Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, 2038 год.

Мой драгоценный, дующийся омега, Рэйвен… Сегодня в его руках оказалось официальное приглашение на юбилейный бал – пятьдесят лет империи Gnosys Industries. Пятьдесят лет назад, в далеком 1978-м, эта монструозная биотехнологическая компания пустила свои первые, отравленные корни. И пусть мой милый шурин Сорен, восседая в кресле СЕО, из кожи вон лезет, чтобы её угробить – она всё ещё жива и пышет фальшивым жаром юбилейных торжеств. Возможность, скажу я вам, превосходная. Я, разумеется, тут же к ней присосался, как удав к тёплому камню. Наконец-то увижу в плоти и крови тех, с кем до сих пор общался лишь через мертвые экраны видеозвонков. А с некоторыми, быть может, даже разделю бокал вина, чей возраст не сравнится и с половиной возраста самой компании. Ради такого случая я даже приоделся – смокинг обнимает плечи с непривычной почтительностью. Ах да, Рэйвен. Он все еще дуется на меня, прячет взгляд и бормочет что-то невнятное о том, что я его «не замечаю». Вполне предсказуемо. Но отказать мне в роли своего спутника он не смеет – в его записной книжке, увы, больше некого вписать в графу «+1», с кем бы он мог пойти на это мероприятие. Так что мы отправимся туда вместе: я в предвкушении зрелища, а он в кислой ауре своей омежьей обиды. Идеальный дуэт. Перед нами замерло не транспортное средство, а молчаливое доказательство чьего-то щедрого расчета (Рэйвена) – роскошный Maybach Mytos 2038, его кузов из матового карбонового аэрогеля поглощал отблески неонового города, словно черная дыра, заключённая в изящные, стремительные линии. Рэйвен втянул щеки, сел в салон из живой кожи, меняющей температуру под ладонью, и упрямо смотрел в окно, за которым Лондон струился потоками света и голограмм. Его чёрные длинные волосы отдавали красным блеском, мне казалось. Симпатично. Башня Gnosys Industries вскинулась в небо Сити черным обелиском, опоясанным сияющими кольцами светодиодных скульптур – ДНК-спиралей и логотипов. Внутри царила стерильная, вымороженная торжественность. Нас, как и прочих гостей, вежливо, но неумолимо направили не в бальный зал, а в громадный кинотеатр с панорамным экраном на всю стену. «Ключевым гостям предлагается уникальный премьерный показ исторического интерактивного полотна о становлении нашей миссии», – безжизненно улыбнулся голографический консьерж. Зал погрузился в темноту, и на экране ожили архивные кадры: скромная лаборатория 1978 года, первые пробирки, улыбающиеся лица основателей. Музыка нарастала, эпичная и фальшивая, как позолота на дешёвой статуэтке. Я наклонился к Рэйвену, чей профиль вырисовывался в мерцающем свете. — Кролик, — прошептал я, едва слышно, под аккомпанемент пафосного закадрового текста о «революции во благо человечества». — Пока все смотрят эту сладкую ложь, мы могли бы ненадолго... сиблинги, наверное, уже здесь. Сорен где-то на первых рядах. Не представишь меня? Просто поздороваться. Это же вежливо. Рэйвен не повернул головы. Его рука, лежавшая на подлокотнике, сжалась в кулак. — Эхо, ты с ума сошел? — его шипение было резким, но заглушалось громоподобным саундтреком. — Сейчас? В середине официальной части? Это дико неприлично. У тебя вообще есть хоть капля такта? Или хотя бы та банальная эмпатия, чтобы понять, что сейчас не время и не место для твоих... светских маневров? На экране в это время цвела пышным цветом компьютерная графика, изображающая «триумфальное шествие геномной терапии Gnosys по миру». Я откинулся на спинку кресла, позволив углу рта дрогнуть в том самом, знающем изгибе. — Прости, прости, — пробормотал я, глядя, как свет от экрана играет на его напряжённой шее. — Забыл, что здесь нужен не интерес, а безупречный этикет. Не волнуйся. Я буду тише воды. Но в голове уже выстраивался другой план, четкий и безжалостный, как контур небоскреба за окном. Раз он не хочет знакомить – придется познакомиться самому. А пока что – надо было терпеть эту помпезную киношную сказку. Хотя бы до конца сеанса. Я положил руку на бедро Рэйвена. Он шлёпнул меня по ней так резко, что я её тут же одёрнул. Для меня всё ещё загадка – как он сделал это так бесшумно. На экране, занимающем всю стену, вспыхнуло кинематографическое сияние. Зазвучала музыка – эпичная, струнная, с примесью фальшивого хора, словно ангелы, нанятые почасово. Чёрно-белая, слегка подкрашенная в сепию хроника: молодой Кристиан Александр Хоукинс. Слишком молодой. Он не похож на титана. Скорее, на одержимого аспиранта с пронзительным, почти фанатичным взглядом. Он стоит в тесной лаборатории, заваленной пробирками и примитивными спектрометрами. Закадровый голос, бархатный и уверенный, вещал: «В мире, всё ещё дрожащем от последствий глобального конфликта, один человек видел не хаос, а возможность. Кристиан Хоукинс. Учёный. Визионер. Он смотрел не на руины городов, а на руины человеческой биологии». Изображение сменялось. Теперь это были цветные, но нарочито «тёплые» кадры конца 1980-х — начала 1990-х. Кристиан, уже в дорогом, но консервативном костюме, обходил палаты не то больницы, не то исследовательского центра. На койках сидели люди с потерянными глазами. Альфы, омеги. Камера ласково скользила по их лицам. «Когда мир увидел во "вторичных полах" лишь инструмент для восстановления популяции, Кристиан Хоукинс увидел людей. Людей, страдающих от непонятной, новой биологии. От меток, сжигающих людей заживо. От феромонов, сводящих с ума. От течек и гонов, превращающих миллионы жизней в ад. Gnosys Industries родилась не как коммерческое предприятие, а как миссия милосердия». На экране появилась первая, неуклюжая ампула «Подавителя Альфа-1». Кристиан вручал её молодой омеге, и та смотрела на него со слезами благодарности. Музыка взмывала трогательными нотами. «Первый в мире селективный феромонный супрессант. Не грубое подавление личности, а тонкая настройка. Возвращение контроля. Возвращение достоинства». — Возвращение достоинства за 500 кредитов за дозу. Какое милосердие, — саркастически отметил я и украдкой посмотрел на Рэйвена. Он смотрел на экран, не мигая, не замечая меня. Его лицо было непроницаемой маской, но в уголке глаза, освещённом голубым свечением экрана, дрожала какая-то странная, болезненная искорка. Гордость? Удовлетворение от игнорирования меня? Кадры стали динамичнее, монтаж – резче. Появился Калеб Хоукинс. Не тот скандальный персонаж, к которому я привык за то время, когда скроллил кучу сетевых обсуждений датированных последней парой лет, а харизматичный, холодновато-элегантный преемник. Он стоял рядом с отцом на фоне новой, футуристической лаборатории. «Великие открытия требуют не только гения, но и воли. Силы, чтобы нести их в мир, который боится перемен. Калеб Хоукинс принял эстафету, чтобы превратить миссию в движущую силу прогресса». На экране замелькали графики роста, карты мирового распространения, лица «благодарных» пациентов со всех континентов. Повышение гуманности подавителей для управления течкой у омег. Влияние на закон о запрете на «фермы разведения». Разработка синтетических феромонов для терапии пар с несовместимостью. Открытие корпоративного детского сада «Gnosys Nest» для сотрудников с детьми – с системой раннего тестирования вторичных полов – как замена «ферм разведения». Линия парфюмерии «Pheromone Veil» – маскировка естественных запахов для омег в общественных местах. Премиальная подписка «Gnosys Prime» – доставка подавителей, тесты на фертильность и беременность, консультации омеголога на дом. Для тех, кто может платить за конфиденциальность. Разработка сканеров феромонной совместимости для свадебных агентств как научный подход к созданию идеальной пары. Также медицинские открытия, из которых самыми крупными считаются: «Вторичный пол формируется ещё в утробе. По анализу крови на кариотип плода омеги или бета-женщины установить его во время беременности – не сложнее, чем установить первичный пол по узи.» «Способность альфы и омеги воспринимать феромоны друг друга как "идеальные" обусловлена не субъективным восприятием запаха, а биохимическим совпадением их генетических профилей. Для определения совместимости используется тест VNO-R CompMatch™: достаточно образца крови или слюны для анализа последовательностей ДНК. Результатом является Индекс комплементарности (ИК) от 0 до 100%, где значение выше 92% считается показателем потенциальной феромонной идеальной пары (так называемой "истинной пары").» Я поднял брови. Нехило так он... «От кустарных лабораторий — к глобальной экосистеме здоровья. От единичных случаев помощи — к системному регулированию самой человеческой природы. Gnosys не просто предлагала лекарства. Она предлагала стабильность. Предсказуемость. Безопасность». — закончил за меня голос с экрана. Я почти физически ощутил вкус этой «безопасности» на языке – привкус меди и стерильной пластмассы. Вспомнил архивы: как подавители становились обязательными в школах и на госслужбе, как цены росли пропорционально зависимости. Это был не прогресс, я считал. Это была героиновая игла, воткнутая в вену всего общества. И Кристиан с Калебом, а позже и Сорен... были лишь дилерами, и единственными производителями чистого товара. Кульминация фильма. Экран взорвался сиянием белого и золотого. Появилась голограмма идеального города. Люди – альфы, омеги, беты – спокойно шли по улицам, улыбались, работали. Не было видно ни агрессии, ни паники, ни животных вспышек. Свет на экране сгустился, сменившись торжественным, почти религиозным сиянием. Музыка утихла, перейдя в мягкое, уважительное пианиссимо. Появился Сорен Хоукинс. Внешне отличался от Калеба лишь... ни чем. Но это не тот сварливый, вечно недовольный шурин, игнорирующий мои письма, а фигура спокойная, глубокая, с мудрой усталостью в уголках глаз. «Прогресс – это не только движение вперёд, — зазвучал новый, более мягкий и вдумчивый закадровый голос. — Это ещё и сохранение. Сохранение человечности в мире, который мы сами изменили». Кадры сменились. На экране – не лаборатории, а тихие, элегантные кабинеты, напоминавшие скорее библиотеки старинных особняков. Сорен беседовал с пожилыми парами – альфами и омегами, чьи лица были изрезаны морщинами и молчаливым страданием. «Традиция метки — древний, священный символ связи. Но что, если эта связь становится клеткой? Что, если она превращается в пожизненный приговор, в совместную смертную казнь?» Я почувствовал, как мурашки пробежали по спине. Рядом Рэйвен замер, его дыхание стало чуть слышнее. На экране появилась анимация – стилизованное, красивое изображение метки на шее, а затем – молекулярная структура, опутывающая её, как паутина. «Пять лет назад, под руководством Сорена Хоукинса, наша команда совершила прорыв, который многие считали невозможным. Мы научились не нарушать связь, а... аккуратно её распутывать». Название проекта возникло на экране изящным, сдержанным шрифтом: «Atlas’s Unbinding». Презентация была выдержана в тонах медицинского, но человечного триумфа: графики выживаемости, интервью с «освобождёнными» парами, которые могли теперь, наконец, просто... разойтись. Уйти. Жить. Не умирать из-за гниющей раны на шее, когда один из них уходил первым. «Это не отказ от традиции, — звучал голос, и в нём слышалась неподдельная, осторожная гордость. — Это акт милосердия. Возвращение выбора. Мы не стираем память о связи. Мы даём шанс на жизнь после неё. Работа Сорена Хоукинса – это не просто научное достижение. Это этический императив. Это понимание, что величайшая сила – не в том, чтобы навсегда сковать, а в том, чтобы иметь мужество... осторожно разомкнуть руки». Экран затемнился, оставив только логотип Gnosys Industries и даты:

1978 — 2026 — 2038. Нашей миссии 50 лет.

В зале вспыхнули аплодисменты. Свет погас, и тут же, мягко и бесшумно, зажглась основная люстра. Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как мысль врезается в сознание с холодной, отточенной ясностью. С чего бы? Сорен. Циничный, прагматичный, раздражительный. Сорен, который, по слухам, доводил компанию до предбанкротного состояния своими неудачными рискованными инвестициями в колонизацию астероидов. Сорен, который, казалось, ненавидел всё, что связано с наследием отца. С чего бы ему тратить ресурсы, время, гениальность фирмы на то, чтобы... спасать людей от последствий метки? Ответ пришёл сам, обжигающий и неопровержимый. Он видел, как это работает. Наглядно. Не на графиках. Он видел это в собственном доме. Вернее, в том, что от него осталось. Двенадцать лет назад его родители, Калеб и Итан Хоукинс, умерли. В один день. С разницей в часы. Отравление? Несчастный случай? Убийство? То, до чего я и пытаюсь докопаться. Но один факт был железным: они умерли вместе, как и положено истинной паре с меткой. Смерть одного потянула за собой другого. Быстро. Без шансов. Без возможности попрощаться. Сорену было пятнадцать, когда они погибли. Он, наследник империи, сильный, умный, жестокий альфа – оказался бессилен перед биологическим фатумом, который сами же Хоукинсы годами продавали как величайшее благо. Он потерял обоих сразу. Не постепенно. Не с возможностью подготовиться. Бам – и нет ни отца, ни матери. И вот теперь, он изобретает «Клеймо Атласа». Не коммерческий продукт для масс (хотя, без сомнения, он принесёт миллиарды). Нет. Это личный проект. Месть? Искупление? Попытка гарантировать, что никто больше – ни один ребёнок, ни один партнёр – не окажется в такой же ловушке? Чтобы смерть перестала быть заразной? Чтобы разрыв не был смертным приговором? Я медленно повернул голову к Рэйвену. Он всё ещё смотрел в пространство перед собой, но теперь его лицо было не маской, а открытой книгой. В его глазах, широко раскрытых, плескалась не гордость. Это была боль. Глубокая, тихая, знакомая боль человека, который тоже знает, что значит потерять их обоих сразу, и чья жизнь навсегда разделена на «до» и «после». И, возможно, в этой боли была и тень благодарности к брату, который попытался что-то сделать, чтобы это никогда не повторилось. В этот момент наш взгляд встретился. И в его глазах я увидел не упрёк за мою бестактность. Я увидел молчаливое, полное отчаяния признание: «Да. Ты понял. Теперь ты понимаешь, почему мы не говорим об этом. Почему всё это – не повод для праздника, а открытая рана, которую лишь залили золотом и назвали прогрессом». Аплодисменты стихли. Голографический консьерж снова материализовался в проходе, улыбаясь. «Дорогие гости, просим проследовать в главный бальный зал на торжественный приём». Я встал, ощущая, как смокинг вдруг стал невыносимо тесным. План «познакомиться самому» оставался в силе, но необходимо было перевести дыхание. Потому что теперь я видел не потенциальных информаторов. Я видел семью, стоящую вокруг могилы, замаскированной под юбилейный торт. И мне, постороннему, алчущему их секретов, здесь не было места. И это сбивало меня с пути. Воздух бального зала был густым от феромонов, приторного парфюма и фальшивого смеха. Я выскользнул из этого аквариума, как только представилась возможность – под предлогом поиска курилки. Мне нужна была не сигарета, а тишина и шанс. Шанс столкнуться лбом с реальностью, а не с её глянцевой голограммой. Курилка оказалась не комнатой, а целым стеклянным небосводом на одном из технических балконов – застеклённым кубом, парящим в чёрной пустоте между сияющими этажами башни. Внутри царил прохладный полумрак, нарушаемый лишь призрачным свечением города внизу и тлеющими точками сигарет. И двумя силуэтами у огромного, от пола до потолка, окна. Сорен Хоукинс. Я узнал его сразу, даже в профиль и сквозь дым. Он стоял, отгородившись от мира тонкой струйкой дыма от чёрной сигареты в длинном мундштуке, и смотрел вниз, на растекающийся внизу огнями Лондон. Его поза была не позой триумфатора после показа фильма, а позой человека, уставшего нести на плечах целую вселенную – ту самую, которую он, по его же словам, пытался «осторожно разомкнуть». И... ещё кто-то. Пониже, худее, отвернувшийся. Длинные чёрные волосы, знакомый изгиб плеча... Сердце ёкнуло. Каспиан? Боже, они по сути мои родственники, а я будто кумиров встретил. Я сделал шаг внутрь, и дверь с мягким шипением закрылась за мной, отсекая гул бала. Двое мужчин обернулись. Я прочистил горло, чувствуя, как вся моя наглая самоуверенность, все планы «познакомиться самому» вытекают из меня, оставляя лишь липкую, неловкую пустоту. — П-прошу прощения за вторжение, — начал я, и мой голос прозвучал неестественно громко в тишине. — Просто... нужен был глоток воздуха. И, собственно, возможность лично поздравить. С юбилеем. И с... прорывом. «Клеймо Атласа». Потрясающая работа. Сорен не ответил. Он лишь прищурился, выпустив струйку дыма в мою сторону, будто проверяя на прочность. Его взгляд скользнул по моему смокингу, который теперь выглядел словно я его у бомжа в неравной схватке украл, задержался на лице, не найдя в памяти соответствующего ярлыка. Я был никем. Тогда я повернулся ко второму. К Каспиану. С ним я разговаривал. Он смотрел на меня, и теперь я видел это ясно – ту же хрупкость, что и у Рэйвена, но закалённую в чём-то более горьком. Глаза, слишком взрослые для его лица (а оно, должно быть, сейчас около двадцати восьми, по моим подсчётам). — И вас также, — выдавил я, отчаянно пытаясь зацепиться за хоть что-то. — Каспиан, ведь так? Мы... не знакомы. Но я видел ваши интервью. О модельной карьере. О вашей… галерее. Очень вдохновляюще. Ошибка. Глупая, вопиющая ошибка. Он, блять, не Делора. Не модель. Я перепутал... Его лицо исказилось не гневом, а чем-то похуже – брезгливым, леденящим презрением. Он оторвался от стены, на которую опирался. — Мои интервью? — его голос был тихим, но каждый звук был отточен, как лезвие. — О модельной карьере? Я не модель, мистер... кто вы вообще? И что вы здесь делаете, кроме как топчетесь и несёте чушь? Сорен наконец пошевелился. Я сжался. В приличном обществе омеге первому отвечать неприлично по меньшей мере. А я Каспиана... вынудил. Альфа негромко, но чётко произнёс, обращаясь, казалось, больше к Каспиану, чем ко мне: — Ты его знаешь? Каспиан не сводил с меня глаз. И вдруг в них вспыхнуло понимание. То самое, от которого у меня похолодела спина. — Подожди, — прошептал он. — Я... слышал этот голос. Три месяца назад. Глубокой ночью. — Он сделал шаг вперёд, и теперь его запах – лимонный пирог, чистейший запах омеги, пытающийся меня подавить, видимо даже не распознав во мне альфу – ударил мне в ноздри. — Это ты. Тот назойливый альфа. Который звонил мне и выспрашивал про... про родителей, через неделю после рождения Александра, помнишь? Тот «историк». Норфолк. Тишина в стеклянном кубе стала вакуумной. Даже шум города внизу будто стих. Сорен медленно потушил сигарету в хрустальной пепельнице, врезавшейся в подоконник. Звук был невероятно громким. — Норфолк? — он повторил мою фамилию, и в его голосе впервые появилась интонация. Ледяная, опасная. — Чё за хуй? Я почувствовал, как под смокингом выступает холодный пот. Моё расследование, мои навязчивые звонки – всё это было моим приватным безумием. Я не думал, что оно всплывёт здесь, сейчас, перед ними. — Я... — начал я, но слова застряли в горле. — Ты что, — Сорен перебил меня, и теперь он смотрел на меня как на насекомое, заползшее не туда. — Собираешь материал для своей диссертации? Или для чтива жёлтой прессы? Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла меня. Он был не так монолитен, как Калеб с архивных фото, но в его холодной, сфокусированной ярости была та же разрушительная сила. — У нас, знаешь ли, — продолжил он, почти не повышая голоса, но каждое слово падало, как гиря, — есть очень хорошие юристы. С очень плохими привычками в отношении тех, кто лезет в наши семейные дела. Особенно тех, кто делает это, прикидываясь членом семьи. Он беспардонно потянул за мой пропускной на мероприятие красный браслет, означавший мой характер на мероприятии. Это была угроза. Чистая, без примесей. И она сработала. Страх, острый и животный, сжал горло. Все мои амбиции историка, всё любопытство испарились, оставив лишь инстинкт выживания. — Нет! Я... клянусь, — я сглотнул, и моё признание вырвалось сдавленным, жалким шёпотом. — Я не прикидываюсь. Я и есть его муж. Рэйвен. Он... он там, в зале. Мы пришли вместе. Я просто... — я отчаянно махнул рукой, пытаясь собрать мысли в кучу. — Мне было интересно. Про ваших родителей. Рэйвен не говорит. А я... я историк. Это моя работа. Ик, копаться в прошлом. Я не хотел... никому навредить. Я замолчал, чувствуя, как горю от стыда. Я, Эхо Норфолк, альфа, который собирался всех переиграть, стоял здесь и оправдывался, как школьник, пойманный на списывании. Сорен и Каспиан переглянулись. Что-то неуловимое пробежало между ними – не понимание, а некое совместное, усталое раздражение. Угроза из Сорена не ушла, но её острие притупилось, сменившись другим чувством – презрением, смешанным с брезгливым любопытством. — Боже правый, — тихо выдохнул Каспиан, отводя взгляд и снова поворачиваясь к окну. Его плечи слегка вздрогнули – то ли от холода, то ли от подавляемого раздражения. — Рэйвен. Может и правда... Историк... Ах! Он говорил что-то такое на ужине с бабушкой два года назад. Про... «историка». — Или про «содержанку», — добавил Сорен, его взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём читалась усталая констатация факта. — Значит, так. Муж Рэйвена. Который не может держать своё любопытство в рамках приличия даже на юбилее компании, оплатившей его последние три поездки на Мальдивы. Поздравляю. Вы только что официально вошли в топ-5 самых нелепых людей, которых я встречал. И это считая пьяного министра. Каспиан захихикал, точно вспоминая этого пьяного министра. Сорен достал портсигар, снова не спеша вытащил сигарету. Его движения были полны такого немого презрения, что мне захотелось провалиться сквозь стеклянный пол. — Так и... что же ты здесь делаешь, Каспиан? — выпалил я, отчаянно пытаясь перевести стрелки, указать на несоответствие, которое меня мучило. — Ты же... Бладувд. Ты отрёкся. Сменил фамилию. Зачем тебе быть на этом... этом параде? Каспиан обернулся. В его глазах, отражавших моё жалкое отражение в тёмном стекле, не было ни боли, ни злости. Была лишь ледяная, окончательная усталость. — Мне было четырндцать, — сказал он настолько тихо, что я почти не расслышал, — не называйте себя «историком», если не можете сделать простейшего вывода о том, что я чувствую вину, за решение, которое принял, когда мне было четырнадцать. Сюрприз, Мистер Норфолк, но четырнадцать лет – это ребёнок. Он бросил последний взгляд на Сорена – взгляд, полный сложной, невысказанной горечи – и, не сказав больше ни слова, вышел из курилки. Дверь зашипела, впуская на секунду отдалённый рой музыки, и снова захлопнулась. Я остался наедине с Сореном Хоукинсом, который закуривал новую сигарету, не обращая на меня больше внимания, как на неодушевлённый предмет, вроде пепельницы. — Вам стоит вернуться к Рэйвену, мистер Норфолк, — произнёс он наконец, не глядя на меня. — И пока вы ещё числитесь его мужем, постарайтесь не давать ему новых поводов краснеть. Или, что более вероятно, тихо плакать от стыда в одиночестве. Это, поверьте, не тот навык, которым стоит гордиться. Это было не приглашение уйти. Это был приказ. И в нём, сквозь ледяную вежливость, сквозило обещание: «Это был последний раз, когда мы виделись». Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и попятился к выходу, чувствуя, как моё «расследование» разбилось вдребезги о каменные лица двух братьев. Я пришёл искать разгадку, а нашёл лишь зеркало, в котором отразился полный, беспросветный долбоёб. Стеклянная дверь курилки снова зашипела, и в проеме возникла фигура, за которой, почти теряясь в ее тени, стоял Рэйвен. Каспиан влетел внутрь, на его лице не было и следа недавнего ледяного презрения. Оно сияло таким чистым и безудержным счастьем, что оно казалось инородным телом в этой башне. Он держал Рэйвена за руку – не как взрослого, а как десятилетнего мальчишку. Они выглядят почти идентично, если бы их можно было раздеть, распустить им обоим волосы и смыть разный макияж, я подумал. — Смотри-ка, Сорен! — его голос звенел, перекрывая слабый гул города за стеклом. — Я же говорил, что слышал чей-то голос в толпе! А он тут, оказывается, прятался за спиной какого-то историка! Он потянул Рэйвена вперед. Тот шел покорно, опустив взгляд, но на щеках у него играл болезненный румянец. Он выглядел так, будто его застали за чем-то постыдным, но в то же время в его позе читалось невольное облегчение. Взгляд Каспиана скользил по нему, по его нарядному, но слишком строгому для него костюму, по рукам, сжатым в замок. — Боже мой, смотри на него, — Каспиан повернул Рэйвена к себе, положил руки ему на плечи. Его движения были быстрыми, порывистыми, полными той самой бесцеремонной нежности, которая бывает только между братьями, выросшими в одной детской. — Совсем не изменился. Ну почти. Вырос, конечно. Но глаза... все те же. Большие и грустные. Где ты пропадал, а? Мы же звали тебя в прошлый раз на ужин, когда у Блайз и Мэтью был день рождения. Ты не приехал. Рэйвен заёрзал, его взгляд метнулся в мою сторону – мольба о помощи, которую я был не в состоянии дать. Я боялся вмешиваться... не при Сорене. — Я... работал. И у Эхо... у нас график, — пробормотал он. — График, — передразнил его Каспиан, но без злобы, скорее с легкой насмешкой. Он откинул длинную чёлку Рэйвена с его лба, и его пальцы задержались на секунду на идеально гладкой коже. — Ах да, у тебя же теперь своя жизнь. Свой альфа. Своя... семья. — Он сделал паузу, и его сияющее выражение на миг сменилось более серьезным, почти настороженным. — Кстати о семье. Дети? Есть уже? Маленькие Норфолки? — Его взгляд скользнул по мне, верхняя губа надулась, обнажая презрение, в котором читался немой, но красноречивый вопрос: «Неужели этот тип..?» Я почувствовал, как внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Не страх перед Сореном, не стыд от разоблачения. А нечто более глубокое и гадливое. Брезгливость. Физическая, почти тошнотворная реакция на саму мысль. Рэйвен, распухший от беременности. Рэйвен, с младенцем на руках, от которого пахнет молоком и им, его феромонами, смешанными с моими. Рэйвен, требующий внимания, заботы, превращающий наш упорядоченный, тихий (пусть и полный призраков) дом в шумный, липкий от слюней и пелёнок зверинец. Две девочки от первого брака – этого было более чем достаточно. Они были частью прошлого, обязательством. Чистыми, отстранёнными. Завести своих, с ним... это означало бы запустить в нашу жизнь неконтролируемый, биологический хаос. — Нет, — ответил я за Рэйвена, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Детей нет. Пока. «И не будет», — добавил я мысленно, с такой ясностью, что сам удивился. Это была не временная отсрочка. Это был приговор, вынесенный мной в ту же секунду, как я увидел эту семейную сцену. Его желание, его тихие намёки, его печальные глаза – всё это было теперь просто ещё одним неудобным фактом, с которым придётся считаться, как с плохой погодой. Рэйвен вздрогнул, услышав мой тон. Он поднял на меня глаза – не с обидой, а с тем самым усталым, бездонным пониманием, которое я видел в зале. Он знал. Он всегда знал. Его «хотелось бы своих» было не требованием, а тихой молитвой, от которой он и сам не ждал ответа. Каспиан, однако, не заметил подводных течений. Или сделал вид, что не заметил. Он фыркнул, снова обращаясь к Рэйвену. — Ну и правильно! На что они тебе, котёнку? Ты должен баловаться и жить свою лучшую, а не пелёнки менять. Пусть этот... — он кивнул в мою сторону, — ...сначала научится быть человеком, а потом уже о потомстве думает. Сорен, всё это время наблюдавший молча, выпустил струйку дыма и наконец произнёс, обращаясь к Каспиану, но глядя на меня: — У него, кажется, другие приоритеты. Археологические раскопки в чужих семейных архивах. Более увлекательное занятие, чем возня с младенцами. Его слова висели в воздухе, острые и неоспоримые. Я стоял, зажатый между ними: с одной стороны – братская, душащая нежность Каспиана, с другой – ледяное, уничтожающее презрение Сорена. А посередине – Рэйвен, мой муж, который был здесь не со мной, а с ними. Который принадлежал этому миру боли, истории и странной, исковерканной любви, в который мне был открыт лишь жалкий боковой вход, да и тот вот-вот и захлопнут перед моим носом. Каспиан обнял Рэйвена за плечи, прижал к себе на секунду – жест быстрый, сокровенный, исключающий посторонних. — Ладно, мы тебя отпускаем, — сказал он, и его голос снова стал мягким. — А то ещё дымом надышишься... Иди. Он отпустил его, и Рэйвен сделал шаг ко мне, неуверенный, будто возвращаясь из другого измерения. Его рука случайно коснулась моей. Она была ледяной. — Пойдём, — тихо сказал я, и это был уже не приказ, а просьба. Просьба вырваться отсюда. Из этого стеклянного куба, где моё расследование превратилось в фарс, а моя личная жизнь была выставлена на обозрение и получила оценку «неудовлетворительно». Мы вышли, оставив братьев в их дымном убежище. Дверь закрылась, отсекая последнее, что я услышал – тихий, усталый вздох Сорена и сдавленный смешок Каспиана. Обратный путь через сияющие залы к лифту мы проделали молча. Музыка, смех, блеск – всё это било по нервам, как яркий, невыносимый свет. Рэйвен шёл рядом, не глядя на меня. Он нёс с собой запах Каспиана – лимонный пирог, и под ним – едва уловимый, горьковатый шлейф нашей обречённости. Он не спросил, о чём мы говорили. Он всё понял без слов. Он всегда всё понимал. И, стоя рядом со мной в опускающемся лифте, отражаясь в его полированных стенах как два чужих, усталых призрака, я впервые с отвратительной ясностью осознал: я не хотел ни его детей, ни его прошлого, ни, по большому счёту, его самого. Я хотел лишь ключ, который он носил в себе. А найдя его бесполезным, я застрял с ним в этой золотой, безнадёжной клетке, которую мы по ошибке называли браком.