Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, 2038 год. Бальный зал Gnosys Industries.

Вернувшись из стеклянной курилки, я чувствовал себя не просто разбитым, а как будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно, перепутав все детали. Рэйвен шёл рядом, тихий и бледный, и его молчание жгло сильнее любой тирады Сорена. Бальный зал встретил нас новой волной фальшивого веселья. Музыка, смех, блеск – всё это казалось теперь гротескной, злой карикатурой. Я машинально следовал за Рэйвеном, который, казалось, знал куда плыть в этом золотом аквариуме. И откуда только... Видимо неоднократно посещал подобные мероприятия с самого детства, везунчик. Он вёл меня сквозь толпу, будто к некоему финишу, который только ему был виден. Именно тогда её заметили сначала мы, а точнее, она заметила Рэйвена. — О боже! Маленький Рэйвен! Живой! Голос прозвучал сзади нас – звонкий, раскатистый, перекрывающий оркестр. Прежде, чем я успел обернуться, мимо меня пронеслась блондинистая молния в платье цвета электрической синевы, которое сверкало, как крылья стрекозы, и обвила Рэйвена сзади, прижавшись щекой к его виску. — Отпусти, Мэнди, — пробормотал Рэйвен, но не сопротивлялся. На его лице даже мелькнуло что-то вроде облегчения. — Мне же не два года! — В моих глазах ты всегда будешь пятилетней соплей, который рыдал от факта того, что его назвали так, не потому что он «птичка», а как дань культуре рэйва! — воскликнула женщина, отпуская его и отступив на шаг, чтобы рассмотреть. Теперь я мог её разглядеть. Она была... яркой. Не просто блондинка – платиновая, почти белая волна волос, собранная в небрежный, но безумно дорогой пучок. Черты лица – те же хоукинсовские резкие скулы и острый подбородок, но смягчённые весёлым, чуть наглым выражением. Глаза блестели, как у человека, который только что придумал гениальную шалость. На ней было больше бриллиантов, чем на люстре над нами, и она носила их с таким непринуждённым вызовом, будто это были стразы с барахолки. — И кто это у нас? — её взгляд, синий и любопытный, упал на меня. Она оценила меня с ног до головы с откровенностью аукциониста. — Новый проект? Миленький. Хотя смокинг... немножко грустный, солнышко. Тебе нужен мой стилист. — Мэнди, — тихо сказал Рэйвен, проводя рукой по виску. — Это Эхо. Мой... муж. Эхо, это моя тётя, Аманда Хоукинс. Тётя. Сестра Калеба. Я тупо кивнул, всё ещё не пришедший в себя после разговора с Сореном. Мои мозги с трудом складывали картинку: эта сияющая, легкомысленная девочка-вечеринка – родная сестра того ледяного, трагичного монстра, чью историю я копал? Она была на него похожа лишь скулами. Всё остальное – полная противоположность. В маму видимо. Насколько помню, она была вторым ребёнком после Калеба и родилась в 2000 году, значит ей... 38 где-то. — Муж! — Аманда всплеснула руками, и её браслеты звякнули. — Вот это да! Рэйвен, а ты партизан! Ни слуху ни духу! Ну что ж, поздравляю с попаданием в нашу сумасшедшую семью, Эхо. Держись крепче, мы тут кусаемся. — Она подмигнула, и я почувствовал, как меня охватывает лёгкая паника. Она была слишком... много. Слишком громко. Слишком по-американски раскованно, если так можно выразиться. — Мэнди, ты одна? — спросил Рэйвен, оглядываясь, явно пытаясь сменить тему. Он спрашивал об омеге, но Аманда... — О, нет, конечно! Я тут со своей любимой племянницей-звездой! Делора! Иди сюда, детка, посмотри, кого я нашла! Из-за спины Аманды появилась другая фигура, и воздух вокруг словно изменился. Делора Хоукинс. Неудивительно, почему они так близки, их разница в возрасте всего семь лет. Вживую она была ещё более... величественной. Высокая, прямая как пика, в платье из жидкого серебра, которое струилось по каждому её изгибу. Её бордовые волосы были гладко зачёсаны назад, обнажая безупречное, холодноватое лицо. И она улыбалась – не широко, а уголками губ, но в её взгляде была какая-то узнающая, хищная внимательность. — Рэйвен, — кивнула она, её голос прозвучал именно так, как я и запомнил с того злополучного звонка: безупречно поставленный, с этой чуть замедленной, растянутой манерой произносить гласные, которая выдавала в ней жительницу Лос-Анджелеса. — Приятно видеть тебя не на экране. А мистер Норфолк... какой сюрприз. Она протянула руку, и я, на автомате, пожал её. Её рукопожатие было сухим, сильным и очень коротким. — Мы ведь уже знакомы, — продолжила Делора, и в её глазах запрыгал тот самый заинтересованный огонёк, который я ненавидел. — Хотя при личной встрече вы кажетесь... менее формальным. Или более нервным. Как прошло ваше «расследование»? Нашли ответы на свои вопросы? Её тон был вежливым, но в каждом слове чувствовалась сталь и лёгкая, язвительная насмешка. Она знала. Конечно знала. Она видела меня тогда – жалкого, одержимого, говорящего с экрана. И теперь сравнивала с тем, кто стоял перед ней – разбитым, униженным, в «немножко грустном смокинге». — Оно... продвигается, да, — выдавил я, чувствуя, как Рэйвен рядом со мной напрягся. — Какая жалость, — без тени сожаления сказала Делора, точно раскусив, что я в тупике. — Ну что ж, раз вы здесь, возможно, вам будет интересно увидеть, ради чего вся эта... семейная история, в конечном итоге, имеет смысл. Она ловким движением достала из крошечной серебряной сумочки телефон и начала листать экран с неприличной для такого мероприятия скоростью. — Смотри, — она повернула экран ко мне. На нём была фотография двух малышей, похожих на ангелов с обложки, в одинаковых белых костюмчиках. — Лаванда и Лорен. Им только что исполнился год. А вот это – они с Айвори в нашем доме в Лос-Анджелесе. Айвори – моя омега, если что... Она сейчас не смогла прилететь, репетирует новый спектакль. А это — их первая поездка на море. Видите, как Лаванда боится волн? Она листала дальше, и на её обычно холодном лице появлялось что-то мягкое, почти человеческое. Гордость. Материнская (или как принято говорит про альф, вне зависимости от первичного пола, «отцовская»), глупая, всепоглощающая гордость. — У них уже есть свои характеры, представляете? Лаванда – тихоня, мыслительница. Лорен – мой ураган. Полная противоположность. Как мы с Айвори, если честно. Я смотрел на эти бесконечные, сияющие снимки идеальной жизни: дети, пляж, улыбки, солнце. И чувствовал, как внутри меня что-то сжимается в холодный, тянущий комок. Вот оно. Плодовитость. Продолжение рода. Тот самый «смысл», который в мире Хоукинсов ставился выше искусства, выше личных трагедий, выше всего. Просто дети. Как трофеи. Как доказательство успешности биологического проекта. Рэйвен стоял рядом и тоже смотрел. Он не говорил ни слова, но я видел, как его взгляд затуманивается. Как он смотрит на фото Лаванды и Лорен не с умилением, а с какой-то тихой, глубокой печалью. С тоской. Он хотел этого. Он до сих пор этого хотел. И я, глядя на эти картинки, думал лишь об одном: Калеб и Итан, два титана, два чудовища, породили одиннадцать таких «проектов». А мы с Рэйвеном, пара, в которой хотя бы один человек вроде бы в здравом уме, не можем родить и одного. И он из-за этого страдает. Циничная, ядовитая мысль пронеслась в голове: «И чего тебе не хватает, дурачок? У твоих бабушки и дедушки всего двое детей родилось вместе – Калеб и вот эта болтушка. И вроде как выжили, и империю построили. Чего тебе мало? У меня тоже уже есть двое!» — Очаровательно, — сказал я сухо, когда Делора наконец убрала телефон. — Поздравляю. Похоже, вы отлично справляетесь с... продолжением фамилии. Делора поймала мой тон. Её брови чуть приподнялись, а улыбка стала ещё более холодной и отстранённой. — Справляемся, — парировала она. — Это требует определённых жертв, конечно. Но они того стоят. В этот момент Рэйвен тихо, но чётко коснулся моего локтя. — Пойдём, Эхо. Ты хотел посмотреть фуршет. — Его голос звучал устало, но в нём была неумолимая решимость. Он выполнил свою миссию. Он привёл меня к своим. Я увидел Аманду и Делору. Я получил свою порцию унижения и праздной болтовни. На этом его долг, очевидно, был исчерпан. — Был рад вас увидеть, — автоматически соврал я, кивая Аманде и Делоре. Аманда махнула рукой: — Увидимся, мальчики! Не скучайте! Рэйви, позвоню на неделе, сгоняем куда-нибудь! Делора лишь едва заметно кивнула, её внимание уже было приковано к кому-то через зал. Мы были для неё закрытой главой. Рэйвен повёл меня прочь, к длинным столам, ломящимся от изысканной, но безвкусной еды. Он шёл быстро, почти бежал от того места, где пахло детскими фотографиями и материнским триумфом. Его пальцы на моём локте были ледяными. Я смотрел на его профиль, на опущенные ресницы, и чувствовал не вину, а раздражение. Раздражение на его тихую боль, на его желания, которые не укладывались в мой удобный, пустой мир. Раздражение на всю эту семью, которая даже в лице этой легкомысленной Аманды и холодной Делоры казалась крепостью, в которую мне так и не дали ключа. Я побывал внутри – и обнаружил, что кроме боли, лицемерия и горькой ностальгии, там и брать-то нечего. После бегства от Делоры и её фотоархива родительской славы, Рэйвен замер у стола с фуршетом, будто скульптура под названием «Усталое Нежелание Жить». Он брал что-то на тарелку, не глядя: кусочек лосося, спаржу, крошечный эклер – безразличный набор красок на белом фарфоре. Я стоял рядом, чувствуя себя атомом, затерянным в чужой галактике. И именно тогда из мерцающей толпы материализовались они. Две девочки. Женщины. Существа. Кто они там... Они двигались в такт, как будто у них была одна нервная система на двоих. Я предварительно прогуглил всех возможных родственников, но их так много и они такие скучные, что я забыл. Одна – в черном, коротком, почти архитектурном платье, которое подчеркивало её хрупкость. Волосы – черная река, глаза – два осколка льда, вытащенных из самой глубины хоукинсовской генетики. Вивьен, точно. Омега. Вторая – её полная противоположность-отражение: светлые волосы, собранные в строгий пучок, и бархатный бордовый костюм с широкими брюками. Если честно, эта мне показалась посимпатичнее, но её взгляд, черный и оценивающий, скользнул по мне мгновенно, зафиксировал, отложил факт моего существования в ящик «неинтересно». Кайя. Они остановились в шаге от нас, и между ними пробежала почти невидимая рябь понимания. Вивьен тихо что-то прошептала, не разжимая губ. Звук был странным, щёлкающим. — Svidet tveç il mork, Kaya? Carin snov gita. (Смотри-ка на этот костюм, Кая. Ткань плачет.) Кайя ответила, уголок её рта дрогнул: — Ae, lik morgoth’s fuverbul. Raven takt ta? Hiitch. (Ага, похож на погребальный костюм. Это Рэйвен выбрал? Сомневаюсь.) Я, естественно, не понял ни слова, кроме имён. Это был их язык – быстрый, шипящий, полусловесный код, выработанный за двадцать пять лет совместного существования в одной утробе и одной семье. Близнецовый язык. Говорят ли они на английском? Рэйвен вздохнул, будто узнавая знакомую мелодию, и тихо представил: — Кайя, Вивьен. Это Эхо. Близняшки кивнули почти синхронно. Вивьен улыбнулась – улыбкой призрака, которая не достигла глаз. Кайя лишь склонила голову, изучая меня, как неопознанный биологический образец. — Мордашка симпатичная вроде. — Любопытно, — сказала Вивьен. Её голос был тише, с лёгкой хрипотцой. Она выглядела... нездорово. Не «больной», а «иссушенной». Бледность не девичья, а прозрачная, синева под глазами, тонкие запястья, выступающие из-под чёрных кружев. Кайя стояла чуть ближе к ней, как живой щит. Как сиамские близнецы, ей-богу. Или как любовницы. Фу, нет. Мой внутренний барометр, настроенный на поиск слабых мест, щёлкнул. И моя бестактность, заострённая вечером унижений, вырвалась наружу раньше, чем включился какой-либо фильтр. — С вами всё в порядке, Вивьен? — спросил я, глядя прямо на Вивьен. — Вы выглядите... не очень. Простите за прямоту. Рэйвен замер с куском лосося на вилке. Кайя сделала едва заметное движение, будто собираясь встать между мной и сестрой. Но Вивьен лишь медленно моргнула, и в её ледяных глазах промелькнула тень чего-то – не обиды, а усталой иронии. — Мисс Хоукинс, пожалуйста. Всегда сначала называйте официально, разве это сложно? Ах... всё в порядке, — сказала она. — Просто недавно... рассталась. Пришлось выводить метку. Это всегда... энергозатратно. Она произнесла это так буднично, как будто говорила о чистке зубов. Но слово «выводить» повисло в воздухе тяжёлым, технологичным кошмаром. Химиотерапия. «Клеймо Атласа». Процедура, которая, как я теперь знал, была изобретена здесь, в этих стенах. — Это же... проект вашего брата? — не удержался я. — То самое «размыкание». Из-за Вас... мисс Хоукинс? Вивьен посмотрела куда-то поверх моего плеча, на сияющую спираль ДНК под потолком. — Из-за меня Сорен начал исследования пять лет назад, да, — подтвердила она тихо, монотонно. — Не из-за родителей. Все так думают. Из-за меня. Я была... тестовым кроликом. Нулевым пациентом. — Она слегка пожала плечами, и это движение выглядело бесконечно уставшим. — У меня был... мудак альфа. Классика. Когда я сказала «хватит», он решил, что раз уж мы «истинные» по их же дурацкому тесту от Gnosys, то я никуда не денусь. Но я ушла. А Сорен... нашёл, чем помочь. В её голосе не было благодарности. Была лишь констатация чудовищного факта: её тело стало полем битвы для искупления семейных грехов её брата. И она выжила. Но какой ценой? Мой мозг, отринувший всякий стыд, уже просчитывал цепочку. Вивьен > травма > Сорен ищет решение > «Клеймо Атласа». Логично. Но это была только верхушка. Глубже копала другая, тёмная мысль: если она была так близка к центру этой боли, знает ли она что-то ещё? Что-то, что не вошло в официальные отчёты? Да и вообще, раз уж у меня не получилось поговорить с Сореном, то может... — Вивьен, — начал я, и мои слова прозвучали грубо, как удар по натянутой струне. — Простите, мисс Хоукинс, но... вы же взрослая были, когда ваши родители погибли. Вам было... тринадцать? Вы что-нибудь... помните? Может, слышали что-то? О том, что случилось? Эффект был мгновенным и физическим. Вивьен побледнела ещё больше, если это вообще возможно. Её глаза расширились, дыхание стало коротким, прерывистым. Она отшатнулась, прижав ладонь ко рту. — Я... — она попыталась что-то сказать, но вместо слов из её горла вырвался сухой, болезненный звук. — Не, извините... Она развернулась и почти побежала, пробиваясь сквозь толпу к боковому выходу, явно в сторону дамской комнаты. Её чёрное платье мелькнуло и исчезло. Наступила тяжёлая тишина. Рэйвен смотрел на меня с выражением, в котором смешались ужас и полное бессилие. Кайя же замерла, её лицо стало каменным. Но её чёрные глаза горели холодным, ясным пламенем. — Она беременна, — отрезала Кайя, её голос был низким и абсолютно плоским, лгущим. — Первый триместр. Токсикоз. Вы же понимаете, такие вопросы сейчас... неуместны. Это была ложь. Грубая, наглая, очевидная ложь. Токсикоз не вызывает такой животной паники при упоминании смерти родителей двенадцатилетней давности. Это был щит. Примитивный, но единственный, который она могла мгновенно выставить. Но вместо того чтобы возмутиться, я почувствовал странное удовлетворение. Вот она. Вивьен. Слабое звено. Хранительница. Она знала. Она не просто помнила – она несла в себе что-то такое, от чего её физически тошнило. Не беременность. Правду. Или её часть. Давить нужно было именно на неё. Медленно. Аккуратно. Когда она оправится. Когда её сиамский близнец отвлечётся. Или наоборот, сквозь этого сиамского близнеца. Я кивнул Кайе, делая вид, что верю. — Понятно. Мои извинения. Я не знал. Кайя не ответила. Она смотрела на меня так, будто видела насквозь – и мою ложную учтивость, и мой расчёт, и то жалкое, неприличное возбуждение охотника, учуявшего наконец настоящий след. Потом её взгляд скользнул по моему лицу, моему смокингу, и в нём мелькнуло что-то... не оценка. Не презрение. Что-то более сложное. И я, к своему глубочайшему изумлению, поймал себя на мысли: А она... симпатичная. Чертовски симпатичная. В этой своей холодной ярости, в этом бархатном костюме, скрывающем бета-нейтральность, в этой готовности без колебаний бросаться на защиту сестры с глупой, прозрачной ложью. В ней была сила. Настоящая. Не та власть, что куплена акциями Gnosys, а сила плоти и воли. И это... привлекало. Гадко, невпопад, дико неуместно – но привлекало. «Всё ещё нравятся беты, – сказал я про себя с горькой усмешкой. – Особенно когда они смотрят на тебя, как на говно, и готовы при этом соврать без тени смущения. Кайя Хоукинс. Интересный... экспонат.» — Мне нужно проверить, как она, — сказала Кайя, уже отворачиваясь. Её тон не оставлял места для дальнейшего разговора. Она бросила последний взгляд на Рэйвена – взгляд, полный немого вопроса и упрёка. «И это твой выбор?» – словно говорили её глаза. Ну почему я никому тут не нравлюсь? Это обидно. Но какое Хоукинсам дело, когда дело касается причинения дискомфорта или боли другим? Ебаные садисты. Все они. И она ушла, растворившись в толпе так же быстро, как появилась, оставив нас с Рэйвеном в кольце запахов дорогой еды, духов и нашего общего, гниющего провала. Рэйвен наконец поставил нетронутую тарелку на стол. — Пойдём домой, — произнёс он тихо. Звучало, словно он сейчас заплачет. Я понимаю, что причиной этих слёз буду я. Не стоило брать меня сюда, испортил ему семейный вечер. И вообще я самый большой мудак во вселенной. Все так, а что я могу сделать? Я такой человек. Я ведь этого не выбирал. Он сам виноват, что выбрал родиться в этой семье, а потом встретить и соблазнить меня. Я кивнул, уже глядя поверх его головы туда, где исчезла Вивьен. След был найден. Слабое звено обозначено. И даже странная искра интереса к её сестре-близнецу была лишь дополнительным топливом для одержимости. Мой план изменился. Из бесплодного копания в архивах она превращалась в тихую, жестокую охоту на живого человека. А я, Эхо Норфолк, только что понял, что готов быть охотником. Выполнять свою функцию альфы, так сказать, пусть и весьма специфическим образом. Даже если добыча – хрупкая, больная девушка с глазами, полными давнего ужаса.

***

Путь до нашего дома у Риджентс-Парка был безмолвным погребением. Maybach плыл по ночному Лондону, а внутри его салона из титановой кожи и углеродной фибры царила тишина гуще бетона. Рэйвен сидел у противоположного окна, слившись с тьмой, лишь бледный овал лица да сжатые на коленях кулаки выдавали в нём живое, страдающее существо. Я чувствовал его взгляд на себе, но не как упрёк, а как тяжёлую, сырую тоску. Тоску по чему-то, чего я никогда не смогу дать. По нормальности. По семье, которая не является полем битвы. По альфе, который хочет его детей, а не славы на фоне его семьи. Именно эта мысль – о метке, о её потенциальном «выведении» – пронзила меня ледяной иглой. Нет. Ещё рано. Он – мой единственный пропуск в тот мир. Без него я – никто. Просто альфа с двумя детьми от прошлого брака и разбитыми амбициями. Его нужно было удержать. Не словами. Слова между нами давно превратились в шум. Его нужно было привязать к себе тем, что у нас ещё работало. Тем, что всегда работало, даже когда всё остальное рассыпалось в прах. Телом, иллюзией близости. Дверь нашего дома захлопнулась с тихим, окончательным щелчком. В прихожей пахло яблоками, чистотой и тихим отчаянием. Рэйвен, не глядя на меня, стал снимать пальто. Его движения были медленными, будто каждое требовало невероятного усилия. Я подошёл к нему сзади, не давая ему уйти наверх, в ванную, где он мог запереться и выплакать всё, что накопилось за этот вечер. Мои руки легли ему на бёдра, я прижался к его спине, вдохнул запах его волос – яблоко, детский шампунь, и под ним – тонкая, горькая нотка печали. — Не уходи, — прошептал я ему в шею, и мой голос звучал хрипло, не от страсти, а от напряжения. — Останься. Прости меня. Я сегодня... Я подвёл тебя. Я был придурком. Полным, беспросветным придурком. Он замер. Его тело, сначала напряжённое, дрогнуло. Это была усталость. Усталость от сопротивления, от ожидания, от жизни в постоянной тени моего безразличия. Я почувствовал, как под моими ладонями его мышцы слегка расслабляются. Он соскучился. Не по мне – по прикосновениям. По иллюзии, что он кому-то нужен. — Эхо... — он начал, но я перекрыл его губы своими, и поцелуй был не нежным, а требовательным, властным, полным фальшивых обещаний. Он вздохнул в мои губы, его руки неуверенно обвили мою шею. Я вёл его в гостиную, к огромному дивану, на котором мы так ни разу и не сидели вместе просто так, чтобы посмотреть фильм. Теперь на нём должно было разыграться другое кино. Я расстёгивал его рубашку, целуя ключицы, впадину у горла, место, где под кожей пульсировала метка – моя собственность. Он дрожал, его пальцы впивались в мои волосы, то ли пытаясь притянуть, то ли оттолкнуть. — Я так по тебе скучал, — лгал я, срывая с него одежду. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым. — Так скучал по этому. По тебе. И тут мир начал плыть. Свет от торшера стал медовым, тягучим. Запах яблока сменился чем-то другим – сладким, пряным, густым, как наркотический дым. То, чего я боялся. Ваниль. Карамель. Корица. Я зажмурился, вдавливая лицо в шею подо мной, но это была уже не бледная, тонкая кожа Рэйвена. Под моими губами проступили шрамы, старые, неровные. Татуировки, которых не было секунду назад, запёкшиеся чёрные линии, оплетающие хрупкие кости ключиц. Я открыл глаза. Подо мной был не Рэйвен. Это был Итан Хоукинс. Молодой, каким он был на старых фото – с длинными, растрёпанными чёрными волосами, раскинутыми по подушке дивана, с глазами цвета оникса, подведёнными так, что они казались бездонными провалами. Его проколотые губы были приоткрыты в тихом, голодном вздохе. На его бледной коже сияли капли пота, а не слёз. — Альфа... — прошептал он, и его голос был не тихим и грустным, как у Рэйвена, а низким, хрипловатым, с придыханием, которое буравило мозг. Он выгнул спину, предлагая себя, и в этом движении была лишь напыщенная покорность. На самом деле это был вызов. Я с такими омегами не справляюсь. — Ты глазел на меня на семейном портрете весь вечер. Скучал? Это было безумие. Я это знал. Я точно помню, что там был портрет с тринадцатью людьми в готическом стиле, но я даже не обращал внимания. Или пытался заставить себя поверить в то, что не обращал внимания. Но знание того, что я схожу с ума растворялось в густом сладком дыме его феромонов. Мои руки, сжимавшие бёдра, почувствовали другую структуру мышц – более хрупкую и мягкую. Я боялся сломать его. Он двигался иначе – не стесняясь, с какой-то животной, мазохистской грацией, каждым движением приглашая к большей жестокости. — Заткнись, — прошипел я уже ему, не Рэйвену, и мои пальцы впились в его талию, оставляя красные полосы. — Просто лежи и принимай. Он засмеялся – тихим, восхищённым смешком, и облизнул губу. — Это приказ? Звучит словно ты пародируешь плохое порно... Это было невыносимо и пьяняще. Его слова были топливом для огня, который я в себе душил годами. Я перевернул его, прижал лицом к кожаной обивке дивана. Он не сопротивлялся, лишь издал длинный, довольный стон, когда моё тело придавило его. Его спина передо мной была холстом из боли – старые, еле видные шрамы, переплетавшиеся с причудливыми татуировками. Я провёл по ним ладонью, а затем шлёпнул его. Слабо, но неожиданно. Звук был громким, сухим, и тело подо мной вздрогнуло, но не от испуга. От восторга. — Ха-ха, да... Вау... — выдохнул Итан в кожу дивана. — Вот так. Ещё. Жёстче. Ты же можешь жёстче? Я потерял счёт ударам. Каждый хлопок ладони по его коже отзывался в моих яйцах тягучим, тёмным удовольствием. Он стонал, но эти стоны были песней, молитвой, призывом. Он подыгрывал каждому движению, выгибался навстречу боли, как цветок к солнцу. — Лицо, — вдруг прохрипел он, поворачивая голову, и его глаза, блестящие от слёз и возбуждения, смотрели на меня с немым требованием. Тут точно был подвох. Я просто не понимал какой. Омега хочет меня увлечь, я точно это чувствую, но не понимаю, в чём именно этот подвох. — Дай мне почувствовать и там. Хочу твои следы везде. Разум кричал, что это неправильно, что это не он, что это галлюцинация, порождённая стрессом и одержимостью. Но тело, его тело, тёплое, живое, требовательное, было реальнее любой реальности. Я схватил его за подбородок, грубо повернул к себе. Его взгляд был пьяным от предвкушения. Я понимал, что он видимо хочет сказать мне что-то. Будто чтобы я додумался до этого сам и не поднимал руку, но я... — Проси, — выдохнул я, и мой голос был чужим, полным той самой тёмной силы, несвойственной мне. — Ударь меня, альфа, — он не моргнув, смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ни капли страха. Только голод. Бесконечный, ненасытный голод суккуба, питающегося болью и унижением. — Словно я твоя жена, которую ты ненавидишь. Я не помнил, как занёс руку. Я поддался на провокацию. Помнил только короткий, хлёсткий удар, неприлично громкий в тишине комнаты. Помнил, как его голова дёрнулась в сторону. Помнил, как по его разбитой губе, прямо под серебряной штангой, выступила алая, живая кровь. Он ахнул – звук, полный чистейшего, безраздельного экстаза, и его язык, странный, раздвоенный, лизнул кровь с губ. И в этот миг чары рассыпались. Сладкий запах ванили сменился запахом яблока и крови. Блестящие чёрные волосы в моих пальцах стали мягче, короче. Тело подо мной сжалось не в экстазе, а в ужасе. Разбитая губа была той же, но над ней не было пирсинга. А глаза, полные слёз, смотрели на меня не с восторгом, а с животным, немым страхом. Это был Рэйвен. Он дёрнулся, выскользнул из-под меня с силой, которой я от него не ожидал, и отполз к противоположному краю дивана, прижимая руку к окровавленному рту. Его грудь судорожно вздымалась, в глазах стояли слёзы – настоящие, горькие, полные боли и непонимания. — Эхо... — он прошептал сквозь пальцы, и его голос дрожал. — Что... что это было? Ты... ты меня ударил. Я сидел на коленях, оглушённый, глядя на свою окровавленную ладонь. На него. На эту жуткую, невозможную разницу между тем, что я видел, и тем, что было. Стыд, горячий и едкий, поднялся по горлу. — Я... — я попытался вдохнуть. — Прости. Я не... Я не хотел. Я просто... заигрался. Это была жалкая, никчёмная ложь. Но Рэйвен, всё ещё дрожа, медленно опустил руку. Его губа распухала, кровь сочилась по подбородку. Он смотрел на меня, и в его взгляде, сквозь страх, пробивалось что-то другое. Не прощение. Обречённое понимание. Он видел это раньше. Не такие вспышки, но отголоски. Мою отстранённость, мою одержимость чужими призраками. — Ты... слишком много смотрел чего-то, пока я спал, — тихо сказал он, вытирая кровь тыльной стороной ладони. Его тон был плоским, без упрёка. Он нашёл для моего безумия самое простое, самое безобидное объяснение. Порно. Слишком жёсткое порно. Не галлюцинации. Не одержимость его мёртвой матерью. Просто порно. — Не надо... так больше. Ладно? Мне больно. Не люблю так... Он поднялся, шатаясь, и потянулся за своей скомканной рубашкой, прикрываясь ею, как щитом. На его шее, там, где я целовал шрамы, которых не было, алела свежая ссадина. Он смотрел на пол, не в силах встретиться со мной взглядом. — Я пойду... умоюсь. Ложись спать, Эхо. Просто... ложись спать. Он ушёл, оставив меня одного в гостиной, в комнате, которая теперь пахла сексом, болью, яблоком и кровью. На кожаной обивке дивана осталось тёмное, влажное пятно. От слёз? От чего-то ещё? Я уставился на свою руку, на засохшую каплю его крови под ногтем. Он простил. Вернее, сделал вид, что простил. Потому что проще было списать всё на порно, чем признать, что муж, которого он выбрал, во время секса с ним видит другого. Его собственную мать. И что этот муж получает от этого настолько извращённое, пьянящее удовольствие, что готов разбить ему губу. Но я не чувствовал облегчения. Я чувствовал пустоту. Ещё более глубокую, чем до этого. Потому что теперь я знал наверняка: моя одержимость перешла все границы. Она проникла в нашу постель. Она исказила самое интимное. И слабое звено, Вивьен, маячило на горизонте, но дорога к ней лежала через всё большее безумие. И через тело моего мужа, который, кажется, был готов прощать мне всё, лишь бы не признавать, в какую бездну мы вместе падаем. Я остался сидеть в темноте, прислушиваясь к тихому шуму воды в ванной наверху. Шуму, который смывал его кровь и, возможно, последние остатки его надежд. А мои надежды теперь были привязаны к призраку с раздвоенным языком и голодом к боли. И следующей ночью, когда я снова коснусь Рэйвена, я уже знал, кого буду искать под его кожей.