Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон. Особняк Хоукинсов. Глухая ночь. Зимний сад.

Тишина в спальне была густой и тяжёлой, как тёплое одеяло. Но под рёбрами у Итана всё ещё дрожал тот самый остаточный, назойливый комок тревоги, который не смылся ни ванной, ни феромонами Калеба. Альфа спал рядом, лицом к стене, дыхание ровное и глубокое – у него завтра в семь совещание с японскими инвесторами. Будить его из-за своих бессонных демонов казалось преступлением. Итан осторожно выскользнул из-под одеяла, на цыпочках прошёл по тёмному коридору и спустился вниз, в зимний сад. Здесь пахло не сном, а жизнью – влажной землёй, цитрусами из оранжереи и холодной хвоей из дальнего, «северного» угла, где Калеб как-то в порыве устроил нечто вроде мини-тайги. Калеб пах также, поэтому Итан любил этот угол больше всего. Омега устроился на каменной скамье под низко склонённой ветвью голубой ели, закутавшись в свой старый, растянутый чёрный кардиган. Искусственное тепло, поддерживающее климат, позволяло ему расслабиться чуть сильнее. Из его кармана появилась сигарета – лёгкие «Vogue», его слабость, которую Калеб терпел со сжатыми зубами. Всё лучше, чем дурь, так он считал. А поэтому разрешал. Пламя зажигалки осветило его бледное, уставшее лицо на секунду, затем поглотилось темнотой. Он сделал первую, глубокую затяжку, чувствуя, как никотин мягко бьёт в голову, размывая острые углы. Телефон в его руке – iPhone 3GS – светился в темноте. Он пролистал контакты, задержался на «Edge 🫀», и тёплая волна облегчения смыла часть ночного одиночества. Он набрал. Трубку взяли на третьем гудке. Голос Эджа звучал сонно, но без раздражения, с той мгновенной, профессиональной собранностью, которая бывает у тех, кого часто будят по ночам. — Алло? Итан? Всё в порядке? — в его голосе тут же послышалась тревога. — Всё в порядке, да, это я... Не волнуйся, — Итан поспешил успокоить, выдыхая струйку дыма в холодный воздух. — Просто... не спится. Не хотел Калеба будить. На том конце провода послышался тихий, понимающий вздох, а потом шорох одеял и мягкие шаги. Эдж, видимо, тоже вышел куда-то, чтобы не будить Джона. — Ага, понимаю. Джон сегодня в пять уезжает в Бристоль на конференцию. Только-только заснул, бедолага. А у меня Алекс кашлять начал, так что тебе повезло и я не сплю. — Голос его стал ближе, тише, почти заговорщицким. — Выбираешь идеальное время для омежьих посиделок, ты гадалка? Итан фыркнул, и это прозвучало почти как смех. — Омежьи посиделки с ПТСР и с кашлящим ребёнком. Я в зимнем саду, прикинь... — О, у меня ещё гламурнее, — отозвался Эдж, и Итан почти увидел, как тот улыбается. — Я сижу на полу в детской, прислонившись к кроватке, а у меня по халату ползут сопливые следы от Алекса. Настоящий стиль. Итан снова затянулся, и на этот раз смех вырвался по-настоящему, тихий и хрипловатый. — Бля, Эдж. Как мы вообще до этого докатились? — Он откинул голову на холодный камень позади, глядя в стеклянный потолок, за которым клубился лондонский смог, подсвеченный оранжевым светом фонарей. — Помнишь наш пансион? Мы мечтали сбежать в Париж и играть в подпольной группе. Я на скрипке, а ты планировал... петь вроде? Жить в мансарде и ненавидеть всех альф поголовно. На том конце провода наступила тишина, а потом раздался такой же тихий, ноющий смех. — Боже, да. А вместо Парижа я сижу на полу в Хэмпстеде, у меня четвёртый ребёнок, муж работает как проклятый, а единственное, что я ненавижу – это то, что аптеки закрывают в десять, а жаропонижающее закончилось в девять сорок пять. Может это и к лучшему, у меня ужасный голос. — Он помолчал. — А ты? Гитарный герой, разрывающий чарты? Сидишь в особняке своего альфы, куришь в одиночестве и боишься его разбудить, потому что он... много работает. В его голосе не было осуждения. Была та самая, знакомая с детства, горьковатая ирония, смешанная с тёплой, глубокой нежностью. Они всегда понимали друг друга без слов. Итан потянулся, чтобы стряхнуть пепел в самодельную пепельницу из ракушки. — У тебя нет жаропонижающего? Ты же... врач ведь. Итан стряхнул пепел в ракушку. В воздухе зимнего сада медленно расплывались сизые колечки дыма, растворяясь в запахе хвои. — В таблетках есть. — вздохнул Эдж. — Но его рвёт от таблеток. Четырехлетний демон... Итан сделал ещё одну затяжку, голос его стал мягче, задумчивее. — У меня, кстати, в шкафу в гостевой ванной стоит сироп какой-то чертовски дорогой, от Gnosys, естественно. Говорят, даже мертвого поднимет. Калеб заставил закупить на случай, если дети... Ну, ты понимаешь. Могу Сидни за тобой завтра утром отправить, если нужно. — Не надо, Мистер Рекламное Агенство Gnosys, — ответ Эджа прозвучал быстро, почти резко, а потом смягчился. — Спасибо. Просто... Джон не любит, когда я беру что-то от Калеба. Особенно лекарства. Говорит, это ставит его в неловкое положение. Будто он не может сам семью обеспечить... Итан хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. Он понимал. Он понимал слишком хорошо эту тонкую, невидимую паутину долга, статуса и мужского тщеславия, в которой они все запутались. — Да уж. Альфы. Иногда кажется, что у них вместо крови течёт жидкий патриархат. — Он замолчал, прислушиваясь к тихому, влажному кашлю на том конце провода. — Как он? Сильно мучается? — Не то чтобы сильно. Просто... он просит маму. А я сижу тут, и мне кажется, я плохая мама, потому что не могу вот так взять и... остановить это. Вылечить одним прикосновением. — Голос Эджа дрогнул, выдавая ту самую усталость, которую не покажешь никому, кроме такого же омеги в три часа ночи. — Ты лучшая мама на свете, — тихо, но твёрдо сказал Итан. Он говорил это не для утешения. Он знал. — Просто дети – они как маленькие тираны. Требуют невозможного. А мы... мы просто пытаемся не сойти с ума. Наступила пауза, наполненная тихим эхом их взаимного понимания. Итан даже не успел услышать шаги по каменному полу. Он просто почувствовал, как воздух позади него сгустился. Запах тайги и обожженных листьев накрыл аромат хвои и дыма, тяжёлой, неоспоримой волной. Телефон сам выскользнул из его расслабленных пальцев, прежде чем он успел моргнуть. — Номер семьсот тридцать четвертый в списке причин, почему тебе нельзя оставаться без присмотра, — голос Калеба прозвучал прямо у него за ухом, низко, без единой нотки сна. Он поднял и держал iPhone 3GS в своей огромной ладони, как доказательство преступления. Экран ещё светился, показывая имя «Edge 🫀». Но Калеб быстро сбросил трубку. — Твой сеанс связи окончен. Теперь моя очередь. Итан дёрнулся, обернулся, и его сердце упало куда-то в сапоги. Калеб стоял в тени голубой ели, в темных шелковых пижамных брюках, босой, с взъерошенными волосами. Но в его позе не было ни капли расслабленности. Он был собран, как пружина, а взгляд – тот самый, ледяной, режущий, «совещательный» – прожигал Итана насквозь. — Калеб, я… — Тихо. — Одно слово, отчеканенное в тишине. Калеб медленно поднял руку с зажатой между пальцами сигаретой Итана. Принюхался к дыму, и его ноздри дрогнули от брезгливости. — Я вышел попить воды. Проснулся от того, что моя постель опустела. И от запаха никотина исходящего из зимнего сада, который ты, видимо, считаешь невидимым. — Мне не спалось, — выдохнул Итан, отступая на шаг, но спина тут же уперлась в холодный ствол дерева. — Я не хотел тебя будить. У тебя совещание... — О чём ты думал? — Калеб перебил его, шагнув вперёд. Его голос всё ещё был тихим, но от этого он звучал в десять раз опаснее. — Нет, скажи мне... Какими извилинами нужно шевелить, чтобы беременный омега на седьмой неделе, с двумя зародышами под сердцем, решил устроить себе перекур? Он бросил сигарету на пол и раздавил её босой пяткой, не отрывая взгляда от Итана. — Никотин. Смолы. Угарный газ. Для плода. Моего плода. Итан почувствовал, как по его спине пробежал холодный, липкий страх. Но вместе с ним – и знакомая, колкая искра бунта. — Я не знал, что это может им навредить, — сказал он, поднимая подбородок, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты сам разрешил мне курить. Никто не говорил, что… — «Не знал»? — Калеб взорвался. Тишина зимнего сада треснула. Он вскинул руку, и Итан инстинктивно пригнулся, но удар не последовал. Вместо этого Калеб схватил его за подбородок, заставив смотреть в глаза. — Ты учишься в магистратуре, Итан. Ты можешь разобрать на ноты падение капли. Но базовую биологию, здоровье наших детей – это ты «не знал»? Или просто не хотел знать? Потому что твоё минутное удовольствие важнее? — Это не так! — вырвалось у Итана, и он попытался вырваться, но хватка была железной. — Я просто хотел успокоиться! Одна сигарета! Я не мог уснуть... — Одна сигарета – это кислородное голодание. Это спазм сосудов. Это риск выкидыша, задержки развития, преждевременных родов. — Калеб говорил отрывисто, чётко, как на презентации страшного медицинского отчёта. Каждое слово било, как хлыст. — Ты курил, когда твое тело принадлежало только тебе. Сейчас оно принадлежит им. И, следовательно, мне. Он отпустил его подбородок и схватил за руку выше локтя. — Всё. Диспут окончен. — Нет! — закричал Итан, упираясь, когда Калеб потащил его к каменной скамье. — Калеб, нет, не надо! Я понял! Я больше не буду! — Конечно, не будешь. — Калеб усадил его на холодный камень с такой силой, что у Итана звонко стукнули зубы. Он встал перед ним, блокируя путь к отступлению. — Штаны. Вниз. И через мои колени. Жаркая волна стыда и абсолютного, животного унижения накатила на Итана. Он почувствовал, как кровь ударила ему в лицо, а внизу живота предательски дрогнуло и напряглось. — Я не буду, — прошептал он, сжимая кулаки, упираясь взглядом в узор на камне между босых ног Калеба. — Не заставишь меня. — Ты сделаешь это сам, или я сделаю это за тебя. Выбирай. В голосе не было места спору. Это был приговор. Итан, с трясущимися руками, с ненавидящим себя за эту слабость, расстегнул пуговицу своих мягких пижамных брюк и спустил их до колен вместе с бельём. Воздух зимнего сада неприлично холодным касался его обнаженной кожи. Он был возбужден. Он ненавидел себя за это ещё сильнее. Но Калеб, что вообще-то ожидалось от него, никак не прокомментировал это. — Ложись. Итан, закрыв глаза, медленно, как на эшафот, перегнулся через твердые колени Калеба. Положение было детским, унизительным до слёз. Кардиган сполз, открыв спину. Калеб придержал его за талию левой рукой, а правую положил ему на поясницу, тяжёлую и горячую. — Начнём с основ, раз ты их забыл, — сказал Калеб, и его голос приобрёл лекторские, размеренные интонации. — Никотин сужает кровеносные сосуды, в том числе в плаценте. Первый шлепок обрушился на его правую ягодицу. Не с размаху, а точно, методично, с мокрым, звонким звуком. Боль была острой, жгучей, и Итан ахнул. — Это значит, — продолжил Калеб, нанося второй, зеркальный шлепок на левую сторону, — что наши дети недополучают кислород и питательные вещества. Итан впился зубами в собственную руку, чтобы не вскрикнуть. Стыд пылал на его щеках ярче, чем боль на коже. — Угарный газ, — шлепок, — связывается с гемоглобином, — шлепок, — прочнее, чем кислород. — Шлепок, шлепок, шлепок. Ритмично, не спеша. Кожа начала гореть ровным, нестерпимым жаром. — Ты дышишь, а они задыхаются. Понимаешь? — Понимаю... — выдохнул Итан, и в его голосе уже слышались слёзы. — Нет, не понимаешь. Иначе не стал бы травить их. — Калеб сменил такт, шлепки стали чаще, жёстче, покрывая уже всю площадь, от нижней части спины до верхней части бёдер. Боль превратилась в сплошное море огня. — Риск врождённых патологий повышается в три раза. Преждевременные роды. Низкий вес. Это не просто страшилки, Итан. Это статистика. Статистика, которую я вижу в отчётах моих же лабораторий. И ты решил поставить на наших детях этот эксперимент? — Нет! Прости! — Итан больше не мог сдерживать рыдания. Слёзы текли по его лицу, капая на каменный пол. Его тело бессознательно выгибалось, подставляясь под удары, и от этого осознания ему хотелось умереть. Возбуждение, позорное и неуклонное, только усиливалось от каждого шлепка, от каждого леденящего, разумного слова. Калеб на мгновение остановился. Его ладонь, раскалённая и тяжёлая, легла на вздрагивающую, пылающую кожу. — Вот что меня раздражает больше всего, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а что-то сломленное. — Что ты, зная боль как никто другой, готов причинить её тем, кто от тебя беззащитен. Пусть даже по незнанию. Пусть даже на секунду. — Его пальцы слегка сжали плоть. Итан зашипел и дёрнулся. — За это незнание и отвечаешь. Смирно лежи. Калеб продолжил, но теперь его шлепки были другими – не методично-воспитательными, а тяжёлыми, глубокими, проникающими, от которых всё тело Итана дёргалось волной. Итан вцепился в ткань пижамных брюк Калеба, стиснул зубы, но глухой стон всё равно вырвался сквозь них. — Не... не так сильно, — выдохнул он, и его рука, словно сама по себе, рванулась назад, чтобы прикрыть пылающую кожу. — Руки, — Калеб даже не повысил голоса, просто остановил его запястье в воздухе и прижал к пояснице, поверх своей левой руки. — Ремнём хочешь? — Ай! Да реально больно... — Итан захныкал, безвольный звук отчаяния. Его попытки защититься принимали другой оборот – он инстинктивно сжимал ягодицы, подтягивал ноги, стараясь сделать мишень меньше, менее доступной. Калеб лишь терпеливо, с ледяным спокойствием, шлёпал по напряжённым мышцам, пока они от боли не ослабевали, и снова подставляли обожжённую кожу. — Я знаю. Ножки тоже убирай, — предупредил он, шлёпнув по внутренней стороне бедра, заставляя Итана вздрогнуть и распрямить ногу. Боль становилась невыносимой. Она переставала быть отдельными ударами, сливаясь в одно сплошное, пульсирующее пекло. В голове зашумело, в глазах поплыли тёмные круги. Страх пересилил всё – страх потерять сознание здесь, в таком положении, страх, что Калеб не остановится. — Ч-чилл... — выдавил Итан сквозь рыдания, голос срывался на шепот. — Калеб, чилл, пожалуйста... Движение руки замерло в воздухе. Наступила тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами Итана и его тяжёлым дыханием. Калеб не убрал свою тяжёлую ладонь с его поясницы. — «Чилл», — повторил Калеб задумчиво. Его пальцы начали медленно водить по раскалённой коже, исследуя каждый бугорок, каждое вздрагивание мышц. — Это для сессий, котёнок. Для той боли, которую мы выбираем вместе. А это – нет. Его указательный палец безжалостно провёл по самой чувствительной, самой обожжённой части, и Итан зашипел – коротко, глухо, закусив губу. — Это просто воспитательный процесс. Поэтому «чилл» здесь не работает. Но он не возобновил шлепки. Вместо этого его рука скользнула ниже. Большие пальцы грубо раздвинули ему ягодицы, обнажив всё. Холодный воздух сада непристойно коснулся самого уязвимого места. Итан ахнул от шока, пытаясь сомкнуться, но Калеб только сильнее раздвинул его. — Смотри, как красиво, — его голос прозвучал прямо у уха, влажный и низкий. — Вся розовая. Горячая. Готовая. И вся – моя. Даже когда ты пытаешься ей вредить. Итан зажмурился, слёзы текли по вискам. Он чувствовал на себе взгляд, пристальный, изучающий, будто Калеб рассматривал под микроскопом повреждённый образец. Потом он почувствовал что-то влажное и тёплое – не ладонь. Калеб плюнул. Прямо туда. Грубо, без предупреждения. Итан вздрогнул всем телом, как от удара током. — Не дёргайся, — Калеб положил ему ладонь между лопаток, прижимая вниз. — Я просто смазываю. Чтобы было лучше видно. Затем его указательный палец, скользкий от слюны, упёрся в напряжённое, неподатливое отверстие. Не проникая внутрь. Просто давил. Тыкал. Бесцельно, унизительно, как будто проверяя плотность. — Вот сюда, — прошептал Калеб, — должны были поступать кислород и питание. А ты запускаешь туда яд. Интересно, они там, внутри, уже почувствовали? Дёрнулись от страха, когда никотин ударил тебе в кровь? Его палец надавил сильнее, и Итан застонал, не в силах вынести это сочетание боли, стыда и острого, предательского возбуждения. Его тело выгнулось, пытаясь и отстраниться, и приблизиться одновременно. — Не совсем сюда ведь... Прошу... хватит... — булькнул он, лицом в тёмную ткань штанов Калеба. — Я всё понял... Всё... — Сомневаюсь, — Калеб убрал палец, шлёпнул его по бедру ещё раз, совсем легко, но по самому больному месту. Итан всхлипнул. — Но ладно... урок на сегодня окончен. Потому что мне действительно нужно на то совещание. И потому что если я продолжу, то сломаю тебе что-нибудь. А это непродуктивно. Калеб замер на мгновение, его дыхание, ранее ровное и контролируемое, теперь срывалось на короткие, тяжелые вздохи. Воздух зимнего сада звенел от их обоюдного напряжения – раскаленного, влажного, густого. Потом что-то щёлкнуло. Не снаружи, а внутри него. Он отстранился, и его руки, ещё секунду назад бывшие орудием кары, вдруг потеряли всю свою железную твердость. Они скользнули с тела Итана, и он сам, медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление, снял Итана со своих коленей и встал рядом. — Иди ко мне, — прошептал он, и его голос был разбитым, хриплым от сдерживаемых эмоций. Это звучало как... просьба. Не приказ, слишком мягко. Итан, весь дрожащий, с лицом, мокрым от слез и слюны, неуверенно сполз со скамейки. Ноги его подкосились, но он не упал – Калеб поймал его, притянул к себе и обхватил руками, сдавив в объятии так сильно, что тому перехватило дыхание. Он прижал его голову к своему плечу, а своим лицом уткнулся в мокрые от пота и слез черные волосы. — Прости, — выдохнул Калеб прямо в его кожу. — Прости, что пришлось. Прости, что так больно, мой мальчик. Мой испорченный, чудесный мальчик. Его руки скользили по спине Итана – уже не сдирая кожу, а гладя, успокаивая, согревая дрожь. Он откинулся назад, чтобы увидеть его лицо, и большие, грубые большие пальцы нежно смахнули с ресниц тяжелые, соленые капли. — Не плачь, — прошептал он, морщась, и его губы коснулись век Итана, собрали слезы. — Не плачь, котёнок. Всё кончилось, всё прошло. Ты всё выдержал. Ты был таким храбрым. Итан всхлипнул, цепляясь за его пижамную рубашку, вжимаясь в его тепло, в его запах – тот самый, таежный и обожженный, который теперь пах только безопасностью. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова, позволяя Калебу вылизывать с его лица следы страдания, превращая их в нечто интимное, в часть их ритуала. Это не было даже чем-то жёстким. И с Калебом, и с другими у него были вещи намного хуже, но никто после... не видел его. — Ты так красиво плачешь, — бормотал Калеб, перемещаясь к его губам, целуя их уголки, центр, соль от уже успевших высохнуть слёз. Он едва заметно потёрся о его бедро. — Так искренне. Он оторвался на сантиметр, чтобы заглянуть ему в глаза. Его собственные, темно-синие, потеряли ледяной блеск. В них плавилось что-то тяжелое, обожжённое, бесконечно усталое и бесконечно любящее. — Мне нужно... — начал Итан, голос его был сорванным шепотом. Он потёрся бедрами в ответ, выдавая своё всё ещё невыносимое, постыдное возбуждение. — Пожалуйста... — Знаю, — Калеб приложил его ладонь к своей груди, прямо поверх сердца, которое билось часто и громко. — Я знаю. Покажи мне. Покажи, как ты снимаешь это с себя. Но только глядя на меня. Поиграй с собой для меня, мамочка. Последнее слово, сказанное низким, бархатным шепотом, заставило Итана вздрогнуть и выдохнуть. Это было одновременно и унизительно, и нежно, и так правильно. Он кивнул, всё ещё не отпуская взгляда с лица Калеба. Осторожно, будто в трансе, он опустил руку между их обнаженных, пылающих тел. Его пальцы, тонкие и покрытые черными татуировками, дрожали, когда коснулись своего набухшего члена. Он ахнул от прикосновения, от контраста жгучей боли в одной области и острого, щемящего удовольствия – в другой. — Вот так, — Калеб одобрительно прошептал, не отрывая глаз. Он сел на пол перед ним, откинувшись на одну руку, а другой продолжал поглаживать бедро Итана. — Медленно, дай мне всё увидеть. Итан послушался. Он обхватил себя, провёл снизу вверх, выдавив из головки прозрачную каплю. У омег осталась эякуляция (и мужские половые органы в целом) как рудимент, то всё ещё рабочий, хоть и не полностью. Омега не может никого оплодотворить, но является красивой... картинкой. Его лицо исказилось гримасой наслаждения. Но его глаза – его черные, огромные глаза – не отрывались от Калеба. Он искал в них подтверждение, одобрение, отражение своего собственного экстаза. И находил. Честно, это почти заставило его плакать. — Ты такой красивый, — Калеб дышал через приоткрытый рот, наблюдая, как пальцы Итана двигаются. — Смотри на меня. Итан застонал, ускоряя движения. Его поза была неприкрытой, отчаянной, но в ней не было стыда, был только кайф и то самое зачарованное, будто щенячье, обожание, которое он не умел скрывать. Он смотрел на Калеба, как на божество, которое может и покарать и приласкать. Нежное, суровое божество. — Хочешь больше? — прошептал Калеб, его собственное дыхание сбилось. Он кивнул в сторону его заднего прохода, всё ещё розового, влажного и слегка приоткрывшегося после унизительного осмотра. — Покажи мне, как ты там себя готовишь. Как готовишься для меня обычно. Итан, не переставая теребить себя, кивнул. Второй рукой он потянулся назад. Два пальца, те самые, что бегали по грифу гитары ещё вчера, теперь скользнули между собственных ягодиц, нащупали напряженное, пульсирующее кольцо мышц и, без всякого усилия, погрузились внутрь себя на первую фалангу. Он ахнул высоко, звонко, и тут же прикусил губу. Его глаза закатились на секунду, но силой воли он снова заставил себя сфокусироваться на лице Калеба. — Вот... вот так... — он выдохнул, двигая пальцами внутри, демонстрируя. — Видишь? — Вижу, — голос Калеба стал густым, как мёд. Он медленно провел языком по своим сухим губам. — Неглубоко. Он называл его разными словами, и от этого Итан таял, терял остатки рассудка. Его движения стали хаотичными, почти безумными. Он дрочил одной рукой, вгонял в себя пальцы другой, не сводя с Калеба широких, полных обожания и полного подчинения глаз. Когда Калеб видел, что Итан двигается слишком жестоко, он легко шлёпал его по внутреннему бедру, поднимая на него строгий взгляд. — Я... я скоро... — простонал он предупреждающе. — Можно, — разрешил Калеб, и его собственное терпение было на грани. — Кончай. Кончай, глядя на меня. Этого было достаточно. Тело Итана выгнулось в немой судороге. Тихий, сдавленный крик сорвался с его губ. Он кончил, горячими полосами пачкая каменный пол, не в силах оторвать взгляд от темно-синих глаз, которые наблюдали за ним с таким безусловным, таким всепоглощающим одобрением. Он рухнул вперед, но Калеб снова поймал его, прижал к своей груди, позволяя тому дышать, приходить в себя. — Идиот, — ласково прошептал Калеб, целуя его в макушку. — Драгоценный, безумный идиот. Ты не позволяешь мне ненавидеть тебя... Таких как ты больше нет, понимаешь? Итан, обессиленный, только мычал в ответ, прижимаясь к нему, всё ещё вздрагивая мелкими судорогами. Боль, стыд, страх – всё растворилось, сгорело в этом очищающем огне. Остался только Калеб. Его альфа. Его любовь. Его наказание и его спасение. Но он не верил в его слова. Его трясло мелкой, предательской дрожью. Он отдавал себе отчёт, что курение сегодня было лишь предлогом. Шахматным ходом в тонкой, почти невидимой игре, в этой около-БДСМ сценке, что разыгралась между ними. Он искал подтверждения. Жаждал увидеть в глубине этих стальных глаз то же самое ослепительное, грандиозное отражение, которое он видел в Калебе. Он хотел быть не просто омегой своего альфы, но равным ему существом – пусть и в извращённой, кривой логике их вселенной. На мгновение всё это показалось ему чем-то из сновидения – слишком ярким, слишком идеальным, чтобы быть правдой. Его измученное подозрениями сознание лихорадочно искало подвох. Но найти подвох в альфе, который тебя балует, чьи похвалы звучат как священные тексты, чьё восхищение твоими, даже самыми малыми, профессиональными успехами кажется безграничным... И который сейчас стоит перед тобой на коленях, отдавая всю власть в твои дрожащие руки... Это было невероятно сложно. Итан видел, как тот разговаривает с другими. Видел холодную, расчётливую жестокость, мгновенную и беспощадную расправу. Калеб был не божеством, а чем-то вроде чёрного солнца – он согревал избранных и испепелял всех на своём пути. И в глубине души Итана зрела странная, тревожная уверенность: убей он кого-нибудь и притащи труп к ногам Калеба, тот, максимум, выпорол бы его до полусмерти за неосторожность. А потом... а потом погладил бы по окровавленной голове, убрал прядь волос со лба и успокоил своим низким, твёрдым голосом: «Всё хорошо, кошка. Я всё улажу». Потому что его преданность, его одержимость, его любовь были того сорта, что не признавала внешних законов. Они создавали свою собственную вселенную, где Итан был центром, святыней и главной причиной для оправдания любого греху. И этот страх – не перед ним, а перед силой этой всепоглощающей связи, перед тем, как легко он сам готов был в ней раствориться, – был самым сильным наркотиком из всех.

***

Калеб погасил свет, оставив только крошечную, тусклую лампу в дальнем углу – достаточно, чтобы различать контуры, но не настолько, чтобы мешать сну. Воздух в спальне снова стал их воздухом – смесью тайги, ванили и лёгкого запаха мыла. Калеб уложил его на бок, спиной к себе, приняв ту самую позу, с которой вообще-то начиналась эта ночь. Но теперь его объятие не было просто фиксацией. Одна рука легла под шею Итана, другая – на его живот, ладонь распласталась теплым щитом над едва заметным пока еще изгибом. — На спине спать нельзя, котёнок, — прошептал он прямо в его волосы, и голос его был таким мягким, таким глухим, будто пробивался сквозь толщу воды. — Задница болеть будет. И дыхание перекроешь. На боку, вот так. Правильно. — Да Боже... — Итан краснея кивнул, прижимаясь к его груди. Дрожь почти ушла, но под кожей всё ещё бегали отзвуки – то ли от боли, то ли от всего, что было после. Он был пустым, тяжёлым и невероятно уязвимым. Именно в такие моменты к нему подбирались тени. Калеб чувствовал, как под его ладонью мышцы живота то и дело мелко вздрагивают – не судорогой, а тем самым нервным тиком, который появлялся у Итана только в полной тишине. Когда не надо было изображать силу. Когда оставался только он и монстры, которых он носил в себе. — Итан, — позвал он так тихо, что это было почти неслышно. Пальцы его начали медленно, гипнотически водить по животу – не по кругу, а какими-то сложными, убаюкивающими узорами, будто писал на коже заклинание защиты. — Про отца... Это он? Тот, кто... вмонтировал тебе эти кошмары в подкорку? Тело в его руках замерло. Дыхание Итана, уже было выровнявшееся, снова стало чуть сбивчивее. — Не знаю, — выдавил Итан после паузы, и голос его был приплюснутым, спящим. — Может... не только он. Там много было... всего. — Но он был первым человеком в твоей жизни, — настаивал Калеб, и в его тоне не было давления, лишь холодная, хирургическая ясность. — Мамы ведь у тебя нет. Он почувствовал, как Итан пытается повернуться к нему, и мягко, но твердо удержал его на месте. — Лежи. Глаза закрывай. Просто слушай. — Что ты ещё знаешь обо мне?— спросил Итан, и в его шёпоте прозвучал детский, наивный ужас. — Помню, что ты боишься дантистов, — сказал Калеб, и его губы коснулись задней части шеи Итана, прямо над меткой. Не поцелуй, а просто прикосновение, напоминание: я здесь. — Знаю, что ты знаешь язык жестов, ведь у тебя в детстве часто обострялся селективный мутизм Помню, что в твоих медицинских картах, которые я получил от Джона, есть записи о... неподходящих для ребёнка травмах. В очень раннем возрасте. Его рука на животе остановилась, легла плашмя, тяжело и тепло. — И я знаю, что он — Аристарх Бершауэр — до сих пор живёт в своём особняке в Лондоне, пьёт виски за сорок тысяч фунтов за бутылку и спит под картинами великих художников. И что он неоднократно пытался связаться со мной. В тишине эти слова прозвучали громче крика. Итан задышал чаще, поверхностно. Калеб почувствовал, как его спина напрягается. — Успокойся, — прошептал он, снова запуская пальцы в их гипнотический танец по животу. — Я не для того говорю, чтобы тебя пугать. Я говорю, чтобы ты знал. Я не подпущу его к тебе, если ты не хочешь. Он сделал паузу, давая словам осесть, раствориться в темноте. — Я направил туда людей, — сказал он наконец, и его голос стал ещё тише, ещё более интимным, будто он делился самой запретной тайной. — Для... аудита. Проверить его финансы. Его... дом. На всякий случай. Чтобы, если он когда-нибудь... если тени станут слишком реальными... у меня была полная картина. И мы с тобой... либо отметём его тень от роли виновного в твоих кошмарах, либо... его посадят. И он никогда тебя не увидит. Ни в жизни, ни в новостях. Итан молчал. Но Калеб почувствовал, как по его щеке, прижатой к подушке, скатывается горячая, солёная слеза. Он не стал её вытирать. Просто притянул его ещё ближе, так близко, что, казалось, их сердца стучали в унисон через слои кожи, мышц и костей. — Ты плачешь, — констатировал он без упрёка. — Это хорошо. Не приступ... хорошо. Он переместил свои поцелуи. С шеи – на плечо. С плеча – вниз, вдоль позвоночника, останавливаясь на каждом позвонке, как будто запечатывая их. Потом его губы нашли место, где начинался изгиб поясницы, и он приложился к нему губами – не страстно, а с какой-то бесконечной, уставшей нежностью. — Я не позволю никому причинить тебе боль. — прошептал он прямо в его кожу. — Ни ему. Ни тем призракам, которые приходят к тебе по ночам. Они приходят – ты будишь меня. Всегда. Не важно, совещание, не совещание. Ты проснулся в панике – ты тянешься ко мне. Понял? — Понял, — выдохнул Итан, и это было больше похоже на стон облегчения. — Повтори. — Я... я буду будить тебя, если мне станет страшно. — Хороший мальчик, — Калеб наградил его ещё одним поцелуем, теперь уже на округлости ягодицы, аккуратно минуя самые воспалённые участки. Его прикосновения были стратегически точными, без намёка на эротику – только забота. Только утверждение контроля над каждым сантиметром его тела, над каждой болью. Потом он переместился выше. К животу. Он приподнял край футболки Итана (он переодел его в мягкую, чистую хлопковую, пока тот был в полуобморочном состоянии после оргазма) и прижался губами к той самой точке, под пупком, где, как он знал, сейчас зарождались две новые жизни. Он целовал его живот долго, молча. Не как любовник, и даже не как будущий отец. А как... как полководец, заново оккупирующий спорную территорию и дающий ей своё благословение. Как бы говоря: здесь теперь моё. И потому будет в безопасности. — Спи, — снова прошептал он, уже укладывая ткань на место и возвращаясь в положение «большой ложки». Его рука снова легла на живот, его дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным – живым метрономом, под который предлагалось подстроиться. — Я никуда не уйду. И твоим кошмарам сюда хода нет. Они боятся меня больше, чем ты – их. Итан слушал его дыхание. Слушал ровный, мощный ритм его сердца у себя за спиной. Слушал эти слова, которые не были ни пустыми обещаниями, ни сладкими сказками. Они были инструкцией. Чёткой, ясной, как приказ на поле боя. Ты не один. Твоя боль имеет источник. Источник будет изучен и взят под контроль. Твоё тело – под моей защитой. Сон – это мой приказ. И его собственное тело, измученное, перегруженное эмоциями и гормонами, начало наконец подчиняться. Мышцы расслаблялись одна за другой, будто кто-то щёлкал выключателями. Дыхание вытягивалось в нить, сливалось с дыханием Калеба. Веки стали свинцовыми. Последнее, что он ощутил, прежде чем провалиться в тёмную, пустоту без снов, – это лёгкое движение ладони на животе. Калеб выводил там тот же сложный узор. И, кажется, это было начало буквы «С». Калеб не требует, но тихо надеется, что это будет мальчик альфа.