Биастофилия: Формула фатальной связи

Калеб лежал в темноте их спальни, неподвижный, как часовой. Его рука была тяжелым, теплым грузом на животе Итана, лежащего к нему спиной. Омега наконец уснул, после долгих часов метаний и тихих, сдавленных вздохов. Без химического одеяла транквилизаторов сон не приходил, уступая место тошноте, тревоге и странным, тянущим болям, которые сводили с ума обоих. Близнецы. Двойная нагрузка, двойной риск. Калеб ощущал это каждой фиброй своего существа – не как угрозу своему контролю, а как первобытный страх за хрупкий сосуд, в котором бились эти две новые, ненадежные жизни. Десятая неделя принесла с собой целый спектр новых, неумолимых ощущений, которые вписались в его жизнь, не спрашивая разрешения. Утренняя тошнота, неверно названная, потому что она могла накрыть его в любой момент – от резкого запаха кофе из кухни Калеба или от внезапного воспоминания о чём-то давно забытом. Она была не изматывающей, а скорее назойливой, как фоновый шум, постоянным напоминанием о происходящем внутри. Его обоняние, всегда чуткое, превратилось в сверхмощный радар, улавливающий малейшие оттенки. Запахи еды, духов, даже бумаги – всё обрело новые, порой неприятные грани. Но самым заметным изменением для окружающих стала его поведенческая трансформация. Непроизвольно, почти инстинктивно, Итан превратился в тень своего альфы. Он стал почти ручным. Если Калеб был в особняке, Итан неосознанно следовал за ним из комнаты в комнату, не требуя внимания, просто находясь в радиусе его присутствия. Это успокаивало какой-то древний, глубинный страх, давало чувство безопасности, которого не могли дать просто стены и охрана. Он мог сидеть в том же кабинете, уткнувшись в книгу или просто глядя в окно, но стоит Калебу выйти – и через пять минут Итан уже беспокойно искал его взглядом. Парадоксальным и трогательным было его поведение с трёхлетней Делорой. Девочка, ещё не осознавшая своей природы, уже излучала лёгкий, едва уловимый для взрослых омег, но ощутимый для Итана, феромон – сладковатый, пряный, напоминающий кошачью мяту. Этот аромат почему-то раздражал его обострившееся обоняние, вызывая тошноту дважды более сильную, чем обычно. И всё же Итан проводил с ней часы. Сидел с ней на полу в игровой, слушал её бессвязные истории (что-то про их древнегреческие статуи в особняке, она придумывала свои истории между ними) позволял укутывать себя в пледы во время просмотра мультфильмов и заплетать косички. Возможно, в её детской, невинной энергии он подсознательно искал эхо энергии её отца. А возможно, его собственные меняющиеся гормоны и инстинкты тянули его к ребёнку, к этой хрупкой жизни. Именно так, наблюдая за этой странной привязанностью и реакцией Итана, они и выяснили природу Делоры. Альфа. Когда Итан в её присутствии в очередной раз бледнел и просил открыть окно, Калеб, связав воедино факты – его дочь и реакцию его омеги на её феромоны, – с холодной, отцовской гордостью произнёс: «Она точно альфа.». Для Итана это открытие стало ещё одним кирпичиком в стене новой реальности, где всё – его тело, его чувства, даже запахи – больше не принадлежали только ему. Наногаджет в ухе у Калеба, переведенный в беззвучный режим, вдруг завибрировал с настойчивостью бьющейся о стекло мухи. Светящийся ID в углу визуального интерфейса – Сидни Монро. По лондонскому времени – пять утра. Почти с хирургической аккуратностью Калеб высвободил руку из-под одеяла, не потревожив сон Итана. Он опустился на этаж ниже и почти влетел в свой кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Только тогда принял вызов. — Сид. Это должен быть конец света, — его голос прозвучал хрипло от недосыпа, но жёстко. На другом конце несколько секунд царила тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием. Когда Сидни заговорил, в его всегда бесстрастном, отшлифованном голосе была трещина. Шок. Почти испуг. — Калеб. Ты сидишь? — Почти. — Лучше сядь. Органы... Наши люди. Они ворвались в особняк Аристарха Бершауэра в Челси. Калеб, это... — голос Сидни на мгновение сорвался. — Это не дом. Это натуральная скотобойня. Или лаборатория сумасшедшего. Калеб молчал, его пальцы сжали край стола. Внутри ничего не шевельнулось. Ни привычного тёмного, порочного тепла при упоминании насилия. Ничего. Только ледяная пустота. Почти страх. — Они нашли детей, — продолжил Сидни, слова лихорадочно вырывались наружу. — Более сотни. В подвалах, в чердаках, в замурованных комнатах. Разных возрастов. От младенцев до подростков. Мальчики и девочки. Альфы, беты, омеги... Все в ужасном состоянии. Недокормленные, кости торчат. Бледные, как личинки. На многих – следы систематических побоев: старые переломы, плохо сросшиеся, шрамы непонятного происхождения, ожоги от... от кадильного угля, похоже. У некоторых отсутствуют фаланги пальцев... или целые кисти рук. У нескольких омег-подростков... хирургическим путём удалены голосовые связки. Чтобы «не оскверняли музыку своим нытьем», как сейчас бормочет старик на допросе. Мне докладывают... В животе у Калеба похолодело. Мыслей нет, ответить нечего. — Матерей нет, — голос Сидни стал тише, но от этого слова звучали ещё чудовищнее. — Уже вырисовывается схема. Неполная, но самая заметная. Он брал жену – девушка-омега, молодая, из бедной семьи, но всегда симпатичная, с хорошим запахом и покорная. Она рожала ему детей. Но если в помёте появлялся мальчик-омега... женщина исчезала. Её объявляли сбежавшей, умершей от родовой горячки. Следов нет. Но полиция считает, что он их... утилизировал. Мама умерла, когда мне было четыре. Слова Итана, сказанные когда-то в полусне, обожгли память. Значит, он был тем самым «браком». Рождением омеги-мальчика, которое подписало смертный приговор его матери. — Итан был его вторым ребёнком, а его мать его первой женщиной, — Сидни говорил быстро, словно стараясь выплеснуть все факты сразу. — У него есть старший брат, альфа. Сейчас полиция активно пытается выйти с ним на связь. Потом, после пропажи матери, Итан попал в пансионат благородных омег, откуда отец забрал его в 2003-м, после доноса воспитателей. За «интрижку с другим омегой по имени Эдж» и за «увлечение сомнительной музыкой и деструктивными субкультурами». Калеб закрыл глаза. Его лоб упёрся в холодное стекло панорамного окна. За ним Лондон уже начал постепенно просыпаться, аристократия вылетает из своих гнездышек. Кто на работу, кто на тусовку, а Калеб в ужасе. — Он под стражей? — спросил Калеб, и его собственный голос показался ему чужим, плоским. — Да. Но... он не в себе. Религиозный психоз. Он не признаёт юрисдикцию «прислужников Сатаны». Он говорит, что его дети – это ангелы, которых он лепил из глины, чтобы заменить падшее человечество. Что мальчики омеги – это демоны, пробравшиеся в его мастерскую, чтобы осквернить замысел. Он цитирует на латыни. Ах, а ещё... он точно знает, кто сделал это. Тараторит что-то про то, что Хоукинсы – вульгарные алхимики и нацисты, а он – сын божий. Впервые в жизни Калеб Хоукинс почувствовал не возбуждение от жестокости, а чистый, первобытный страх. Не за себя. Он был холодным, липким, проникающим в кости, страхом отца, осознавшего, в какой абсолютной, безупречной в своём безумии тьме зародилась душа человека, спавшего в спальне наверху. Страхом мужчины, понимающего, что чудовище, породившее его любовь, было даже страшнее, чем он сам. Оно было пророком, архитектором ада, где насилие было священным обрядом, а любовь – поэтичной условностью. — Сидни, — голос Калеба был тихим, но в нём зазвенела сталь, которая заставила альфу на другом конце замолчать. — Я хочу полный отчёт, каждую деталь, ты знаешь. Но не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты сделал две вещи. Во-первых, любые упоминания Итана в связи с этим делом должны быть похоронены. Он – жертва, случайно выжившая и ничего не знающая. Он следствию не поможет, не впутывайте его в это. Его имя не звучит. Понятно? — Окей, — немедленно ответил Сидни, вернувшись к своей роли. — Во-вторых. Узнай, где находится старший брат Итана. И где сейчас... Эдж. Тот омега из пансионата. Найдите их. Быстро и тихо. — Сделаем. Калеб... соболезную. Я не представляю, как... — Не представляй, — резко оборвал его Калеб. — Работай. Он разорвал связь. Потом его край сознания зацепился за воспоминание, в котором он держит телефон Итана в руке. Он говорил с кем-то по имени Эдж. Вряд ли это просто тёзка. Ну, одной проблемой меньше. Калеб чуть выдохнул. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь гудением обогревателя. Калеб стоял у окна, глядя на своё отражение в тёмном стекле. В нём не было ни гнева, ни желания мести. Был только тот ледяной, всепроникающий страх и какая-то новая, незнакомая тяжесть – тяжесть ответственности не владельца, а хранителя. Хранителя хрупкой жизни, выросшей из этого кошмара. Он вспомнил, как Итан рассказывал о самом отвратительном клиенте. Теперь эта история обрела новое, чудовищное измерение. Он вспомнил холодную ясность в глазах Итана после допроса о борделе. Это была не травма, а прививка. Прививка малыми дозами ада против того абсолютного, бесконечного ада, из которого он вышел. Было что-то ещё хуже. Должно быть на фоне жизни в доме отца, даже бордель казался Итану раем на земле. Да, Калеб помнит, что Итан был худощавым, немного болезненным, но он не был таким, каким Сидни описал других детей из этого дома. То есть, даже наркотики, даже беспорядочные половые связи, жизнь без дома и нормальной еды... были лучше, чем жизнь с Аристархом Бершауэром, каким бы богатым и влиятельным тот не был. Калеб, сходив снова в спальню и убедившись, что у Итана дыхание ровное, а мышцы расслаблены, вышел из комнаты с тишиной тени. В кабинете царила темнота, нарушаемая лишь синим свечением голограмм, которые он вызвал из недр защищённых серверов Gnosys. Перед ним висели лица. Десятки лиц мальчиков-омег, застывшие в официальных фотографиях для брачных контрактов. Все – сыновья омеги Аристарха Бершауэра. Все – рождённые от исчезнувших матерей. Он пролистывал досье за досье, а холод в его груди сгущался в твёрдый, тяжёлый камень. Аристарх ненавидел мужчин омег, но он ввёл в моду брать их в супруги. Паттерн был чудовищно ясен и деловито оформлен. У них был срок годности. Имя: Ксандр Бершауэр. Возраст на момент сделки: 14 лет. Фото: хрупкий брюнет с большими испуганными глазами. Контракт: брак с 68-летним магнатом горнодобывающей промышленности из Чили. Сумма: 2.5 миллиона фунтов. Примечание: «Омега демонстрирует покорность, музыкально одарён (фортепиано). Покупатель доволен». Имя: Лэйн Бершауэр. Возраст: 14 лет. Фото: темноволосый, взгляд опущен в пол. Контракт: брак с консорциумом из ОАЭ (фактически – гарем шейха). Сумма: 4 миллиона. Примечание: «Требовалась коррекция поведения. После процедур – идеально управляем». Имя: Дэниел Бершауэр. Возраст: 15 лет («задержка сделки по причине неуживчивого характера»). Фото: скулы, острый подбородок, мелкий шрам под глазом, искусно загримированный. Контракт: брак с российским олигархом. Сумма: 3.1 миллиона. Статус: «Доставлен. Жалоб от покупателя не поступало». Калеб смотрел на эти цифры, и они складывались в многомиллионный конвейер. Аристарх не был совсем уж безумцем в башне из слоновой кости. Он был рациональным монстром, владеющим прибыльной фабрикой по производству и продаже детей. Он брал молодых, впечатлительных омег-женщин, использовал их как инкубаторы, а затем продавал их же потомство, избавляясь от «бракованных» матерей и «демонических» омег-мальчиков, превращая их в высокодоходный актив. Это была не религия. Калеб решил, что это был бизнес. Безумие было лишь фасадом, ширмой для невероятно циничного, холодного расчета. Итан не вписывался в схему. Но Калеб нашёл и его досье тоже. Оно было тоньше, но в нём была особая, язвительная желчь. Имя: Итан Бершауэр. Возраст для сделки: 15 лет. Статус: Отклонён. Примечания: «...музыкальные способности превосходны, но характер абсолютно испорчен. Демонстрирует вызывающее неповиновение, увлечён дикой музыкой, изуродовал тело татуировками и металлом. Приводил в ярость потенциальных женихов. На предложение о сделке с лордом Элдриджем (сумма 5 млн.) омега заявил, что "скорее отгрызёт тому гениталии" и сбежал из дома. Сделка сорвана.» Упущенная выгода: 5 000 000 фунтов. Необходимы корректирующие меры высшей категории жёсткости.» Далее шла лаконичная запись: «Корректирующие меры применены. Омега помещён в частное заведение «Black Daffodil» (Вестминстер) для прохождения курса принудительной адаптации и компенсации упущенного дохода. Срок: до полного погашения долга (5 000 000 фунтов) или до изменения отношения. Статус: Курируется.» «Частное заведение «Black Daffodil». Вестминстер.» Тот самый бордель. Конечно. Калеб откинулся в кресле, и мир вокруг него накренился. Он видел всё, как на шахматной доске, где фигуры были живыми людьми. Ход первый: Аристарх планирует продать Итана за 5 миллионов. Тот же самый путь, что и для его сводных братьев. Ход второй: Итан саботирует сделку своим бунтом. Он не просто сбегает – он сперва делает себя «неликвидным» в глазах покупателей-аристократов, портя товар тату и пирсингом, намеренно сужая круг покупателей до «любителей». Ход третий: Аристарх, лишившись 5 миллионов, после того, как с огромным трудом нашёл «любителя», не собирается просто так отпускать «актив». Он превращает наказание в бизнес-план. Если Итан не хочет быть «эксклюзивной вещью» одного альфы за крупную сумму, он станет «общедоступной вещью» для сотен альф за небольшие, но частые платежи. Бордель был не местью. Это была финансовая реструктуризация убытков. «Курс принудительной адаптации» – это отработка долга. Те самые 928 клиентов – это и должно было быть пошаговое погашение суммы в 5 миллионов фунтов. Калеб вспомнил слова Итана, сказанные в кабинете: «Я поссорился с ним и ушёл из дома, а потом меня похитили». Это не было совпадением или несчастным случаем. Это был заказ. Теперь очевидно чей. Аристарх, узнав, где скрывается его сбежавший «актив», дал команду «вернуть товар» и пустить его в «оборот» для компенсации ущерба. «Похитили» – это было мягко сказано. Его вернули на конвейер, сменив лишь форму эксплуатации: с пожизненного брака на интенсивную, краткосрочную аренду. Итан, своим побегом, подсознательно или сознательно, выбрал из двух зол меньшее. Между пожизненным рабством у какого-нибудь лорда Элдриджа, или другого старого извращенца, и полугодовым адом конвейерного борделя, он, или его инстинкт выживания, невольно предпочёл второе, потому что оно хоть имело конец. Потому что оставляло призрачный шанс на выживание и, возможно, побег. И Итану, по большей части, повезло. Калеб оставил в голове у себя заметку, чтобы когда Итан выспится, спросить у него о том, как он сбежал из борделя. Потому что новая информация совершила переворот в голове Калеба. Итан не просто ушёл, он определенно точно сбежал оттуда, ведь «долг» не был погашен до конца. Калеб знает расценки в этом борделе и за полгода... пусть даже 928 клиентов – нереально. Но даже это не было дном. Самый страшный инсайт пришёл к Калебу позже, когда он сопоставил даты. Аристарх контролировал ситуацию. Он знал, где Итан. Значит, когда Калеб «нашёл» его, 16-летнего, на форуме, обсуждающем секси-омег в метал музыке, это тоже могло быть частью чьего-то плана? Нет, здесь Аристарх просчитался. Он не мог предвидеть, что на его «испорченный товар» найдётся не просто покупатель, а Калеб Хоукинс, для которого этот бунт, эти тату и это испепелённое душой существо были не браком, а метафизической находкой. Калеб не купил Итана у Аристарха. Он перекупил его у дна, в которое он попал, выведя из-под контроля отца навсегда. И тем самым, сам того не зная, совершил акт тотального освобождения, переплатив за него не деньгами, а своей одержимостью. Калеб выключил голограммы. Тьма в кабинете стала абсолютной. Он сидел, и его трясло. Но не от гнева. От леденящего, почти благоговейного ужаса перед масштабом воли к жизни, которая была в Итане. Его омега, его хрупкий, сломленный, истекающий музыкой монстр, в пятнадцать лет инстинктивно разгадал игру. Он предпочёл ад, который можно пережить, аду бесконечному. Он выбрал боль, которую можно отсчитать клиентами, боли, которой не будет конца. Он «изуродовал» себя, чтобы стать неинтересным для покупателей, подсознательно толкая того к более дешёвому, но конечному варианту расплаты. И даже в борделе он не сломался до конца – он нашёл в себе силы сбежать оттуда, выжить на улице и дойти до той самой сцены, где его должен был впервые вживую увидеть Калеб. Это была не история жертвы. Это была история гениального, отчаянного партизана, который вёл войну на уничтожение против собственного создателя, используя в качестве оружия лишь своё тело, свою боль и свою непокорность. И в каком-то извращённом смысле – он выиграл. Он вырвался из всех систем, которые для него приготовили: из семьи-фабрики, из борделя-конвейера. И попал прямиком в объятия Калеба – в ещё одну систему, но такую, где его война, его шрамы и его демоны были не недостатками, а сокровищем. Калеб поднялся и медленно пошёл обратно в спальню. Он подошёл к кровати и долго смотрел на спящего Итана. На его татуировки, вылезающие из-под майки. На два дырочки от пирсинга в переносице. На тонкие, сильные пальцы гитариста, лежащие на одеяле. Его взгляд застыл на левой руке Итана. Она была выброшена из-под одеяла, лежала ладонью вверх на прохладной шелковой простыне. И что-то в ней было не так. Сначала он подумал, что это игра света и тени, искаженная чернотой блэкворк тату, напоминающих много чёрных браслетов разной толщины. Они покрывали кожу от кончиков пальцев до локтя сплошным, сложным узором. Он, конечно, замечал это и раньше, но думал, что это какие-нибудь... шрамы от селфхарма. Но это и близко похоже не было. Теперь Калеб это видит чётко. Но нет. Линия кости предплечья, чуть выше запястья, шла не прямой, а с едва заметным, но чётким изломом. Как будто кто-то сломал карандаш и склеил его, но не совсем ровно. Кожа в этом месте была чуть втянутой, образовывая странную впадину, которую тату-мастер тщательно забил чернилами, пытаясь скрыть, но лишь подчеркнув аномалию. Калеб осторожно, как сапёр с миной, взял руку Итана в свою. Он сравнил вес. Левая рука была ощутимо тяжелее, чем правая. Не на килограммы, конечно, но разница была – плотная, неестественная тяжесть кости, несущая в себе память о чём-то чужеродном. Он провернул запястье, почти не нажимая. Сустав двигался с лёгким, сухим щелчком, которого не было справа. Это была не просто сломанная и сросшаяся кость. Это было что-то... добавленное. Или изменённое навсегда. И тогда в его памяти, поверх ледяного ужаса от отчёта Сидни, всплыла деталь, брошенная почти мимоходом: «...у некоторых отсутствуют фаланги пальцев... или целые кисти рук». И другая, из досье на Итана: «музыкальные способности превосходны». Аристарх Бершауэр. Творец ада, где насилие было священным обрядом. Он не просто ломал и калечил. Он выстраивал. Если душа, по его безумной логике, была неисправима – её носитель подлежал утилизации, как матери омег-мальчиков. Но если в «демонической» форме он видел проблеск таланта, который можно было обратить в свою пользу? Что тогда? Его взгляд прилип к странной, утяжеленной кости. Он пытался увести эти мысли из своей головы, но в его воображении всё равно возникали картинки этой... скотобойни. Он мог попытаться привязать этот талант к себе. Сделать инструмент физически зависимым от создателя. Что если... Мысль была настолько чудовищной, что у Калеба перехватило дыхание. Он аккуратно положил руку Итана обратно на простыню, но его пальцы всё ещё чувствовали ту аномальную тяжесть, будто прикоснулись не к кости, а к скрытому ошейнику. Что если Аристарх, в своей безумной попытке «исправить» непокорного сына-омегу, не просто сломал ему руку? Что если он заменил часть кости? На что-то искусственное? На что-то тяжёлое, инертное, что навсегда изменило бы баланс, вес, само ощущение руки? Чтобы каждый раз, когда пальцы Итана касались струн, он чувствовал не только музыку, но и тяжесть. Чтобы гений был намертво привязан к грузу насилия, в котором он родился. Чтобы даже в побеге он носил с собой материальное доказательство власти отца. Итан ни разу не жаловался на боль в руке. Никогда. Он играл на гитаре с яростной, почти саморазрушительной энергией. Калеб всегда видел в этом силу духа, упрямство. Теперь это выглядело как что-то иное. Как привычка. Как смирение с тем, что часть твоего тела – это не твоё. Как будто он настолько сросся с этой аномалией, что перестал её замечать, как не замечает шрамы. Но Калеб заметил. И этот кусок искривлённого, слишком тяжёлого металла (а он уже почти не сомневался, что это был металл) под кожей его омеги горел в его ладони ледяным огнём. Он отступил от кровати, уставившись в темноту. Его садизм, его игры с болью – всё это вдруг показалось ему детскими, наивными забавами. Он причинял боль, чтобы ощутить власть, чтобы испытать острые ощущения, чтобы поиграть. Потому что он любил Итана и он любил его реакции на эту боль. Но Аристарх причинял боль, чтобы переделать человека. Из чистой ненависти. Чтобы встроить в саму его плоть памятник своему всемогуществу. Калеб подошёл к окну, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Впервые в жизни он почувствовал не возбуждение от жестокости, а стыд. Стыд за то, что он вообще смел считать себя в чём-то похожим на это чудовище. И внезапно Калеб понял самую страшную вещь. Он – Калеб Хоукинс, наследник империи, альфа с диагнозом, который уже загубил одну жизнь, возможно, был первым человеком в жизни Итана, который не пытался его переделать. Который взял его таким – сломленным, «изуродованным», несущим в себе этот ужасающий груз. Который увидел в этих шрамах, в этой тяжести в запястье, в этой ярости – не брак, не недостаток, а просто человека. Красивого, хрупкого мальчика. Калеб медленно обернулся и снова посмотрел на спящего. Теперь его охватывало не жгучее желание обладать, а нечто более странное и пугающее. Благоговение перед этой силой, которая прошла сквозь ад и вышла из него не сломленной, а заточенной. Как лезвие. Он подошёл к кровати, опустился на колени рядом и очень осторожно, почти не дыша, прикоснулся губами к тому самому месту на запястье, где под чёрными узорами татуировки скрывалась кривая, тяжелая кость. Я не переделаю тебя, — звучало в его голове. — Я никогда не смогу быть тем, кто тебя создал. Но я буду тем, кто защитит то, что ты из себя сделал. Итан во сне вздохнул глубже, его пальцы слегка дрогнули. Калеб замер, но омега не проснулся. Он лишь повернулся на другой бок, нахмурив сонно носик и подтянув к груди ту самую руку, к запястью которой только что прикоснулись губы. Калеб поднялся. Лёд в его груди растаял, сменившись новой, незнакомой решимостью. Страх никуда не делся. Но теперь у него была цель. Охранять эту хрупкую, испещрённую шрамами крепость, которую звали Итан Хоукинс. И начать он должен был с того, чтобы узнать всю правду об этой руке. Но не как следователь. Как хранитель. Чтобы понять, что именно он охраняет. И от чего. Он вышел из спальни, оставив дверь приоткрытой. Ему предстояло сделать два звонка. Первый – Сидни, с новыми, очень специфичными вопросами о медицинских экспериментах Аристарха. Второй – Джону Бладвуду, чтобы назначить внеочередное, максимально подробное обследование. Казалось, ничего не могло его успокоить и удовлетворить. Рассвет уже размывал черноту за окном, окрашивая её в грязно-серые тона. Но впервые за много лет Калеб Хоукинс смотрел в наступающий день не как стратег, планирующий захват, а как человек, осознавший, что стоит на краю бездны, в которой плавает чужое, давно забытое солнце. И что его единственная задача теперь – не дать тому, кто носит в себе это солнце (даже два), упасть туда вслед.