Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон. Декабрь 1999 года. Особняк Хоукинсов.

Воздух в гостевом флигеле пах не родительским домом – не морозом, старой кожей и скрытым осуждением. Он пахнул чужим. Дорогими свечами с ароматом пачули и сандала, которыми Сидни, сконфуженно хихикая, пытался перебить запах лекарств, исходящий от Калеба, и чем-то ещё – густым, сладковатым, как испарения от перезрелого плода. Запах ожидания. Калеб сидел на краю чужой кровати, слишком большой для этой комнаты, и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ему было шестнадцать, и мир за окном приватной клиники оказался не миром освобождения, а новой, более сложной клеткой. Здесь не было решёток на окнах и санитаров, зато были взгляды. Служанки, которые слишком быстро опускали глаза. Никто не задерживался долго рядом с ним – боялись. Во взглядах отца читалась не любовь, больше нет. Лишь стратегическое удовлетворение: «сын исправлен». Взгляды матери – испуганные, виноватые. Что она упустила болезнь сына. Что два года назад она похоронила второго сына. И взгляд Сидни Монро, единственный, в котором ещё теплилось что-то похожее на дружбу. Но даже Сидни теперь держался на расстоянии вытянутой руки, как будто Калеб был ходячей миной, которую разминировали, но гарантий не дали. Они познакомились в частном детском саду ещё в далёком детстве. Сидни и до этого считал Калеба... странным. Он как-то странно играл. Родители Калеба купили за год семнадцать спаниелей однажды, но все они будто магическим образом испарились. Теперь Сиду ясно, «куда». Калеб вспомнил, как сегодня днём Сидни, пытаясь развеять молчание, полез на турник в их домашнем спортзале. У самого Калеба сил не было, он просто наблюдал и они разговаривали ни о чем. Сид пытался отвлечь его разговорами о колледже, куда он поступил пока Калеб был в дурке, как его рука соскользнула, и он с глухим стуком шлёпнулся на маты. Как на его локте выступила ссадина – неглубокая, розовая, с крошечными точками алой крови. — Тск, ай... блять... И как всё внутри Калеба, от желудка до паха, сжалось в один тугой, горячий ком. Не страх за друга. Не сочувствие. Звериный, неумолимый интерес. Голод. Пульсация в висках в такт той капле крови. Он отвернулся, скрипя зубами, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда и возбуждения. И выдохнул в тишину спортзала: — Меня это заводит, Сид. Вид крови. Вид боли. До дрожи. Сидни замер, обхватив локоть. Его лицо, обычно открытое и глуповатое, стало взрослым и печальным. Он не отшатнулся. Не закричал. Он просто кивнул, словно подтвердил давнюю догадку. — Хуёво, чё. Будем решать, не через такое проходили... — сказал он тихо. — На Рождество. Я знаю, кого вызвать. И вот теперь Калеб ждал. Ждал этого «выхода». Ждал, чувствуя, как холодный рациональный ум, унаследованный от отца, уже выстраивает теорию: если это болезнь, инстинкт, демон, что бы это ни было – им нужно управлять. Не подавлять (это не сработало). А направлять. Как направляют реку в бетонное русло, чтобы она не смыла город. Дверь открылась без стука. Вошли не три проститутки. Нет, конечно, проститутки, но Калеб не знал, что Сид их оплатил. Вошли три... существа. Их позы, их запахи, сама аура – всё кричало о подчинении так громко, что у Калеба перехватило дыхание. Первой вошла девушка-омега. Белла. Она была не похожа на хрупких, истощённых созданий из его больничных кошмаров. Она была пышной, мягкой, как свежеиспечённая булка. Её щёки порозовели от холода, светлые волосы были собраны в два нелепых, детских хвостика. На ней было простое платье из тёмно-бордового бархата, слишком тесное в груди. Она несла в себе запах кокоса и тёплого теста. Она выглядела... шлёпабельной. Такой милой, что пальцы сами сжались, предвкушая, как эта плоть задрожит и покраснеет под ударом. За ней скользнул мальчик. Эл. Омега. Худой, как тростинка, в чёрных кожаных штанах и сетчатой майке, сквозь которую проступали рёбра и тёмные соски. Его волосы были выкрашены в кислотно-зелёный. Лицо – бледное, с острыми чертами и большими, покорными глазами. Он пах глинтвейном и голодом. Он не смотрел на Калеба, а сразу опустил взгляд на его ботинки, обнажив длинную, уязвимую линию шеи. И третья. Лола. Бета-девушка. Она была иной. В её позе не было омежьей податливости. Была вызов, спортивный интерес. Короткие рыжие волосы, практичный корсет, плотно облегающие леггинсы. Она несла большую чёрную сумку, которая мягко стукнула о пол. Она пахла кожей, потом и чистой, без феромонов, силой. Она была здесь не как жертва, а как... инструктор. Именно Лола первой нарушила тишину. Она не поклонилась. Она оценивающе оглядела Калеба с ног до головы, и на её губах появилась лёгкая, понимающая улыбка. — Значит, ты новичок, — сказала она голосом, низким и спокойным. — Сид сказал. Ничего. Мы любим новичков. Они самые жадные. — Она пнула сумку к его ногам. — Выбирай, с чего начнём. Калеб молчал. Его ум, отточенный в одиночестве, уже анализировал: три типа. Разная плотность. Разная реакция на боль. Разный психологический профиль. Это была не оргия. Это была лаборатория. Эксперимент над его собственными реакциями и в нём не было стыда, чтобы противиться этому. — Покажите всё, — произнёс он, и его собственный голос прозвучал ровно, холодно, без тени смущения. Это был голос отца на совете директоров. Он даже прикусил губы, чтобы сдержать улыбку, которая почти появилась от этого осознания. Лола усмехнулась шире. Она присела на корточки, расстегнула сумку. И вывалила на персидский ковер арсенал. Это было не просто коллекция плетей и наручников. Это была таксономия контроля. Гладкие деревянные паддлы разной толщины. Пучки гибких, отполированных ротанговых тростинок. Кожаные ремни с пряжками и без. Странные резиновые игрушки, силиконовые пробки, блестящие шарики на верёвочках. Щипцы с мягкими наконечниками. Свечи, которые, как позже пояснила Лола, были из специального воска – он горел жарко, но не оставлял ожогов, только волну мурашек и лёгкое жжение. И многое другое, чего Калеб даже не мог опознать. Белла, тем временем, подошла и, не дожидаясь приказа, опустилась перед ним на колени. Калеб от неожиданности лишь поднял брови, не дёрнулся назад. Она взяла его руку – его пальцы всё ещё были сжаты в кулак – и аккуратно, с нежностью нянечки, разжала их. Приложила его ладонь к своей щеке. — Вот так, — прошептала она, и её голосок был сладким, как сироп. — Ты можешь трогать. Можешь ударить. Сразу. Не бойся. Мне нравится. Её кожа под его ладонью была невероятно мягкой и тёплой. Калеб замер. Инстинкт рвался наружу – сжать, ударить, посмотреть, как задрожит эта плоть. Но он не шлёпнул. Он просто приподнял её подбородок, заставив посмотреть на себя. — Почему? — спросил он. Простой, детский вопрос. — Потому что когда хороший, строгий альфа шлёпает, — она улыбнулась, и в её глазах не было ни капли притворства, только чистое, наивное желание, — я чувствую себя... особенной. И мокрой. Эл, всё это время молчавший, тихо подполз и приложился щекой к его колену, как собака. Его дыхание было горячим через ткань брюк. — А я... я люблю, когда меня запугивают, — выдохнул он. — Когда заставляют бояться. Но только... если потом будут жалеть. Немножко. Лола, разложив игрушки, встала, скрестив руки на груди. — Вот видишь? Мы все разные. А я... — она ухмыльнулась, — я люблю, когда со мной не церемонятся. Когда ставят на место. Без сюсюканий. Я бета, у меня нет этих омежьих заморочек. Мне просто нравится, когда сильный альфа доказывает, что он сильный альфа. Физически. Калеб слушал. Его внутренний монолог, обычно хаотичный и пугающий, начал выстраиваться в стройные строки. Его веселило, что они могут просто так без тени стыда или сомнения высказывать свои желания. Хотя обществом подобное презирается даже сильнее, чем если бы альфа признался в том, что хочет стать источником подобного удовольствия. Он поднялся с кровати. Его движения обрели ту самую уверенность, которая была у него только в кабинете отца, за изучением отчётов. — Встаньте... по именам не помню,— сказал он, махнув рукой, тестируя возможности. И они встали. Белла – быстро, с готовностью. Эл – медленнее, застенчиво. Лола – с вызовом в глазах. — Снимите одежду. Всю, — это не было похотливым приказом. Это была инструкция. Осмотр образцов. Они послушались без колебаний. Белла сняла платье, и её тело оказалось таким же мягким и щедрым, как и лицо – полные бёдра, округлый живот, тяжёлая грудь. Кожа была фарфорово-белой, почти сияющей. Эл стянул штаны и майку, обнажив худобу, паутину синих вен и множество старых, тонких шрамов на предплечьях. Лола сняла корсет и леггинсы с практичностью спортсменки. Её тело было подтянутым, мускулистым, с небольшими, крепкими грудями и бледной кожей, покрытой веснушками. Калеб подошёл ближе. Его взгляд был клиническим. Он обошёл их, изучая. Потом остановился перед Беллой. — Ложись на кровать. На живот. Она повиновалась, уткнувшись лицом в покрывало. Её ягодицы, полные и бледные, были беззащитно подняты. Калеб взял со стола первый попавшийся предмет – широкий кожаный ремень. Взвёл его в воздухе, примерился. И опустил. Звук был глухим, сочным. Белла взвизгнула – не от боли, а от восторга. Он не был как другие новички, не был нежным, не был напуганным. На её коже вспыхнула ровная, алая полоса. Калеб наблюдал, как она медленно темнеет. Он ударил снова. И ещё. С каждым ударом её стоны становились громче, но тело не пыталось уползти. Оно выгибалось навстречу, подставлялось, молило о продолжении. А зрачки Калеба расширялись. Но этого было недостаточно. Эта покорность как привлекала, так и делала всё искусственным, бессмысленным. Красивым, но он видел, что приносит лишь кайф и ему было этого недостаточно. Потом он повернулся к Элу. Мальчик дрожал, его глаза были огромными. — На колени. Открой рот. Эл опустился, запрокинул голову. Калеб взял со стола тонкую, гибкую трость. Не для удара. Он провёл её холодным кончиком по губам Эла, потом просунул в рот, касаясь языка, нёба. — Боишься? — тихо спросил Калеб. Эл кивнул, не в силах вымолвить слово, с тростью во рту. — Хорошо. Он вытащил трость и тем же концом провёл по его соскам, по животу, опустился ниже, к полувозбуждённому члену, обошёл его, коснулся яичек. Каждое прикосновение был лёгким, исследующим, не причиняющим физической боли. Но от него Эл содрогался всем телом, а его дыхание становилось прерывистым, паническим. О, вот это интересно. Калеб понимал это интуитивно. Страх обострял всё. Делал кожу чувствительнее, разум – податливее. Лола наблюдала, опёршись о стену, с одобрительной полуулыбкой. — Неплохо, — сказала она. — Для первого раза. Теперь сравни. Слова Лолы повисли в воздухе не как поощрение, а как выстрел стартового пистолета. Они прозвучали с той снисходительной, оценивающей интонацией, которую Калеб слышал в клинике, от врачей, которые разговаривали о нём при нём в третьем лице. Она стояла, расслабленная, уверенная в своей роли «инструктора», в своей бетской неуязвимости перед его альфа-инстинктами. Она думала, что он – щенок, которого нужно направлять. Ну, она ошиблась. Калеб медленно повернулся к ней. Все предыдущее клиническое любопытство испарилось, сменившись чем-то холодным, острым и смертельно опасным. Его взгляд, который секунду назад анализировал Эла как интересный образец, теперь скользнул по Лоле, как скальпель, ища слабое место. — Ты кто, блять, такая? — его голос был тихим, почти бархатным, но в нём не осталось и тени юношеской неуверенности. Это был голос, усвоенный за два года в палатах со звуконепроницаемыми стенами.— Теперь ты отдаёшь приказы? Объясняешь мне, как проводить мой эксперимент? Лола не испугалась. Вызов в её глазах лишь вспыхнул ярче. Она распрямила плечи. — Я здесь, чтобы показать диапазон. Ты попробовал омегу, которая хочет ласки через боль, и того, кто хочет страха. Я – та, кому не нужно сюсюканье и прелюдии, я же сказала. Так что да, если хочешь понять всё, что можешь, – сравни. Или боишься, что не справишься? Она ухмыльнулась, явно наслаждаясь своей дерзостью. Она была сильной, спортивной бетой, привыкшей контролировать ситуацию даже в роли сабмиссива. Она думала, что устанавливает правила игры. Она ведь в этом деле давно. Калеб ответил не словами. Он двинулся к ней не шагом, а быстрым, хищным броском. Его рука, ещё секунду назад державшая трость, впилась ей в волосы, короткие и жёсткие, и резко дёрнула, заставляя её вскрикнуть от неожиданности и первой, настоящей боли. Он пригнул её к полу, где лежал теперь его арсенал. — Эл, — бросил он через плечо, не отрывая взгляда от Лолы, которая пыталась вырваться, но его хватка была железной. — Сумка. Принеси мне ту... самую чёрную, с длинными ручками. И верёвку. Не ту, что мягкая. Ту, что жёсткая, похожую на... верёвку для альпинизма. Эл метнулся, как испуганный кролик, но послушно исполнил приказ. Его руки дрожали, когда он протянул Калебу прочную, грубую верёвку и сумку. — А теперь, — Калеб пригнул Лолу лицом вниз, её щека прижалась к ворсу. Он быстро, с жестокой эффективностью, связал ей запястья за спиной тем же узлом, которому его научили в скаутском отряде за год до того, как всё пошло под откос. — Ты любишь, когда не церемонятся? Отлично. Я ненавижу, когда со мной говорят свысока. Он встал над ней, глядя на её изогнутое, напряжённое тело. Его возбуждение теперь было другим – не научным интересом, а тёмным, личным торжеством. Это был не просто садизм. Это была месть. Месть всем, кто смотрел на него как на больного, как на проблему, которую нужно «решать». Месть Сидни за его жалость. Месть родителям за их молчаливый ужас. И месть этой дерзкой суке, которая осмелилась его инструктировать. — Белла, — он не обернулся. — Я всё вижу. Не прекращай. На кровати Белла, уже вся в алом узоре от ремня, замерла на мгновение, затем послушно провела мокрой ладонью между своих собственных ног. Её тихие всхлипывания и влажные звуки стали саундтреком к происходящему. Калеб опустился на колени рядом с Лолой. Он не стал тратить время на прелюдии, на растяжку, на смазку. Кожа на её обнаженных бёдрах была бледной, покрытой рыжими веснушками, мускулистой от тренировок. Калеб поморщился, вообще не его типаж. — Эл, подойди. Смотри и рассказывай. Ты же понимаешь, что сейчас будет. Ты же мальчик. Опиши её состояние. Громко и чётко. Эл, бледный как полотно, подполз ближе, его глаза были прикованы к месту надвигающегося насилия. — Вы хотите..? Она... она не готова, сэр, — прошептал он. — Мышцы... они сжаты. Очень туго. Сухо. — Громче! — рявкнул Калеб, и его голос впервые сорвался на низкий, звериный рёв. Он плюнул себе на пальцы, смазал наспех, не себя, а её — жестоко, грубо, больше для издевательства, чем для помощи. — Ещё что? — Она дрожит! — выкрикнул Эл, заливаясь слезами, но повинуясь. — Всё тело... она пытается сжаться, спастись! Лицо... красное! Она задерживает дыхание! Калеб вынул член. Он был возбуждён до боли, до потемнения в глазах. Он не стал искать удобного положения. Он просто приподнял её за бёдра и всадил в неё одним резким, разрывающим движением. Намеренно перепутав дырки. Лола издала звук, не похожий ни на что из слышанного Калебом раньше – сдавленный, хриплый вой, полный абсолютной, животной агонии. Её тело вздрогнуло в судороге, пытаясь вытолкнуть вторжение, но связанное и придавленное его весом, оно могло лишь безвольно дёргаться. — Эл. Что она может чувствовать? — прошипел Калеб, начиная двигаться. Каждый толчок был грубым, глубоким, выбивающим из неё воздух. — Кровь! — завопил Эл, указывая трясущимся пальцем. — Я вижу кровь на... на тебе! Она рвётся внутри! Она... о боже, она не может дышать! Калеб наклонился к её уху. Его дыхание было горячим и прерывистым. — Не можешь дышать? С чего бы? — прошипел он, пародируя её снисходительный тон. — Так тебе нравится? Когда не церемонятся? Или ты ожидала, что я испугаюсь и буду с тобой «сюсюкаться»? Что буду просить разрешения? Целовать в макушку? — Он вогнал в неё особенно резко, и она снова завыла. Калеб залепетал фальцетом, пародируя женский голос. — «Чтобы сильный альфа доказал, что он сильный!» Довольна? Доказал? Он не ждал ответа. Он продолжал говорить, изливая на неё поток унизительных, грязных слов, описывая каждое её унижение, каждую гримасу боли, которую он видел на её перекошенном лице. Он называл её «дерзкой пиздой», «тупой бетой, которая лезет не в своё дело», «грязной дыркой для тренировок». Это даже не звучало кринжово. Его слова были такими же жёсткими и рвущими, как его движения. А потом случилось то, что даже Калеб не предвидел. От боли, от насилия, от полной потери контроля её тело предало её. Резкий, кислый запах смешался с запахом крови и пота. Лола обосралась. Её мышцы окончательно расслабились в позорной, неконтролируемой волне. Она замолчала. Её рыдания стали беззвучными, только слёзы текли по щеке, смешиваясь с ворсом ковра. Вся её бравада, весь вызов испарились. Осталась только сломленная, униженная тварь. Калеб замер внутри неё. И в этот момент он почувствовал не триумф, а что-то иное. Глубокое, леденящее удовлетворение. Он сделал это. Он не просто причинил боль – он сломал сопротивление. Он превратил вызов в покорность, силу в слабость. Он не просто играл роль садиста. Он был им. И это было... правильно. Так, как должно быть. Он медленно вытащил себя. Посмотрел на Эла, который сидел, обхватив голову руками, и тихо рыдал. На Беллу, которая, зачарованно наблюдая, достигла тихого, содрогающегося оргазма. И на Лолу, лежащую в луже собственного стыда и крови. Кислый, приторно-сладковатый запах ударил в нос Калеба как физический удар. Он замер, его дыхание, только что громкое и прерывистое, застряло в горле. Он прикрыл нос и рот ладонью. Звериное удовлетворение, пьянящее и горячее секунду назад, начало покрываться тонкой, липкой плёнкой отвращения. Он отшатнулся, поспешно поднявшись на ноги. Его член, всё ещё влажный и липкий от крови и смазки, свисал теперь как обвинение, как грязный, ненужный придаток. Он смотрел на Лолу, свернувшуюся калачиком на испачканном ковре. Её рыжие волосы слиплись, плечи мелко и часто вздрагивали. От неё исходил тот самый запах – смесь пота, крови, экскрементов и раздавленной гордости. Не возбуждения. Не «праведной» жестокости. А банальной, животной грязи. Такой, которую не выведешь ни парфюмом, ни свечами с сандалом. Такой, от которой воротят нос даже в самых дешёвых борделях. Именно этот запах вернул его в реальность. Реальность с кафельным полом клиники, с запахом антисептика и взглядами, полными ужаса. Он только что сотворил нечто, что даже они, платные сабмиссивы, считали пределом. Границей, за которой кончается игра и начинается... это. Грязь. Хаос. Животное. Он почувствовал, как его собственный желудок судорожно сжался. Ему стало дурно. Не от содеянного – нет, от этого по-прежнему струился тёплый, тёмный восторг где-то в глубине. Ему стало дурно от последствий. От этой лужи. От этого запаха, въедающегося в дорогой персидский ковёр. От того, что его эксперимент вышел за рамки чистоты лаборатории и превратился в свинарник. — Эл, — его голос прозвучал хрипло, но команда в нём уже была другой. Не исследовательской, а приказной, как у отца, обнаружившего брак в отчёте. — Ванная. Там полотенца. Смочи. Протри меня. Быстрее. Эл вздрогнул, как от удара током. Слёзы ещё текли по его лицу, но приказ альфы был сильнее собственного шока. Он кивнул, быстро поднялся и, пошатываясь, направился к двери ванной, оставляя мокрые следы босых ног на паркете. — Белла, — Калеб повернулся к девушке на кровати. Она лежала, тяжело дыша, её щёки пылали, а между ног всё ещё блестело влагой. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными не ужаса, а какого-то гипнотического, восхищённого благоговения. — Ты. Её. Отмой. И прибери... это. — он кивнул на пол, не глядя прямо. Белла медленно села, её полное тело дрожало от остаточных спазмов. Но на её лице не было отвращения. Было что-то вроде благоговейного трепета, как у адепта, получившего приказ от божества. Она скользнула с кровати, её ягодицы, покрытые алыми полосами, ярко алели в полумраке комнаты. Она подошла к Лоле и осторожно коснулась её плеча. — Пойдём, Лол, — прошептала она с нежностью, которой никто не ожидал. — Всё хорошо. Он тебя... Всё как надо. Теперь нужно отмыться. Лола не ответила. Она лишь замотала головой, уткнувшись лицом в ворс, её тело содрогалось от тихих, бесконечных рыданий стыда. Но когда Белла попыталась её поднять, она не сопротивлялась. Позволила себя поднять, повести, как пустую куклу, к другой ванной – гостевой, поменьше. Эл вернулся с тёплым, влажным полотенцем. Его руки всё ещё дрожали, когда он начал аккуратно, почти благоговейно, вытирать Калеба. Он делал это молча, сосредоточенно, как жрец, совершающий омовение после кровавого ритуала. Калеб стоял неподвижно, глядя в стену поверх головы мальчика. Он чувствовал, как грязь и следы его «эксперимента» сходят с кожи, но внутреннее ощущение пятна, липкого и тёмного, оставалось. Когда Эл закончил и замер с полотенцем в руках, Калеб медленно, с трудом повернул к нему голову. — Никто, — прошептал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни величия. Была почти детская, навязчивая мольба. Просто предупреждение. — Никто не должен знать. Ни родители. Особенно родители. Никто. Вы понимаете? Эл быстро закивал, его глаза снова наполнились слезами, но теперь это были слёзы преданности, а не страха. — Клянусь, сэр. Я... я никому. Вы... вы просто были правы. Она была дерзкой. Она заслужила. И вы... вы были... — он искал слово, и оно вырвалось с благоговейным придыханием, — совершенны. Из другой ванной послышался звук льющейся воды и тихий, подавленный разговор. Потом дверь открылась. Вышла Белла, поддерживая Лолу. Лола была обёрнута в просторный банный халат, лицо её было вымыто, но опухшее от слёз, взгляд пустой, устремлённый в пол. От неё теперь пахло только мылом. Она не смотрела на Калеба. Белла, напротив, подвела её ближе. Её собственное лицо сияло. — Сэр, — начала она, и её голосок звенел неприкрытым восторгом. — Я... мы... такого ещё не было. Никогда. — Она посмотрела на Лолу, как бы ища подтверждения. Та молчала, лишь слегка сжала губы. — Она говорит, что... что вы настоящий. Не те, что играют. А те, что... понимают суть. Что боль – это не только про боль. И она благодарна. Лола наконец подняла глаза. Не на Калеба, а куда-то в пространство перед ним. Голос её был сорванным, хриплым, но чётким. — Да. Благодарю. — Она выдохнула. — За... урок. Я думала, я всё знаю. Я была глупа. Ты показал... дно. Моё дно. И твоё. — Она медленно, будто через боль, перевела на него взгляд. В её глазах не было ни восхищения, как у Беллы, ни преданности, как у Эла. Было усталое, горькое уважение. — Да, я никому не скажу. Не потому что ты приказал. А потому что... да в жизни я никому это не расскажу! Калеб слушал их, и странная смесь чувств бушевала в нём. Отвращение от запаха и грязи медленно отступало, вытесняемое чем-то другим. Не гордостью. А признанием. Принятием. Они, эти трое, которые видели его на самом дне, в самой грязной, животной ипостаси, не испугались. Они... поняли. Они увидели в этом не чудовище, а мастерство. Пусть уродливое, пусть тёмное, но подлинное. Они благодарили его за то, что он заставил их коснуться этой подлинности. Он кивнул, коротко, по-деловому. Его внутренний монолог, который всего час назад был хаотичным и пугающим, теперь обрёл новую, железную ясность. Он нашёл не просто выход для своего демона. Он нашёл его язык. И нашёл тех, кто готов на этом языке разговаривать. Кто видит в этом не болезнь, а... дар. Извращённый, опасный, но дар. — Уходите вон, — сказал он тихо. — Через чёрный ход. Сид заплатил. Если кому-то станет плохо... — он кивнул на небольшой ящичек с аптечкой, предусмотрительно оставленный Лолой, — ...всё там. Они поклонились – не низко, но с тем же странным почтением. Белла улыбнулась ему на прощание, сияющей, детской улыбкой. Эл бросил последний, полный обожания взгляд. Лола лишь кивнула, её лицо было каменным, но в нём читалось глубинное, тяжёлое знание, которое они теперь разделяли. Дверь закрылась за ними, и в комнате воцарилась тишина. Только запах свечей, сандала и... да, лёгкий, едва уловимый шлейф крови и моющего средства. Калеб подошёл к окну, откинул тяжёлую портьеру. На улице падал снег, тихий и чистый, застилая грязь Лондона белым, девственным саваном. Он стоял там, глядя на падающие хлопья, и чувствовал, как внутри него что-то затвердевает, кристаллизуется. Страх не ушёл. Стыд не исчез. Но теперь у них появилась структура. Фундамент. Он знал, кто он. Он знал, чего хочет его демон. И он только что узнал, что есть те, кто примет этого демона, даже вознесёт его. Он больше не был жертвой своей болезни. Он был её хозяином. Пусть пока неумелым, оставившим после себя лужу стыда и вонь. Но хозяином. И это было начало. Начало долгого, тёмного пути, на котором он научится не просто причинять боль, а делать это красиво. Чисто. Так, чтобы от него пахло не дерьмом и страхом, а властью. И чтобы благодарность в глазах сабмиссивов была не смешана со слезами стыда, а сияла чистым, беспримесным восторгом. Он повернулся от окна и начал собирать разбросанные инструменты, аккуратно укладывая их обратно в чёрную сумку. Его движения были медленными, точными. Он уже не мальчик, дрожащий от своего уродства. Он был учеником, нашедшим своих первых, немых учителей. И урок только начался. Снег за окном падал всё гуще, засыпая следы трёх фигур, исчезнувших в рождественской ночи. В комнате пахло сандалом и тишиной после бури. Тишиной, в которой уже зарождался рёв будущих триумфов.

Лондон. Бордель «Black Daffodil».

Глухая ночь, за окном валит снег. В комнате для персонала пахло сигаретным перегаром, дешёвым лаком для волос и усталостью. Белла, всё ещё сияющая, как новогодняя ёлка, расчёсывала свои светлые хвостики перед треснутым зеркалом. Эл, закутанный в чужой вязаный свитер, дрожащими пальцами раскатывал сигарету на столе, усыпанном окурками. С ними ещё одна работница, сегодня была на другом вызове. — Ты видел его глаза? — Белла обернулась, и её щёки порозовели даже под слоем тонального крема. — Когда он связал её. Это было... божественно. Как в раю, только наоборот. — Я видел кровь, — прошептал Эл, не поднимая взгляда. Голос его дрожал. — И... и запах. Святой вонью не пахнет. Дверь скрипнула. Вошла Лола. Она двигалась медленно, с той осторожной, почти церемониальной скованностью, которая бывает после глубокого, мышечного шока. Она уже сменила банный халат на свой обычный корсет и чёрные штаны, но её лицо, вымытое до скрипа, было бледным и замкнутым. Она прошла к своему шкафчику, игнорируя их, и начала молча складывать вещи из сумки. Тишина повисла густая, неловкая. Тёмненькая омега на диванчике переминалась с ноги на ногу, а потом не выдержала. — Лол... Это правда? Что ты... ну, у тебя... при нём... — она запнулась, не в силах выговорить. Эл поднял перевёл с Беллы испуганные, полные болезненного любопытства глаза на неё. Лола не обернулась. Она просто резко, с глухим стуком, захлопнула дверцу шкафчика. Звук заставил Эла вздрогнуть. — Кто болтал? — её голос был низким, ровным и смертельно опасным. — Да все уже болтают! — выпалила омега, не в силах сдержать восторженного ужаса. — В буфете шепчутся. Говорят, «Лолу Хардкорную так выебали, что у неё кишки наизнанку вывернуло». Говорят, альфа был не из наших, а какой-то князь тьмы инкогнито. Что он тебя... знаешь, там... так отделал, что ты сама себя не помнила. Лола медленно повернулась. На её лице не было ни злости, ни унижения. Была холодная, презрительная усталость. Она посмотрела на Беллу, потом на Эла, и её губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — И? — одно слово, брошенное, как камень в лужу. — Кто это сделал? Белла замерла, смущённая. Эл опустил взгляд. — Мы... мы просто... — начал он. — Вы просто сплетничаете, как бабки в Боро-маркете, — закончила за него Лола. Она подошла к столу, оперлась на него ладонями. Корпус её был напряжён, но голос оставался спокойным. — Потому что вам, грудничкам, подобное встретилось впервые. Вот вы и думаете, что это про дерьмо и кровь. — Она фыркнула. — Я за десять лет в этом дерьме тонула с десятками таких же «хозяев тьмы», которые потом в углу рыдали, что они монстры. Это было не про дерьмо. Она выпрямилась, и в её глазах, обычно полных вызова, на секунду мелькнуло что-то иное – почти благоговейный, леденящий ужас. — Он хотел, чтобы у меня не осталось воздуха, чтобы его кричать. Он хотел не моего подчинения. Он хотел... моего исчезновения. И на секунду он этого добился. Она замолчала, глядя куда-то мимо них, в задымлённый воздух комнаты, будто снова видя тот ковёр, тот свет, то лицо над собой. — И это... чище, чем все ваши «ах, он был такой сильный, ах, он так больно шлёпал». Это – другая лига. Туда вас, сопливых, не пустят. Потому что вы испугаетесь ещё до того, как он к вам повернётся. Белла открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли. Эл просто сидел, обхватив голову руками. Тёмненькая омега уже уснула от переизбытка рандомного расслабляющего наркотика в крови. Лола вздохнула, и напряжение с её плеч будто спало. Осталась лишь глубокая, костная усталость. — Так что заткнитесь и делайте вид, что ничего не знаете. А то ещё кто-нибудь из ублюдков захочет повторить мой «подвиг», не имея и десятой доли моего опыта. И тогда уже по-настоящему вонять будет. Не от страха, а от глупости. Она взяла свою куртку и, не оглядываясь, вышла из комнаты, хлопнув дверью. Снег за окном медленно хоронил улицы, стараясь скрыть все следы. Но след, оставленный тем альфой в рождественскую ночь, уже не был грязным пятном на ковре. Он стал легендой. И, как всякая настоящая легенда, он пугал сильнее, чем самая отвратительная правда.