Биастофилия: Формула фатальной связи

Офис Калеба Хоукинса, Gnosys Tower, 2010.

Кабинет наследника империи был воплощением прогрессивного будущего, которое она продавала миру. Стены из закалённого матового стекла пропускали мягкий свет пасмурного дня, окрашивая пространство в тона аквамарина и белого перламутра. Мебель с обтекаемыми, «органическими» формами казалась выросшей из пола. На огромном изогнутом экране застыла голограмма молекулы нового подавителя – элегантная, вращающаяся спираль. Чистота была настолько стерильной, что, казалось, обжигала воздух. Это был храм контроля, где даже этот воздух был подчинён. Калеб стоял спиной к двери, изучая голограмму. В ухе тихо потрескивал наушник. — Сид, партия должна быть доставлена до начала цикла в Сеуле. Если есть задержка, закладывайте процент от неустойки в контракт с их конкурентами. Дверь, издавшая не программный щелчок, а грубый механический звук распахивающихся створок, прервала его. По ковру цвета морской пены бесшумно ступали дорогие оксфорды. Калеб, не оборачиваясь, почувствовал знакомое, тошнотворное давление – смесь дорогого табака, камина и непоколебимой убеждённости в своей правоте. Кристиан. — Прерву твой захватывающий разговор о химической кастрации целой нации, сынок, — голос отца прозвучал за его спиной неестественно мягко, с фальшивыми нотками усталости. — Есть темы поважнее. Калеб медленно повернулся. Кристиан Хоукинс, даже в отставке, заполнял собой пространство. Он не садился в одно из абстрактных кресел. Он положил на идеальный глянцевый стол папку из грубой, тёмной кожи – чужеродное пятно в этом стерильном мире. — И тебе доброе утро, — сказал Калеб голосом, холодным, как стекло стены. — Что там? — Это касается твоего питомца. Итана, — Кристиан сделал паузу, давая имени повиснуть в воздухе. Его взгляд был притворно-сострадательным. — Служба безопасности, по моей личной инициативе, завершила полную ретроспективную проверку. Ради твоей же репутации. И, должен сказать, картинка вырисовывается... похабная. Он щёлкнул застёжкой папки, но не открыл её сразу. — Ты знал, что твой нежный омега, твой музыкальный гений, до встречи с тобой официально числился работником одного из борделей в районе Вестминстер? Полгода, Калеб. Полных шесть месяцев. И это только задокументированный срок. Калеб не дрогнул. Он смотрел прямо в глаза отцу, его лицо было маской. Внутри что-то ёкнуло, ушло в холодную пустоту. Он встретился с Итаном в шестнадцать, значит эта ситуация давняя... Значит Итану тогда было пятнадцать лет. — И что следует из этого, отец? — спросил он ровно. — Ты хочешь сказать, что его похитили и продали? Это задача для полиции, а не для моего совета директоров. — О, нет, всё было гораздо... циничнее, — Кристиан наконец открыл папку и вытащил оттуда распечатку. На ней был логотип заведения и что-то, похожее на прайс-лист. — Его отец, Аристарх, подписал контракт. Омега-сын, обученный музыке, с податливой психикой, симпатичный... товар высшей категории, не меньше. Вот, посмотри на список услуг. Классический анальный секс, классический оральный секс, ролевые игры, обслуживание на период гона, групповой секс. В табу лишь копро-фетиши и секс без защиты. — Он отчётливо, почти смакуя, произносил каждое слово. — И это ещё цветочки. И в хвост, и в гриву брали. А главное – брали часто. 928 задокументированных клиентов за 180 дней. Простая математика, сынок. Он привык к конвейеру. Цифра 928 ударила в висок, как молот. Не эмоцией, а чистой физиологией. В глазах потемнело. Голос отца стал приглушённым, словно из-под воды. 928. Абстракция, превращающаяся в толпу, в рой, в анонимную массу, которая трогала то, что он, Калеб, считал своим. И тут же, следом, как вспышка ярости – осознание: 15 лет. Это никак не могло быть чем-то добровольным. Его пальцы незаметно впились в ладонь, ногти вдавились в кожу. Это чувство лишь немного заземляло его. Но вместе с волной чёрной, удушающей ревности, из самых тёмных глубин его психики поднялось другое, знакомое и порочное тепло. Сексуальное возбуждение, острое и стыдное. Не от картины унижения Итана – а от власти, которая сейчас была в его руках. От знания. От представления о том, как он будет вести этот разговор. Как он заставит Итана признаться, выложить всё, каждую мерзкую деталь, и как после этого он будет обладать им уже совершенно, насквозь, зная всю его грязь. Это было возбуждением доминанта, получившего новый, страшный рычаг давления. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, и это было невыносимо. Стыд – не перед отцом, а перед самим собой, за эту мгновенную, животную реакцию. Он больно укусил себя за нижнюю губу. — Источники? — его собственный голос прозвучал хрипло. Он прочистил горло. — Эти данные можно сфабриковать. — Подлинность подтверждена тремя независимыми хакерами. И есть фотографии с сайта. Анкета. Он там... очень юный, — Кристиан протянул ещё один листок, но Калеб не взял его. Он видел на отражении в стекле стены бледный прямоугольник бумаги. Этого было достаточно. Внутри всё кричало. Ревность грызла изнуряюще. 928. Гнев на Итана, такого хрупкого и лживого, скрывшего эту бездну. Но сильнее всего была ярость, направленная на человека перед ним. За то, что он вломился сюда. За то, что он посмел вывалить эту грязь на его идеальный стол. За то, что он видел в Итане товар, а не то, что видел Калеб. Калеб медленно, с абсолютной выверенностью движений, подошёл к краю стола, положил ладони на глянцевую поверхность. Наклонился к отцу, сокращая дистанцию до интимно-враждебной. — Ты закончил? — спросил он тихим, сипящим шёпотом, в котором звенела сталь. Кристиан откинул брови в неискреннем удивлении. — Я лишь хотел открыть тебе глаза. Он примазался к тебе, Калеб. Он пиявка на твоём состоянии и твоём имени. Конечно, ему нужны твои деньги, чтобы... — Я задал простой вопрос, — голос Калеба окреп, обрёл привычную ледяную твердость, — ты закончил? Отец выдержал паузу, оценивая, затем кивнул самодовольно. — Прекрасно, — Калеб выпрямился. Его лицо снова было непроницаемо. Внутреннее буйство спрятано, упаковано, отложено для другого, более подходящего получателя. — Тогда вот мой ответ: я тебя услышал. И я разберусь. С этим, — он кивнул на папку, — и с источником утечки. Лично. Он повернулся и сделал шаг к выходу, оставляя отца с его «доказательствами» посреди стерильного кабинета. — И, отец? — Калеб обернулся на пороге. Его взгляд был пустым, как экран выключенного монитора. — Мой омега – это моя проблема. Второго такого визита не будет. Понятно? Не дожидаясь ответа, он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим шипением. Он шёл по белому коридору, и каждый его шаг отдавался в висках одной и той же цифрой. 928. 928. 928. И уже не ревностью, а жгучим, нетерпеливым предвкушением. Ему нужно было домой. Сейчас же. Его дорога домой прошла для него незаметно, он не смог отвлечься ни на какую другую мысль, кроме предстоящей встречи с супругом. Кабинет Калеба в особняке был его настоящим святилищем – не стерильным, как в небоскрёбе Gnosys, а тёплым, тёмным, дышащим кожей, деревом и историей насилия, совершаемого за закрытыми дверями. Здесь пахло старыми книгами, коньяком, древесным воском и едва уловимым, въевшимся в ковёр металлическим запахом, который Итан, давно распознал как кровь. Итан ждал, сидя на краю массивного дубового стола, спиной к двери. Он сбросил плащ. Под ним – только простые чёрные тренировочные штаны и серая майка, которые ему Калеб отправил как передачку в клинику. Он не пошёл в их общую спальню. Не стал переодеваться во что-то из своего гардероба – того, что состоял из кожи, латекса, шёлка и вызывающего бархата. Он пришёл сюда, в эпицентр, и замер, слушая тиканье напольных часов в холле. Семь сорок семь. Калеб должен был быть уже здесь. Уже как два часа, вообще-то, но на работе задержался. А Итан соскучился, вообще-то. Он не обернулся, когда дверь открылась. Узнал шаги – неспешные, тяжёлые, властные. Узнал запах: гнев, холодный, как лезвие, и под ним – то самое порочное, знакомое тепло возбуждения. И ещё что-то новое, резкое, как искры в разгорающемся костре. Обычно такое появлялась в феромоне Калеба во время сессий, поэтому Итан чуть нахмурился. Не совсем был уверен, готов ли он к этому сразу с порога. Калеб прошёл мимо него, отложил на столик у кресла ключи, портфель. Снял пиджак, аккуратно повесил его. Каждое движение было ритуалом, заклинанием, настраивающим пространство. Тишина гудела, как натянутая струна. — Встань. Посередине комнаты, — сказал наконец Калеб. Голос был низким, ровным, лишённым каких бы то ни было эмоций, кроме абсолютного авторитета. Итан не успел поздороваться как следует, соскользнул со стола и сделал несколько шагов вперёд, к центру персидского ковра. Встал, опустив руки по швам, глядя прямо перед собой – в тёмную деревянную панель, в которой отражались смутные очертания комнаты и высокая фигура Калеба, приближающаяся к нему сзади. Он чуть повернул голову в бок, чтобы показать хвост волос, которые грубо обстригли, в попытке надавить на жалость, возможно. Но он не услышал того, как Калеб хотя бы печально вздыхает, наоборот, он услышал лишь, как открывается ящик одного из шкафов, лёгкий звон металла. — Штаны сними. Наклонись. Обопрись руками о колени, — последовали команды. Чёткие. Без вариантов. Итан ахнул от возмущения «Мы в военкомате или что?», но повиновался. Холодный воздух комнаты коснулся оголённой кожи. Он слышал, как за его спиной Калеб натягивает перчатки – нежный, скрипучий звук, от которого по спине пробежали мурашки. Потом – щелчок крышки, запах антисептика, геля. Пальцы, холодные и смазанные, грубо раздвинули его ягодицы. Итан вздрогнул, но не издал звука. Он ждал привычного вторжения – пальцев, просто пробки... чего-то, что он знал. Но вместо этого к его дырочке прижалось что-то твёрдое, прохладное и... странно сложное по форме. Не просто гладкий наконечник. — Расслабься, — прозвучало приказание, и в голосе Калеба впервые проскользнула тень чего-то – не нежности, а концентрации хирурга, приступающего к операции. Итан выдохнул, пытаясь подчинить мышцы. Было давление, непривычное, растягивающее. Потом лёгкий щелчок, и предмет, обтекаемый и упругий, прошёл внутрь и зафиксировался. Он был необычно объёмным, заполняющим. Итан всхлипнул неискренне, просто в попытке вызвать жалость снова. Калеб цокнул языком. – Ой, да ладно... Потом омега почувствовал, как что-то тонкое и гибкое, похожее на силиконовую трубку, тянется от пробки вниз, по внутренней стороне его бедра. За ним последовали руки Калеба, быстрые и эффективные, фиксирующие трубку пластырем к его внутренней стороне бедра. Звук маленького, ручного, резинового насоса был глухим. Итан оставался в согнутом положении, дрожа от напряжения и холодного любопытства. Что это? Новая игрушка? Наказание? И то, и другое? Калеб отошёл. Его шаги прозвучали спереди. Итан поднял взгляд. Калеб стоял перед ним, снимая перчатки, его лицо было каменным, глаза – двумя осколками антарктического льда, в которых плясали отблески огня из камина. В одной руке он держал тот самый маленький насос с грушей. — Ты не хочешь мне ничего сказать? — спросил Калеб. Его голос был тихим, почти задумчивым. Сердце Итана ёкнуло. Так вот о чём. Не о клинике. О чём-то другом. О чём-то, что лежало глубже и было гораздо грязнее. Он проглотил ком в горле, кивнул. — Хочу, да... — Обращайся уважительно. Это не разговор. Это сессия, — отрезал Калеб. В его интонации не было места для спора. Итан закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Воздух в комнате стал густым, как сироп. — Да, сэр. Я был проституткой, сэр. Слова повисли в воздухе, грубые и неприкрытые. Он произнёс их без дрожи, почти отстранённо, как будто говорил о ком-то другом. О том пятнадцатилетнем мальчике с разбитыми глазами, которого он похоронил где-то очень глубоко. — Отлично, — прошептал Калеб. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное, голодное. Не гнев, а жажда. Жажда копнуть глубже, разодрать эту рану и заглянуть внутрь. — Ты лгал мне три года. Зачем? Итан покачал головой, его чёрные волны упали на лицо. — Я не лгал. Говорил ведь, что Вы не первый... Неоднократно говорил... — Да, — Калеб парировал мгновенно, его голос стал острее. — Но не сказал, насколько «не первый». Не сказал «928 альф трахали меня до Вас». Не сказал «полгода». Не сказал «в пятнадцать лет». Цифры, выстреленные, как пули. Итан вздрогнул, словно от физического удара. Его тело напряглось, и внутренняя пробка отозвалась непривычным давлением. Значит, узнал. Кто-то рассказал. — Я... — голос Итана сорвался. Он искал оправдания, но в их правилах не было места оправданиям. Была только правда, какой бы уродливой она ни была. — Разве Вы думаете, я бы считал, сколько именно их было? — Не считал, — повторил Калеб с ледяной, ядовитой вежливостью. Его большой палец лег на клапан насоса. — Или стыдился? Или боялся, что я вышвырну тебя, узнав, какой ты... использованный товар? Он нажал на грушу один раз. Тихий, свистящий звук. Внутри Итана что-то щёлкнуло, и пробка — а это была не просто пробка, а сложное устройство с надувной манжетой — начала медленно, неумолимо расширяться внутри. Ощущение было не болью, а интенсивным, всё нарастающим давлением, растяжением, заполнением каждой складки, каждого сантиметра. Он ахнул, его пальцы впились в собственные колени, суставы побелели. — Ч-что ты... Ай! — Я буду задавать вопросы, — голос Калеба навис над ним, тяжёлый и неотвратимый. — Ты отвечаешь честно и развёрнуто. Не сможешь — нажму один раз. Не захочешь — нажму два. Не хочешь, чтобы прямая кишка лопнула — отвечай правильно. Понял? Давление внутри было уже на грани болезненного, переходящего в неприятное распирание. Итан закинул голову, пытаясь отдышаться. Его тело, предательски, отозвалось на этот абсолютный, физический контроль волной тепла. Стыдное, знакомое возбуждение. Он ненавидел себя за это. И в то же время... это было проще. Гораздо проще, чем слова. Боль, давление, чёткие правила — это был язык, который его тело понимало лучше, чем язык психотерапии. — Да, сэр, — выдохнул он. — Почему отец отдал тебя в бордель? — начал Калеб. Его палец лежал на груше, готовый нажать в любую секунду. — Не отдавал, — выпалил Итан, глядя в пол между своими ногами. Он видел там отблеск огня и тень Калеба. — Я поссорился с ним и ушёл из дома, а потом меня похитили. — Ты сопротивлялся? Итан замер. Правда была обугленной и страшной. — Н-нет, я не знал... Я жил на улице, было нечего есть и... холодно. И одна пожилая леди предложила мне чай. Я зашёл с ней в её кафе, которое, как она сказала, она содержала, но... чай, который она мне дала оказался напичкан чем-то... И когда я очнулся, то был уже в борделе. Калеб молчал секунду, переваривая информацию. Потом: — Самый отвратительный клиент. Опиши. Вопрос был ударом ниже пояса. Итан сглотнул. Давление внутри напоминало о себе пульсирующей тяжестью. — Альфа... лет пятидесяти. Любил, чтобы его называли «папочкой». Заставлял... читать вслух детские стишки. Сидеть у него на коленях. Пока... пока он это делал. Говорил, что у меня «попа, как у его сына, который умер». — Голос Итана стал монотонным, механическим. — Ещё был полный молодой бета, у которого были резиновые хрюшки, которых он ассоциировал с собой, и он просил меня топтать их, отчитывать. Засовывать их в себя и прочее... В комнате стало тихо. Даже огонь в камине, казалось, притих. Калеб стоял неподвижно. Его лицо ничего не выражало, но в его глазах бушевала буря — отвращение, ярость, и снова это чёрное, порочное любопытство. — А самый частый? — спросил он, и его голос звучал хрипло. — Девушка альфа. Банкир. Просто изменяла своей омеге, но традиционно. Просто трахала меня, но даже без поцелуев и всё такое... Она приходила раз в неделю, всегда в четверг. Приносила мне вино и роллы с тунцом. — Итан сделал паузу. — С ней... было почти нормально. Калеб медленно опустился на корточки перед ним. Их глаза встретились на одном уровне. Взгляд Калеба был невыносимым — он видел всё, всю грязь, весь этот ужас, и не отводил глаз. — Почему никогда не рассказывал мне? — это был уже не допрос. Это был другой вопрос. Более личный, острый. Итан почувствовал, как по его щекам катятся горячие слёзы. Он даже не заметил, когда начал плакать. — Потому что... когда я с тобой, — он прошептал, его губы дрожали, — ты делаешь мне хорошо и... я люблю тебя. И я не хотел чтобы ты... чувствовал ко мне то отвращение, которое я сам к себе чувствую... Слёзы Итана были для Калеба не признаком слабости, а раствором, в котором горела его собственная, чудовищная природа. Они падали на персидский ковёр, впитывались в шерсть, сотканную из воспоминаний о других его слезах, о других каплях крови. Слова Итана «я люблю тебя» прозвучали не как признание, а как последний бастион, который Калеб должен был взять и разрушить. Не из жестокости. Чтобы не осталось ничего скрытого. Чтобы вся грязь мира стала их грязью. Он медленно провёл большим пальцем по мокрой щеке Итана, смазав слёзы. — Мой хороший мальчик, — прошептал Калеб, и его голос, странным образом, стал мягче, бархатистым, почти колыбельным. — Ты думал, я выброшу свою вещь, потому что её трогали чужие руки? Разве мне это свойственно? Такого ты мнения обо мне, Итан? Его палец снова лёг на клапан насоса. Он нажал не один раз, а два. Два отчётливых, свистящих качка. Внутри Итана устройство отозвалось немедленным, радикальным распиранием. Давление, до этого находившееся на грани терпимого, перешло эту грань. Это было уже не растяжение, а в самом деле распирание, болезненное заполнение, от которого перехватило дыхание. — А-ай! Калеб, пожалуйста... слишком... больно... — вырвалось у Итана стонущим, сдавленным шёпотом. Он инстинктивно попытался выпрямиться, сжать мышцы, но это лишь усилило дискомфорт, заставив его снова согнуться. Звук этой жалобы, этого чистого, физического страдания, ударил Калебу прямо в пах волной такой интенсивности, что он физически ахнул. Тёмное, садистское возбуждение, которое он держал в узде с момента кабинета отца, прорвало все плотины. Оно хлынуло жгучим, почти болезненным потоком, заставив его штаны в районе ширинки напрячься до предела. Он почувствовал, как ткань его белья пропитывается предэъякулятом – его тело отреагировало на жалобу Итана с неконтролируемой силой подростка. Стыдное, порочное, невероятно интенсивное ощущение. Он зажмурился на секунду, наслаждаясь этим унизительным и экстатическим моментом полной потери контроля над собственной физиологией. — Скажи, — его голос прозвучал сдавленно, хрипло от нахлынувшего ощущения. — Скажи, как именно болит, котёнок. В деталях... — Б... как будто... рвёт на части изнутри, — выдавил Итан, сжимая веки. Слёзы текли непрерывно. — Всё горит... распирает... кажется, я лопну сейчас... не могу... Калеб, всё ещё присев на корточках, одной рукой расстегнул свою ширинку, освобождая себя от давящей ткани. Он не стал ничего скрывать. Его рука обхватила свой член, который был твёрдым, как сталь, и мокрым от собственной жидкости. Он начал медленно, лениво мастурбировать, глядя на перекошенное от боли и стыда лицо Итана. Это был неприкрытый, животный акт, завершающий его абсолютное доминирование. — Хорошо, — сказал он тем же мягким, грязным шёпотом. — Значит, помнишь, как рвали на части. Знаешь это чувство. Твоя грязная дырочка всё помнит, да? Каждого «папочку», каждую резиновую хрюшку. Он снова нажал на грушу. Не полностью, а наполовину, добавив ещё немного воздуха. Итан вскрикнул – коротко, резко, как раненый зверь. — Ай! Хватит, пожалуйста! Вытащи! Порвёшь ведь! — он зарыдал, его тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Его пальцы впились в собственные колени, оставляя красные полумесяцы. Вид этой агонии, звук его голоса, сломавшегося на высокой ноте, стали последней каплей. Калеб застонал, низко и глубоко. Его движения рукой ускорились. Он придвинулся ближе, так что его колени почти касались колен Итана. Его дыхание стало частым, горячим. — Шире ноги, я ничего не вижу. Всё, что с тобой сделали, — он говорил, задыхаясь, его слова перемежались с хриплыми выдохами, — всё, что в тебя пихали... Всю эту грязь... Я сделаю её своей. Ты понял? Твоё прошлое – теперь мое. Твоя боль – моя. Твоя осквернённая дырка... моя. Оргазм накатил на него не волной, а обвалом. Конвульсивно, с силой, от которой он подавился. Он кончил на ковёр между их ног, горячими, обильными толчками, тело содрогалось. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он откинулся вперёд, упираясь лбом в живот Итана, цепляясь руками за его бёдра, будто тонущий. Тишину нарушали только его тяжёлое, прерывистое дыхание и тихие всхлипывания Итана. Прошло, возможно, минуты две. Калеб пришёл в себя первым. Он отстранился, с трудом поднялся на ноги, ощущая слабость в коленях. Его член был всё ещё чувствительным, полумягким. Он убрал его в штаны, не глядя на беспорядок. Потом его взгляд упал на маленький насос. Он взял его, нашёл клапан и нажал. Изнутри Итана донёсся тихий, шипящий звук. Напряжение в его теле моментально спало. Он рухнул на бок на ковёр, поджав колени к груди, всхлипывая уже почти беззвучно, от пережитого шока и облегчения. Калеб стоял над ним, глядя, как тело Итана разжимается, освобождаясь от чудовищного давления. Собственная слабость в ногах, липкая влага в штанах – всё это было фоном, на котором ярче горела его абсолютная, уродливая победа. — На четвереньки, — приказал он, голос всё ещё был слегка хриплым, но в нём уже вернулась привычная, не терпящая возражений твёрдость. — Не ленись давай. Ты ещё не закончил. Итан, всхлипывая, с трудом подчинился. Его движения были медленными, болезненными. Он встал на четвереньки, опустив голову, чёрные пряди волос скрывали его лицо. Спина выгнулась неестественно, ягодицы всё ещё подрагивали от недавнего насильственного растяжения. Калеб видел, как розовая, чуть припухшая от устройства внутри дырочка пульсирует, сжимаясь. Она выглядела беззащитной и... чистой. Теперь – чистой. Калеб снова опустился на колени позади него. Он не стал раздеваться полностью, лишь снова освободил свой член, всё ещё чувствительный, но снова наливающийся силой от вида этой покорности. Он плюнул себе в ладонь, смазал себя, потом провёл мокрой рукой по промежности Итана, собрав остатки его слёз, слюны и свою собственную сперму с ковра, используя это как грубую смазку. Гигиена в их играх часто была условностью. — Говорил ведь, — прошептал он, наклоняясь к его уху, но даже не пытаясь проникнуть внутрь. Его руки обхватили бёдра Итана, большие пальцы упёрлись в выступающие тазовые кости. — Всю эту грязь... сделаю своей. И он начал двигаться. Не внутри. Он прижимался своим членом к промежности Итана, к промежности, совершая короткие, грубые фрикции. Это был акт не соития, а маркировки, животного трения, утверждения собственности на сам факт его тела. В то же время его правая рука потянулась вперёд, под живот Итана, и сжала член омеги. Он был полувялым, испуганным болью, но кожа на нём была горячей. — Расслабься, — снова приказал Калеб, но уже без угрозы в голосе. Теперь в нём звучала сосредоточенная, почти хозяйская настойчивость. Его пальцы сомкнулись вокруг члена Итана, начали ритмично, неспешно двигаться вверх-вниз. Движения были методичными, без особой нежности, но и без прежней жестокости. Как будто он доил животное. «Как коровку», – промелькнуло у него в голове с отголоском чёрного юмора. Итан ахнул. Это было слишком. После боли, после унижения, после выворачивания души наизнанку – это приземлённое, механическое стимулирование. Его тело вздрогнуло, попыталось выгнуться, но Калеб крепко держал его за бёдра. — Н-не надо... не могу... — простонал он, но голос его был слабым, без веры в то, что его послушают. — Можешь, — возразил Калеб просто, продолжая свои движения. Его собственные толчки в его промежность стали чуть чаще, отчего по комнате разносились влажные, неприличные звуки. — Я знаю, что можешь. Он ускорил руку. Большой палец прошёлся по чувствительной головке, собирая выступившую каплю прозрачной жидкости и используя её как дополнительную смазку. Он знал это тело лучше, чем своё. Знал, где нажать, как повернуть кисть, в каком ритме. Это было не искусство, а ремесло. Ремесло владения. Итан застонал долго, приглушённо. Его сопротивление таяло с каждым движением твёрдой, уверенной руки. Тело, преданное мозгом, начало отзываться. Член наполнялся кровью, становясь тяжёлым и горячим в ладони Калеба. Стыдное, непрошенное удовольствие ползло из низа живота, сплетаясь с остаточными всполохами боли и глубоким, извращённым облегчением от того, что всё кончено, что правда вышла наружу и его не выгнали. — Вот так, — одобрительно проворчал Калеб, чувствуя, как под его пальцами пульсирует жилка. Его собственное дыхание стало глубже. Он уже не был на грани, но наблюдал за реакцией Итана с жадным, собственническим интересом. — Можно. Кончай. Это и стало триггером. Не ласка, а приказ. Разрешение, которое отменяло необходимость думать, стыдиться, что-то решать самостоятельно. Итан взвыл – высоко, почти по-детски. Его тело затряслось в судорогах, спина выгнулась дугой. Он кончил Калебу в руку, обильно, судорожно, как будто выплёскивая наружу всё, что накопилось за эти три года молчания. Пульсация была такой сильной, что Калеб почувствовал её через всю свою хватку. Он продержал его в оргазме ещё несколько секунд, выжимая последние капли, пока Итан не обмяк, безвольно повиснув на его руках, тяжело дыша. Только тогда Калеб отпустил его член, убрал свою руку. Он сам закончил следом, тихо, почти беззвучно, прижавшись к его дрожащему телу и выплеснув ещё одну порцию семени ему на внутреннюю сторону бёдер и на уже испачканный ковёр. Тишина снова воцарилась в комнате, на этот раз густая, усталая, почти мирная. Пахло сексом, слезами, кожей и дорогим коньяком. Калеб первым пришёл в движение. Он аккуратно вытащил из Итана силиконовую трубку, потом сам надувной расширитель, положив их в сторону. Итан вздрогнул при извлечении, но не открыл глаз. Потом Калеб встал, застегнул ширинку и ушёл в небольшую смежную ванную комнату. Вернулся с тёплой влажной салфеткой и большим пушистым полотенцем. Он опустился рядом с Итаном, который теперь лежал на боку, свернувшись калачиком, и начал вытирать его. Движения были не нежными, но тщательными и практичными. Сперва промежность, бёдра, потом живот, где были красные следы от его пальцев. Он вытер ему лицо от слёз и слюны, аккуратно откинул мокрые волосы со лба. Нахмурился, когда наконец заметил, как его подстригли в рехабе. Когда Итан пришёл в себя, то понял, что лежит уже не на ковре в кабинете, а на огромной кожаной софе у камина в гостиной. На нём был мягкий, тёплый халат. Тело было чистым, липкий пот, слёзы и следы его оргазма смыты. На низ живота и между ног был аккуратно положен небольшой пакет со льдом, завёрнутый в полотенце, – чтобы снять отёк и неприятные ощущения. Калеб сидел в кресле напротив, попивая коньяк. Он тоже переоделся – в простые тёмные брюки и свитер. Он смотрел на огонь, а не на Итана, но всё его внимание было сосредоточено на нём. Итан пошевелился и тихо зашипел, больше от усталости, чем от боли. Калеб тут же повернул голову. — Не шевелись, боже мой. Просто несколько минут полежи. — Ага, — хрипло отозвался Итан. Он помолчал, прислушиваясь к ощущениям. Внутри всё ныло приглушённо, но терпимо. В голове была странная, чистая пустота. Он копнул глубже в себя, искал страх, стыд, отвращение – и не нашёл. Нашёл лишь усталую, почти циничную ясность. Он повернул голову к Калебу. — Знаешь, что самое отвратительное? Калеб поднял бровь, ожидая правильного ответа на... риторический для него вопрос. — Что мне, в каком-то смысле... понравилось, — Итан сказал это с кривой, слабой ухмылкой. Его голос был сиплым. — Особенно та часть, где ты сам кончил, просто слушая, как я умоляю остановиться. Это... это было мощно. Больно, унизительно, а ты... кайфуешь. И уже не так унизительно... Калеб смотрел на него несколько секунд, а потом... рассмеялся. Это был не привычный холодный или саркастичный смех, а настоящий, глубокий, идущий из живота хохот. Он откинул голову на спинку кресла, и его лицо, обычно такое напряжённое и контролируемое, на мгновение стало почти обычным – усталым, немного диким, но живым. — Боже, — выдохнул он, вытирая уголок глаза. — Только что прошёл через ад, и первое, что делает – даёт эстетическую оценку процессу. Вино будешь? — Нет, я теперь трезвый артист, — Итан пожал плечами, и тут же скривился от неприятного ощущения. — Ай. Артист с разорванной задницей. Или почти разорванной. Ты же меня не порвал, в итоге? — Нет, — Калеб отхлебнул коньяка, смех постепенно угас, но в уголках его глаз остались морщинки. — Терпеть не могу незапланированных повреждений. Всё под контролем было. Будет болеть пару дней. Неприятно. Не больше. Нытья не стоит. — Справедливо, — пробормотал Итан и закрыл глаза. Тишина снова стала комфортной, не давящей. Через некоторое время он сказал, уже почти во сне: — Спасибо, кстати. Калеб перевёл взгляд с огня на него. — За что? — За то, что не выгнал. И за то, что... ну, знаешь. Присвоил это себе. Мне... так проще... лучше, правда. Калеб не ответил. Он просто смотрел, как огонь играет на бледных чертах лица Итана, на влажных ресницах. Потом встал, подошёл к софе, поправил сбившийся пакет со льдом. Его движения были точными, но не лишёнными нежности. — Спи, — приказал он тихо. — Завтра будет хуже. Нужны силы. — Ты останешься? — голос Итана был уже совсем сонным, детским. Калеб сел на край софы, положив руку ему на лоб, отодвинув влажные волосы. — Да. Я останусь. Прикольно, что тебя не напугала угроза о завтрашнем дне. И почти сразу же услышал его ровное, глубокое дыхание. Калеб с глухим хохотом вздохнул. Он сидел так ещё долго, глядя, как пламя камина отражается в хрустале бокала, держа стражу над своим спящим, сломанным, невероятно сильным монстром, который нашёл в этом аду свой дом.