как самый послушный, помог ей с уборкой в столовой. Это был высший знак расположения в ее вселенной. — С воспитателями и врачами легко, мэм, — тихо сказал Итан. — У них простые правила. Делай, что говорят. Не делай, что запрещают. Никаких двойных смыслов. И обещаний на ковре. Последнюю фразу он произнес так тихо, что Кара едва расслышала. Ее пальцы слегка сжали ручку. Он никогда не рассказывал об этом напрямую, но эта фраза всплывала в его сонном бормотании после инъекций феромона. Идиллический флешбек, химически вызванная ностальгия по тюрьме, выданная за любовь. — С мистером Хоукинсом правила сложнее, да? — мягко спросила Кара. Итан наконец поднял на нее глаза. В его черных, от природы огромных глазах не было ни страха, ни тоски. Была лишь плоская, бездонная усталость. — С мистером Хоукинсом... всё ещё проще. Потому что он все равно понимает все мои невысказанные слова и не нужно красиво лгать перед ним. Смысла нет. — Он сделал паузу, его взгляд снова уплыл в солнечный прямоугольник. — Не сказать, что здесь я лгу. Нет, но моё уважение ко всем... сомнительное. И никто не вызывает во мне доверия, чтобы я... Вот оно. Выжимка всей его реабилитации. Не исцеление. Адаптация. Он не научился жить с болью. Он научился не издавать звуков, когда она его разрывает изнутри. — Итан, — Кара подвинулась ближе, ее голос потерял профессиональную гладкость, в нем проступили трещины давней, профессиональной тоски. — Мы много говорили о борделе. О клиентах. О наркотиках как о способе не чувствовать. Это была травма, ужасная травма. Но... мозг так не работает. Он не стал бы прятать от тебя то, с чем ты и так справился. С чем ты выжил, запоминая каждое лицо, каждый номер в чеке. Он молчал. — Твои флешбеки... эти обрывочные картины: оливки, ванная плитка... Они не из того времени. Они старше. Глубже. Твой разум, твое тело – они пытаются тебе что-то показать. Вернуть тебя к тому моменту, который был настолько невыносим, что единственным выходом было... стереть его. Забыть. Замуровать в самой глубине, а сверху построить все остальные кошмары. Бордель, наркотики, даже мистер Хоукинс с его специфическими сексуальными играми – это не было чем-то, что травмировало тебя. Ты это помнишь и готов говорить. Не без стыда, но готов. Он смотрел на нее, и в его глазах промелькнуло непонимание, а за ним – вспышка первобытного, животного страха. Оливки. Твою мать, оливки. Что в них такого? Это просто продукт... почему он, блять, такой страшный? И зелёный... — Да не помню я, — прошептал он, и его голос впервые за весь сеанс дал трещину. — Я не... не хочу помнить. Доктор Эшес, пожалуйста. Мне и так... тяжело. Я сегодня трижды просил транки. Это было не манипуляцией. Искренней мольбой солдата, который предпочтет сто раз сходить в атаку, чем один раз заглянуть в ту бездну, из которой он, собственно, и бежит всю жизнь. Кара откинулась в кресле, сняла очки и протерла переносицу. Шестьдесят лет практики. Шестьдесят лет разговоров с разбитыми душами. И каждый раз эта часть работы – осторожное вскрытие гнойника, который пациент предпочел бы проносить в себе до самой смерти, – выматывала её больше всего. — Это называется посттравматическое стрессовое расстройство, Итан, — сказала она, и каждое слово было четким, тяжелым, как кирпич, из которого можно построить стену понимания. — ПТСР, может слышал. Твое тело помнит то, что забыл твой разум. И иногда, из-за запаха, звука, просто тени... оно включает режим опасности. Это называется триггер. Прошлое перестает быть прошлым. Оно становится настоящим. «Картинки», которые ты видишь, называются «флешбеки». Это повторное проживание. Ты не вспоминаешь – ты там. В той ванной. С теми оливками. С тем... что случилось. Что случилось, Итан? Он сидел, вжавшись в спинку кресла, его лицо было белее бумаги в его деле. Он дышал ртом, коротко и поверхностно. — Я не хочу туда возвращаться, — выдавил он. — Но пока ты не вернёшься и не посмотришь той травме в лицо, она будет управлять тобой, — тихо, но неумолимо парировала Кара. — Она будет выбирать за тебя. Бежать в наркотики. Цепляться за людей, которые дают простые, пусть и жестокие правила. Даже... выбирать таких альф и давать им себя пометить. Она позволила последней фразе повиснуть в воздухе. Это был риск. Но она видела, как он смотрит на фотографию Калеба и Делоры, которую Итан притащил с собой в чехле, которую ему позволили оставить как мотивацию к чистоте. Смотрит как на непреложный закон природы: гора высока, океан глубок, Калеб Хоукинс – его альфа. Без вариантов. Без вопросов «почему». Так было задумано Богом. — Ты не виноват, что не помнишь, — добавила она, и в ее голосе впервые зазвучало что-то, отдаленно напоминающее материнскую нежность, выхолощенную десятилетиями терапии. — Твой мозг сделал это, чтобы спасти тебя тогда. Но теперь... теперь ты сильнее. И тебе нужно забрать свою историю обратно. По кусочкам. Чтобы она перестала управлять тобой из теней. Он не ответил. Он просто сидел, маленький и сломанный в своем «приемлемом» казённом облачении, и смотрел в окно, где пыль продолжала свой бессмысленный, прекрасный танец в луче солнца.

Кара вздохнула и сделала последнюю запись в его карте. «Физическая детоксикация завершена. Поведенческая адаптация успешна. Рекомендована выписка в контролируемые домашние условия.

Диагноз: тяжелое, комплексное ПТСР (диссоциативная амнезия в отношении первичной травмы). Сексуальный мазохизм (?)

Рекомендации: Продолжение интенсивной психотерапии в амбулаторных условиях.

Риск рецидива наркопотребления оценивается как низкий при условии стабильной среды; риск соматизации психологической травмы – как крайне высокий.»

Она закрыла папку. Звук был окончательным, как щелчок замка. — Все бумаги готовы. Машина приедет за тобой в пять. У тебя есть время собрать вещи... или просто покурить. Выбери, что тебе ближе. Он кивнул, встал. Его движения были плавными, отрепетированными. Он дошел до двери, взялся за ручку, но замер. — Мэм? — Да, Итан? Он не оборачивался. — А если... та комната. Та ванная комната. Окажется хуже, чем все остальное? Хуже борделя, хуже... всего? Голос его был таким же пустым, как и в начале сеанса. Но вопрос повис в воздухе самым страшным признанием: он верил в ее теорию. Он боялся, что она права. Кара смотрела на его напряжённую спину. — Тогда, — сказала она очень тихо, — ты наконец поймёшь, с чем на самом деле сражался все эти годы. И перестанешь сражаться с тенями. Начнёшь лечить эту рану. Он вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась. Кара Эшес долго сидела в тишине, глядя на пустое кресло, где только что сидел человек, которого ее самый важный, самый приоритетный пациент – Калеб Хоукинс – выбрал себе в партнеры на всю жизнь. Она думала не о диагнозах. Она думала о динамике. Калеб – человек, знакомый ей не понаслышке и не первый год. Если точнее, двенадцатый год. Не из этой конкретной клиники, но с проблемой того же масштаба. Кара сухо усмехнулась, без какого-либо намека на искреннее веселье. Всё это звучало абсурдно в её голове. Это было не бракосочетание. Это была встреча двух раненых зверей, инстинктивно узнавших в другом и идеальную мишень, и идеальное прикрытие. Калеб, сам того не ведая, не выбрал себе просто омегу. Он выбрал живое воплощение своей собственной, непроработанной вины – существо, чье молчаливое, абсолютное принятие любой жестокости было чистой, почти детской любовью. А Итан... Итан нашел в Калебе тюремщика, который хотя бы обещал его лелеять. Который давал правила там, где царил невыносимый, забытый ужас. Калеб предсказуемый, он всегда держит обещания. Создает стабильность и убийственную зону комфорта.

– Господи, — беззвучно прошептала Кара, глядя в потолок. — Этот мальчик снова сломает чью-то жизнь...

А потом она посмотрела на пустое кресло Итана. Это был не союз. Это была симбиотическая катастрофа. И она, Кара Эшес, только что подписала разрешение на выписку одного компонента этой катастрофы обратно к другому. Нет, запирать его в рехабе, это не вариант. Бессмысленно. Он не наркоман, он... что-то сложнее. Она медленно, будто против собственной воли, протянула руку к телефону. Пальцы замерли над клавишами. Позвонить Калебу? Предупредить? Сказать что? «Ваш омега не наркоман, ох, не беспокойтесь! Он всего лишь мина замедленного действия на двух тощих ножках, а ваши отношения – это идеальная питательная среда для ее детонации»? Она опустила руку. Это было бы нарушением врачебной тайны. Это было бы бесполезно. Калеб не услышит. Он услышит только то, что хочет: Итан исправлен. Итан послушен. Итан идеально подходит для размножения. Итан возвращается домой. Самые страшные цепи — те, что мы носим внутри. И самые прочные тюрьмы строятся из обломков наших собственных воспоминаний. А снаружи, в приемной, Итан Хоукинс молча ждал водителя, которого отправил Калеб, методично разрывая на мелкие кусочки бумажный стаканчик, который ему дала медсестра. Его лицо было спокойным. Внутри тикали две бомбы: одна – беззвучный счетчик его ПТСР. Другая – тихое, холодное понимание, что дом, в который он возвращается, это единственное место, где его принимают и любят каким бы он не был. И он возвращался туда не потому, что его вылечили. А потому, что показали, какие ещё могут быть испытания в жизни. А Итан всегда легко адаптировался. И вторая реабилитация, если она вдруг случится, его не напугает так, как эта. Он хихикает. Может постарайся он получше уговорить того санитара на секс, оказался бы дома раньше. Машина была не просто чёрной – она была глотком ночи, отлитой в лакированный металл, с салоном, пахнувшим кожей и чужим, сдержанным дорогим парфюмом. Итан не сел у окна, где его ждали. Он занял центр заднего сиденья, как трон, чтобы видеть в зеркало заднего вида не отражение улиц, а глаза водителя. Молодого бету по имени Феликс, чьё спокойствие ему нравилось раскачивать, как маятник – просто чтобы посмотреть, как оно качнётся. Время, которое можно было бы потратить на сигарету, он вложил в себя. Высокий хвост, собранный с почти военной строгостью, скрывал недавно укороченные, по-казарменному ровные волосы – единственное, что напоминало о клинике. Губы – чёткий, алый контур, будто нарисованный визажистом, а не Итаном, использовавшим окно в двери вместо зеркала. Чёрные очки, скрывающие широкие от лекарств зрачки. Длинный кожаный плащ, запахнутый вплоть до горла, струился по его фигуре, делая её тоньше, элегантнее. В полумгле салона он был похож на большую, изящную кошку, устроившуюся в самом центре своей новой, временной территории. Он наклонился вперёд, не меняя позы, и голос его, тихий и шёлковый, прозвучал в тишине салона, как палец, кокетливо проведённый по стеклу: – Эй, Феликс. Где мистер Хоукинс знаешь? Отвези меня к нему. Феликс вздрогнул, его взгляд в зеркале на секунду встретился с парой тёмных стёкол, скрывавших глаза пассажира, и тут же отпрянул. Уши молодого беты залились предательским румянцем, кожа на шее покраснела от внезапного жара. Голос Итана играл на струнах, которых у него не было, но кокетливый, нарочито-ленивый тон звучал как приглашение, как игривый зов сирены, адресованный напрямую в солнечное сплетение. – Не положено, Итан, мне сказали отвезти тебя домой, — выдавил он, цепляясь за инструкции как за спасательный круг. Итан медленно откинулся на спинку сиденья, угол его алых губ дрогнул в полуулыбке. – Ах, он не дома... Тем более вези. Хочу устроить профилактическую истерику. – Он уволит меня, — прошептал Феликс, и в его голосе прозвучала настоящая, детская мольба. – Не уволит. Я скажу, что подавил тебя феромонами и ты согласился. – Я бета, какое мне дело до твоих феромонов, я их не чувствую, — попытался парировать водитель, но протест звучал слабо, почти безвольно. Итан выдохнул – долгий, театрально-разочарованный вздох, наполненный сладостью и лёгким презрением. – Боже, какой ты скучный... Ладно, домой. Он отвернулся к окну, театрально обиженно скрестив ноги, и его отражение в тонированном стекле казалось, улыбалось само себе, холодно и довольно. Всё закончилось, потому что он так решил. И осадок – лёгкое смущение, щемящее чувство нарушенной дистанции, жар на щеках молодого беты – остался в салоне, густой и ощутимый, как его победа.