Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, март 2010 года.

Воздух в частном крыле клиники «Эштон Парк» висел незримой, удушающей пеленой. Он был густым, почти осязаемым – сложная смесь горьковатых травяных настоев, прелых лечебных сборов и стерильной остроты дорогого антисептика, которая не очищала, а лишь подчеркивала тяжелую атмосферу места. На сей раз Итан был не заключённым за безупречно белыми дверями, а всего лишь пациентом, обязанным пройти обследование. Прежде, чем выписать ему какие-либо препараты на постоянной основе, требовалось измерить масштабы разрушений, нанесенных его психике, гормональный фон, общий анализ крови – ничего особенного или страшного. С момента выхода из рехаба – или, как изящно именовали его в брошюрах, частной клиники для зависимых «Salvation» – прошло всего десять дней. Десять дней шаткой, бутафорской свободы. Но этого хватило с избытком. Он действительно пару раз думал, что хотел обратно. Последние события, навязчивые разговоры, сами стены – всё заставляло его вновь и вновь погружаться в прошлое. И в ответ флешбеки, те смутные, обрывочные тени, участились, перерастая в полноценные ночные кошмары. Сон стал недосягаемой роскошью. Он выключался урывками, на полчаса, не больше, чтобы неизменно сорваться в пропасть пробуждения – в леденящий пот, в оцепенение, тяжелее любого паралича. Тело отказывалось слушаться, а сознание, за секунду до ясности, цепко удерживало саму суть ужаса, не позволяя её разглядеть. Что именно он видел? Что кричало ему из тьмы? Память услужливо подставляла лишь ощущение – всепоглощающий, животный страх, лишенный формы и смысла. Итан сидел на краю холодной кожаной кушетки, его пальцы судорожно теребили край бордового свитера. Грубая, но удивительно мягкая пряжа, работа рук Мэри Хоукинс. Удивительно, но она, узнав о борделе, не отвернулась сразу как Кристиан. Решив сперва выяснить подробности у Итана лично, она узнала, что ему было пятнадцать и по факту он являлся жертвой похищения. И тогда она лишь наоборот стала относиться к нему мягче. По-матерински, что-ли... Итан не знал, у него никогда не было матери в осознанном возрасте. Его чувства, и без того натянутые как струны, здесь обострились до муки. Запахи впивались в сознание едкими когтями. Но хуже того было присутствие альф – мимоходом, из коридора, из-за закрытых дверей. Врачи, пациенты. Их феромоны, незримое давление доминантности, вызывало не просто душевный трепет, а самое что ни на есть физическое недомогание: тошноту, головокружение, сжимающую боль в висках. Но хуже всего были их феромоны. За время томительного ожидания его уже дважды рвало в не самом чистом туалете в конце коридора. Теперь его лицо напоминало бледную маску из воска, а губы, иссохшие и потрескавшиеся, жестоко контрастировали с темным цветом свитера. Он был пустым сосудом, готовым разбиться от следующего неверного движения, следующего резкого звука или взгляда, задержавшегося на нём чуть дольше положенного. Дверь кабинета отворилась беззвучно, и на пороге возникла Кара Эшес – его психиатр. Женщина, чей профессиональный, выверенный до мелочей образ он уже запомнил. Но сейчас, впервые, знание это стало не абстрактным, а физическим, обрушившимся на него всей тяжестью реальности. Он четко, до жути ясно осознал: она альфа. Ее присутствие больше не было просто фигурой в белом халате; оно заполнило пространство, сжало воздух. Запах – густая, дурманящая смесь цветущей сирени и чего-то крепкого, древесного, почти бальзамического – ударил в обоняние, как тупая волна. Он вонзился в его сознание, спровоцировав немедленный, спазматический ответ где-то глубоко в подкорке. Итан резко, почти подскочил с кушетки, инстинктивное «простите, мне нужно выйти» уже готово было сорваться с пересохших губ. Но она опередила его. Всего одним предложением. Её голос был спокоен, почти апатичен, но каждое слово в нём падало с весом гири. – Я не могу назначить тебе транквилизаторы. Фраза повисла в пропитанном антисептиками воздухе, не оставляя пространства для вопросов или просьб. Она звучала не как предложение к обсуждению, а как приговор, вынесенный до начала суда. Итан медленно перевёл на неё взгляд, сглотнул ком в горле. – Почему это? Один-единственный вопрос, вобравший в себя всю его усталость, недоумение и нарастающую тревогу. Ответом ему стал лишь тихий, утомленный вздох. Кара Эшес протянула ему листок бумаги – результат его анализов, испещренный рядами цифр, сокращений и медицинских терминов. Её палец, с аккуратным маникюром, скользнул по тексту, бесстрастно и методично, и замер на одной-единственной строке. — Посмотри. Хорионический гонадотропин. 100 000 мМЕ/мл, — она позволила цифре повисеть в тишине, дав ей время впитаться. Но Итан тупо смотрел на бумагу, а затем на неё. Его мозг, измученный бессонницей и страхом, отказался расшифровывать этот шифр. Он лишь пожал плечами, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде беспомощного раздражения. — Мэм, для меня это просто набор звуков. Уголок её губ дрогнул – не улыбка, а скорее тень профессионального терпения, смешанного с легкой досадой. Она сложила листок и положила его обратно на стол, её движения были окончательными. — Это не моя специализация, Итан. Эти цифры... они указывают на состояние, которое выводит тебя за рамки моей компетенции. Транквилизаторы в твоём текущем положении – не просто нежелательны. Они могут быть губительны. Она сделала паузу, глядя на него прямо, без прикрас. — Тебе нужно пройти омеголога. Сначала к нему. Разберись с этим. А потом... потом уже возвращайся ко мне, если будет нужно. Его взгляд, туманный от усталости и непонимания, вдруг прорезала острая, ледяная догадка. Он чуть подался вперед. — У меня... опухоль? — голос сорвался на полтона выше. — Или… это последствия? От наркотиков? Вопросы повисли в воздухе, отчаянные и наивные одновременно. Он хватался за самые страшные, но хоть сколько-то знакомые ему версии, лишь бы не столкнуться с чем-то совершенно неизведанным. Кара Эшес на мгновение замерла, оценивая его. Затем её губы сложились в тонкую, безжизненную линию. В её глазах не было ни сочувствия, ни раздражения. — Если тебе будет так приятнее думать, — произнесла она с ледяной, почти циничной прямотой, — то да. Пусть будет опухоль. Но сути это не меняет. Я серьёзно. Тебе нужно пройти омеголога. Сегодня же. Она уже поворачивалась к телефону на столе, её движения были быстрыми и решительными, не оставляющими пространства для дискуссии. — Я позвоню мистеру Хоукинсу. Пусть направит водителя. Жди внизу, у главного входа. Итан почувствовал, как по его спине пробежала мелкая дрожь. Вся его внутренность сжалась в протестующий комок. Он не был готов. Не готов сегодня, не готов вообще никогда. Мысль о другом враче, о новых обследованиях, о том, что с ним будет делать омеголог, вызывала тошнотворную панику. Он надул губы, детский, почти капризный жест отчаяния. Но любая попытка возразить умирала, не родившись, под её спокойным, непроницаемым взглядом. Его протест выглядел бы жалко. Выглядел бы – но он уже выглядел именно так, и он это чувствовал. Вся его взрослая, насильно собранная оболочка дала трещину, обнажив растерянного и перепуганного подростка. Хотя он уже давно не подросток. Молчание стало его единственным оружием. Он коротко, резко кивнул, отвернулся, сжимая в потной от нервов ладони злополучный листок с анализами. Бумага хрустела, грозя превратиться в бесформенный комок. Не глядя на врача, он зашагал к выходу из кабинета, а затем и из клиники. Машина была тихим коконом из запахов черной кожи, полированного дерева и сладковатой химии ароматизатора, от которой Итана сейчас укачивало ещё сильнее. Итан сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Пейзажи промозглого Лондона проплывали мимо в размытом акварельном потоке. Его пальцы всё ещё сжимали злосчастный листок анализов, бумага стала влажной и мягкой. Паника от разговора с Карой Эшес ещё булькала где-то под рёбрами, но она была глухой, усталой. На её место стала прокрадываться другая знакомая волна – острая, почти злая потребность в отвлечении. В том, чтобы хоть что-то в этом мире откликнулось на его внутренний хаос, пусть даже раздражением. Он медленно перевёл взгляд на зеркало заднего вида, поймав в нём профиль водителя. Итан лениво приподнялся на локте, облокотившись на разделительное стекло. Его дыхание слегка запотело полированную поверхность. — Приветики, Феликс, — голос его прозвучал нарочито томно, слащаво, с придыханием. — Прикинь, у меня опухоль. В зеркале он увидел, как плечи Феликса напряглись на долю секунды. Молодой человек не обернулся, лишь глаза его на мгновение метнулись к отражению. — Круто, Итан, — ответил он ровным, абсолютно безразличным тоном, будто комментировал погоду. Уголок губ Итана дрогнул. — Придурок что ли? — он надул губы, сделав обиженное лицо, хотя знал, что Феликс видит только макушку его головы. — Если я умру, то с кем тебе ещё разговаривать? С мотором беседовать о высоком будешь? На этот раз пауза затянулась. Итан видел, как Феликс незаметно сглотнул. — Буду музыку слушать, — наконец выдавил водитель, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Итан позволил себе тихий, почти кошачий смешок. — О-о-о, — протянул он сладко, откидываясь на сиденье и закидывая ногу на ногу, хотя знал, что Феликс этого не видит. Но поза влияла на голос, делая его ещё более игривым и ненароком непристойным. — Надеюсь, Дримкэтчер. И представляю... будешь ехать вот так, по пустому ночному шоссе... — Итан понизил голос до интимного, проникновенного шёпота, будто делился страшной тайной. — ...а там моё гитарное соло начнётся. Такое пронзительное, знаешь... почти как крик. И ты... ты вдруг поймёшь. Поймёшь, что мир потерял такого, как я. И слёзы... большие, мужские, глупые слёзы… покатятся по твоим щекам. Прямо на этот безупречный галстук. — он игриво потянул его за галстук, прежде, чем Феликс раздраженно его забрал. Он замолчал, дав картинке впитаться. В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь мягким гулом двигателя. Итан видел, как уши Феликса порозовели. Как его пальцы чуть сильнее сжали руль, отчего кожа перчаток натянулась на костяшках. — Обещаю, — Феликс произнёс это слово слишком быстро, почти срываясь. В его голосе пробилась тоненькая, сдавленная струнка – смесь смущения, раздражения и чего-то ещё, что Итан с удовольствием идентифицировал как панику. Панику оттого, что он, Феликс, идеальный, незаметный бета-исполнитель, вдруг стал персонажем в этой абсурдной, мелодраматической фантазии своего пассажира. Итан удовлетворённо вздохнул и снова уткнулся в стекло. Паника от предстоящего визита к омегологу никуда не делась. Она просто отступила на шаг, уступив место тёплому, ядовитому чувству контроля. Пусть маленького, сиюминутного, над одним ничего не значащим человеком. Но контроля. В его мире, где всё решали анализы, диагнозы и холодные взгляды альф, даже такая мелочь была глотком воздуха.

***

Воздух здесь был другим. Не стерильным и угрожающим, как в «Эштон Парк», а плотным, тёплым, пропахшим йодом, детской присыпкой и знакомой сладостью – смесью омежьих феромонов. Вот от них не так тошнило... Итан замер на пороге, его пальцы вцепились в косяк. Напряжение последних часов сжалось в его горле тугой пружиной. За столом сидел Джон, его пальцы быстро стучали по клавиатуре. Но не в нём было дело. Рядом, у шкафа с инструментами, спиной к двери, стоял другой человек. Высокий, стройный, в белом медицинском халате, с длинными каштановыми волосами. По тому, как он наклонялся, чтобы достать что-то с нижней полки, по линии плеч, по лёгкому, сливочно-медовому шлейфу, пробивавшемуся сквозь запахи клиники. Сердце Итана пропустило удар. Оно не забилось чаще – оно будто замерло, а потом гулко, тяжело рухнуло куда-то в пустоту. Нет. Только не это. Не сейчас. Человек обернулся. Время на секунду споткнулось. То же лицо. Тот же прямой нос, те же светло-карие глаза, только теперь в них не было мальчишеской дерзости, а лишь мягкая, профессиональная сосредоточенность. И ещё... что-то новое. Спокойная усталость у рта, едва заметные тени под глазами. Отметины материнства, выношенного четверый раз. — Эдж? — имя сорвалось с губ Итана шёпотом, полным не столько удивления, сколько растерянного ужаса. Эдж Бладвуд моргнул. На его лице промелькнула целая гамма чувств: мгновенное узнавание, вспышка чего-то тёплого и далёкого, а затем – быстрая, профессиональная маска. Но уголки его глаз чуть смягчились. — Итан Бершауэр, — произнёс он, и его голос, когда-то ломавшийся, теперь был низким, бархатистым, идеально ровным. — Как неожиданно. Джон поднял голову, его взгляд скользнул между ними. — Он Хоукинс. Так, стоп... Вы знакомы? Эдж... сегодня на замене у нашего медбрата. Детская клиника на карантине, а ему делать нечего. — Он хмыкнул, снова погрузившись в монитор. — Ну что, Итан, раздевайся. Ниже талии, как обычно. Но Итан не двигался. Он стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это было слишком. Слишком много прошлого, ворвавшегося в настоящее. Эдж. Тот самый мальчик из пансионата, чьё тело в тесной комнатке под одеялом было островком тепла и понимания в мире, полном холодного насилия. Его первая... нет, не любовь. Первая нежность. И тот же Эдж, который теперь стоял тут, в белом халате, замужем за альфой, его лечащим омегологом, с четырьмя детьми, как живое напоминание о пути, который Итан не прошёл, о жизни, которая могла бы быть. И одновременно – единственный в этом кабинете, кто когда-то видел его не вещью, а человеком. — Хоукинс? Неужели... — Не который Кристиан, его сын. — А... Время сплющилось, отбросив его на десять лет назад, в тускло освещённые коридоры пансионата для благородных омег. Запах воска, старого паркета и тайных поцелуев в библиотеке после отбоя. Тёплые пальцы, осторожно развязывающие бант на его ночной рубашке. Шёпот: «Никто не узнает». И своя, особенная вселенная, где боль и стыд были общими, а потому почти нестрашными. — Я... — голос Итана предательски задрожал. Он сжал кулаки, пытаясь вернуть контроль. Смотрел не на Джона, а на Эджа. — Я не хочу… — Он замолчал, сглотнув. Джон поднял брови, его лицо выразило терпеливое, слегка раздражённое недоумение. — Что значит «не хочу»? Сейчас не время для капризов. — Я хочу, чтобы Эдж всё сделал, — выпалил Итан, уже почти не думая, повинуясь инстинкту уязвимого животного, которое тянется к знакомому запаху. — Именно сам осмотр... Можно? В кабинете повисла тишина. Джон откинулся на спинку кресла, изучая Итана, потом перевёл взгляд на мужа. Эдж не выглядел шокированным. Его лицо оставалось спокойным, лишь в глубине глаз промелькнула тень понимания, быстрой, профессиональной оценки ситуации: паника, травма, потребность в минимальном доверии. — Джон, — мягко произнёс Эдж, поворачиваясь к альфе. — Если пациент испытывает сильный дискомфорт, лучше пойти навстречу. Для точности осмотра важнее психологический комфорт. Я справлюсь. Джон пожал плечами, как бы говоря «твоя ответственность». — Как знаешь. Ладно, Итан, раздевайся и ложись на кресло. Эдж, ты ведёшь протокол. Итан, дрожа от стыда и облегчения, стал раздеваться. Он чувствовал на себе взгляд Эджа – не оценивающий, не похотливый, а профессиональный, но… тёплый. Он снял с себя джинсы с бельём и, стараясь не смотреть ни на кого, устроился в омегологическом кресле. Поза была унизительной, вывернутой, но холодный пластик под кожей сейчас казался меньшим из зол. Эдж подошёл, надевая свежие перчатки с тихим, привычным звуком. Он поставил небольшую тележку с инструментами рядом. И тут, прежде чем начать, он наклонился чуть ближе, и его голос опустился до интимного, почти домашнего тона. — Ну-ка, ну-ка, крошечка, — проговорил он, и вырвался чистый, профессиональный педиатрский говор, тот самый, что он, наверное, использовал с испуганными детьми-омегами. — Ничего страшненького не будет. Доктор только посмотрит, всё ли в порядке в твоём домике. Готов показать доктору? Итан замер. И вдруг, неожиданно для самого себя, из его груди вырвался тихий, сдавленный звук – нечто среднее между всхлипом и смешком. Этот тон, такая нелепая, снисходительная нежность в устах бывшего любовника... это было одновременно абсурдно, унизительно и до жути успокаивающе. Это была не реальность, а игра. На мгновение ему показалось, что он снова в той комнате в пансионате, где они притворялись, что всё это – просто детская забава. — Готов, — прошептал он в ответ, закрывая глаза. — Боже, ты смешно разговариваешь... Профдеформация? — Умничка, — безразлично к комментарию, но мягко сказал Эдж, и его пальцы, уже в перчатках, коснулись кожи внутренней поверхности бедра Итана. Прикосновение было уверенным, но нежным, без тени лишнего давления. — Сейчас будет немножко холодненько и скользко, как мороженое. Дыши глубоко носиком, как паровозик. Чух-чух-чух. Итан послушно сделал глубокий вдох, пытаясь сдержать новую волну истерического смеха, смешанного со слезами. «Чух-чух-чух». Боже. Он почувствовал, как прохладная смазка на водной основе касается его кожи. Затем – мягкое, но неумолимое давление пальца. Эдж не торопился, его движения были методичными, плавными, максимально бережными. — Вот так, молодец, — бормотал Эдж тем же убаюкивающим тоном, пока его палец осторожно преодолевал сопротивление внешнего сфинктера. — Ничего, ничего, всё хорошо. Дверка открывается. Ой, а что это у нас тут такое тугое? Надо аккуратненько разгладить. Боль была, от раздражённых прошлой ночью внутренних стенок, но она была приглушённой, далёкой, потому что всё внимание Итана было приковано к этому голосу, к этой нелепой, целительной игре. Он чувствовал, как палец Эджа скользит внутри, исследуя, надавливая в определённых точках. И вдруг, при одном из таких нажатий, Эдж замолчал. Его палец замер. Профессиональное бормотание стихло. В кабинете наступила тишина, нарушаемая только тихим гулом компьютера Джона. Эдж медленно повернул голову к мужу. Его лицо было абсолютно серьёзным, все следы нелепого сюсюканья исчезли. — Джон, — произнёс он чётко, без тени игры. — Тебе стоит взглянуть. Может я ошибаюсь... Джон с неохотой оторвался от монитора и подошёл. Эдж аккуратно, не вынимая пальца до конца, указал им на что-то внутри, приглушённо объясняя медицинскими терминами положение, плотность, форму. Итан сжал кулаки, в конце концов, это неприятно. Ловя отрывки фраз, он почувствовал, как холодок страха снова пополз по спине. Больше не смешно. Джон нахмурился, его собственные пальцы в перчатках присоединились к осмотру, более грубо, более бесцеремонно. Итан ахнул и зажмурился, снова отстраняясь. — Нхх... вы что творите, извращенцы? Там нет столько места... — Два, да... ты прав, — наконец констатировал Джон, отстраняясь и снимая перчатки со щелчком. — Чётко пальпируются. Два плодных яйца. Размеры соответствуют... восьми-девяти неделям. Слова упали в тишину кабинета как камни. Итан открыл глаза. Он смотрел на потолок, на трещинку в плитке, которая вдруг показалась ему бесконечно глубокой. «Два». Не опухоль. Не последствия наркотиков. Два плодных яйца. Эдж осторожно извлёк пальцы и тоже снял перчатки. Он смотрел на Итана, и в его глазах не была сложная смесь: потрясение, тень старой, почти забытой боли, и – что самое невыносимое – тихое, глубокое понимание. Он, выносивший четверых, знал цену этому слову. Он снова наклонился, и на этот раз его голос был тихим, обычным, человеческим. Никакого тебе «чух-чух». — Всё, Итан, — сказал он мягко, помогая ему подняться. — Можно одеваться. Итан молчал. Он смотрел на Эджа, на этого человека из другого времени, другого мира, который только что нашёл в его теле новую, двойную реальность. Два. Он медленно потянулся за своей одеждой, чувствуя, как это слово отдаётся эхом в каждой клетке его тела, тяжёлое, неумолимое и уже навсегда его. Внезапно, как разрыв гранаты в полной тишине, его накрыло. Всё разом – холодный ужас от диагноза, абсолютное бессилие, абсурдность ситуации, в которую он попал. Двойня, приговор Кары – всё это сжалось в тугой узел где-то под рёбрами и вырвалось наружу. Он не просто заплакал. Рыдания вырвались из него короткими, резкими толчками, сотрясая всё тело. И одновременно с этим из его горла вырвался хриплый, надломленный смешок. Смех и слёзы слились в нечто неуправляемое, почти истерическое, искажая его бледное лицо. Он схватился руками за голову, пальцы впились в волосы. — Но... таблетки... — он выдохнул, пытаясь выговорить слова сквозь спазмы. — Как мне... если я... Если беременность... как... Мысли метались, не находя выхода. Как жить с этим кошмаром в голове без привычного химического щита? Как уснуть? Как просто дышать? Его паника была громкой, физически ощутимой, заполняющей всё пространство дорогой палаты. И в этот момент в дверном проёме возникла ещё одна фигура в белом халате. Мужественная, с резкими чертами лица и взглядом, который, казалось, одним движением мог остановить хаос. — Итан. — Голос прозвучал негромко, но с такой стальной, не терпящей возражений интонацией, что рыдания на мгновение захлебнулись. Это был Бладвуд. Какой именно из двух, Итан в своём состоянии не разобрал. — Я клянусь, если не возьмёшь себя в руки прямо сейчас, я велю вколоть тебе снотворное, — отрезал он, без единой нотки уговора в голосе. — И ты проспишь ближайшие десять часов, а не разберёшься с тем, что происходит. Успокойся. Вдохни. Итан, задыхаясь, попытался вдохнуть, и это больше походило на всхлип. — Нормально всё будет, — продолжил Бладвуд, вероятно всё же Джон, уже менее резко, но всё так же безапелляционно. — Таблетки? Конечно, нельзя. Но мир не сходит с осей от этого. Есть же психотерапия. Есть методики, не связанные с химией. И альфа у тебя, в конце концов, есть, — он произнёс это как неоспоримый, само собой разумеющийся факт, который должен был все расставить по местам. — Он с тобой. Вы справитесь. Всё будет нормально. Последняя фраза прозвучала не как утешение, а как окончательный медицинский прогноз. Приговор к нормальности, вынесенный кем-то, кто не допускал иных вариантов. Итан, всё ещё дрожа, вытер лицо рукавом свитера. Истерика, встретившая на своём пути эту гранитную стену, начала отступать, оставляя после себя лишь ледяную, тоскливую пустоту и понимание, что отступать больше некуда. Джон Бладвуд сказал «нормально». И теперь, хочешь не хочешь, придется через это пройти.

***

Свет был не резкий, а тёплый, золотистый, истекающий из скрытых бра в стенах и отражающийся в позолоченной мозаике. Воздух был густым, влажным и сладким от эфирных масел – лаванда, немного сандала. Бассейн, точнее, огромная купель из чёрного мрамора, была достаточно велика, чтобы вместить штук двадцать взрослых, но сейчас в ней плескалась вода, подогретая до температуры тела, и была она всего на треть заполнена. Это была не ванна. Это был частный грот, созданный по прихоти хозяина дома за один вечер. Калеб стоял по пояс в воде, его мощное тело казалось ещё больше в мерцающих бликах. На его руках, прижавшись мокрой головкой к его мощной шее, сидела Делора. Её светлые, теперь тёмные от воды волосы были сложены в смешной, растрёпанный хохолок. В три года она была точной, миниатюрной копией отца – те же тёмно-синие глаза, тот же решительный, изучающий взгляд, который она сейчас уставила на маму, стоявшего на краю и застенчиво стягивавшего с себя халат. Итан вошёл в воду медленно, с тихим стоном, будто каждое движение давалось с трудом. Вода обняла его, сняв на миг часть тяжести с плеч, с поясницы. Он погрузился по грудь и прислонился спиной к гладкому, прохладному камню, закрыв глаза. — Папа, — голосок Делоры был звонким, чётким, как колокольчик. — Почему мама плачет? Итан открыл глаза. Он ведь не плакал сейчас. Но следы вечерней бури, тех душераздирающих рыданий, что накрыли его в холле, когда Калеб спросил про таблетки, ещё лежали тенью под его глазами и лёгкой припухлостью век. Калеб, не выпуская дочь, перевёл её на одну руку и подошёл ближе. Второй рукой он накрыл затылок Итана, влажные пальцы впустились в чёрные пряди. — Мама не плачет, солнышко, — сказал Калеб, и его голос, всегда такой ровный и твёрдый, сейчас звучал непривычно мягко, почти воркующе. — Мама... просто устал. И обрадовался. Длинный день был. — Обвадовался? — Делора старательно выговорила длинное словосочетание (became delighted), нахмурив бровки. – День не был длинным... как все был! — Очень. Так сильно, что даже слёзы вышли. Иногда от счастья тоже плачут. — Калеб поймал взгляд Итана. В его глазах не было ни насмешки, ни даже простого утешения. Была спокойная, абсолютная, почти детская радость. Та самая, что зажглась в них несколько часов назад, когда Итан, захлёбываясь слезами, выдавил: «Два. Джон сказал... два плодных яйца. Будут близнецы.». Тогда Калеб не задал ни одного вопроса. Не спросил «как», не потребовал подтверждений. Он просто взял его за подбородок, заставил поднять голову, и рассмотрел его мокрое, искажённое страданием лицо. И рассмеялся. Не злорадно. А так, будто ему только что вручили ключ от самой желанной в мире сокровищницы. — Два, — повторил он тогда, и это слово на его губах звучало как торжественный гимн. — Моя кошечка. Ты сделал меня самым счастливым альфой на этой грешной планете. А потом развернулся и отдал тихий, чёткий приказ дворецкому насчёт этой ванной комнаты. «Купальня. Через два часа. Всё готово». И это было не обсуждение. Это было провозглашение праздника. Теперь, в воде, эта праздничная тишина обволакивала их троих. Калеб отпустил голову Итана и, всё ещё держа Делору, опустился в воду рядом, так, что их плечи соприкоснулись. Тепло его тела через воду было почти ожогом. — Дай сюда, — тихо сказал Итан, протягивая руки к дочери. Калеб передал её. Делора, привычная к рукам мамы, сразу обвила его шею тонкими мокрыми ручками и прижалась щекой. Она была тяжёлой, тёплой, живой гирей на его груди. Итан прикрыл глаза, чувствуя, как её маленькое сердечко стучит в такт его собственному, только быстрее, беззаботнее. — Я испугался, — прошептал он в мокрые волосы дочери, но слова были для Калеба. — Знаю, — ответил Калеб просто. Он не стал говорить «не бойся» или «всё будет хорошо». Он просто знал. — Как я буду... без таблеток? Сны... эти «флешбеки»... — голос Итана снова задрожал, но теперь уже не от истерики, а от усталости и этого странного, водного умиротворения. Калеб положил руку ему на колено под водой. Его ладонь была огромной, тёплой, тяжёлой. — Будешь со мной, — сказал он, и это снова был не совет, а закон. — Когда будет плохо – разбуди. Я здесь. Я всегда буду здесь. И ты будешь спать. Если не сможешь – я научу. Психотерапевта наймём, который с беременными омегами работает. Медитацию. Что угодно. Но химии – нет. Не сейчас. — Он помолчал, намеренно выпуская успокаивающие феромоны так, что Делора поморщила свою крошечную переносицу. — Не для них. «Они». Два плодных яйца. Два «них». Калеб говорил о них уже как о личности, как о наследниках, которых нужно оберегать даже от благих, на первый взгляд, ядов. Делора, уловив паузу, отстранилась и посмотрела на живот Итана, который пока был абсолютно плоским под водой. — Там малыши? — спросила она серьёзно. — Да, солнышко, — ответил за него Калеб, и в его голосе снова зазвучала та самая, неприкрытая радость. — Двое. Как ты, но совсем маленькие. Им нужно, чтобы мама был сильным и спокойным. Ты поможешь? Делора кивнула с важным видом, затем неожиданно наклонилась и поцеловала Итана в щёку – мокрый, неловкий, нежный детский поцелуй. — Не плачь, мама, — сказала она строго, как будто повторяя чьи-то слова. — Я могу поваботать целовашкой. Мы с папой тут. Итан чувствовал, как по его щеке, смешиваясь с водой из бассейна, катится горячая слеза. Но на этот раз это не была слеза страха. Это была слеза от чего-то другого. От этой нелепой, невозможной, созданной по мановению руки Калеба идиллии в мраморном гроте. От тяжести дочери на руках. От тепла огромной ладони на его колене. От осознания, что его паника, его крик о помощи, были услышаны не как проблема, а как повод для праздника. Его болезнь была не изгнана – она была просто взята под плотную, неумолимую опеку. Калеб наблюдал за этой сценой, и его лицо, обычно такое замкнутое и строгое, было расслабленным. Он выглядел... удовлетворённым. Как архитектор, который наконец-то увидел, как в возведённом им здании зажигается свет и начинается жизнь. — Достаточно на сегодня, — мягко сказал он, видя, как веки Итана начинают слипаться. — Вылезай, котёнок. Тебя ждёт тёплая пижама и постель. А мы с Делорой ещё немного поплаваем, да? — Только недолго, она уже вся сморщенная. Он взял дочь обратно с бархатным хохотом, и Итан, послушный, почти сомнамбулический, выбрался из воды. Полотенце из махровой байки, нагретое на радиаторе, ждало его на лежаке. Он завернулся в него, и это тепло было почти материнским объятием. Лёжа и глядя, как Калеб, этот гигант, с невероятной, почти смешной нежностью учит трёхлетнюю девочку задерживать дыхание под водой, Итан чувствовал, как трещины внутри него начинают медленно, мучительно затягиваться некой новой тканью. — Эй, не утопи её! Не тканью забвения – он знал, что кошмары никуда не денутся. А тканью долга. Ответственности перед этими двумя людьми в воде и перед теми двумя, что пока незримо жили в нём самом. Калеб обернулся, поймав его взгляд. Он улыбнулся — редкой, настоящей, без тени сарказма или контроля улыбкой. Улыбкой человека, который получил именно то, чего хотел. «Самый счастливый альфа на грешной планете». — Не утоплю, она живучая. Итан закрыл глаза, прижавшись лицом к тёплому полотенцу. И впервые за много дней мысль о сне не вызывала у него холодного ужаса. Потому что даже во сне он теперь не будет один. Его одиночество, его страх и его тело были куплены, оформлены и взяты в бессрочную, роскошную аренду. И против этой железной, радостной реальности не было апелляции. Оставалось только принять. И, возможно, однажды научиться в этом жить.