Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон 2038. Личные записи Эхо Норфолка.

Просмотр номер сто-три. Или сто двадцать? Я уже сбился. Часы показывают 3:47 утра. Монитор – единственный источник света в кабинете, его холодное сияние отражается в стекле шкафа, где пылятся мои собственные, никчемные научные награды. Рэйвен гордился мной, когда мне их вручали, но, я честно готов признать, что, если бы он не купил мне продвижение, то я не получил бы их. На экране – его лицо. Бледное, отрешённое, почти прозрачное. Аристарх Бершауэр. Не монстр из таблоидов, не гений в упадке. Бог своего маленького мира. Я смотрю на него, и меня тошнит. Не от отвращения, а от зависти. Звук выключен. Я давно выучил наизусть каждую интонацию, каждый шёпот. Но сейчас я смотрю только на глаза. На эти желтоватые стекла очков, за которыми – не безумие. В этом вся штука, там не бред. Там та самая убеждённость. Другая крайность убеждённости Офелии с её «Проектом Эгалиты», но, видимо, это – наследственное. Я сто двадцать раз прошел этот суд. И каждый раз одно и то же. Итан, этот хрупкий, размалеванный демон в бархате цвета запёкшейся крови, выходит на сцену. Он играет свою партию идеально: жертва, ученик, мститель. Это блестяще. Это так блестяще, что поначалу я плакал. Реально. Плакал от ужаса и восхищения. Какая сила воли, какое мужество – стоять так перед тем, кто сломал твою жизнь. Ещё и с пузом. Даже пару раз заставило меня задуматься, что Рэйвен, может... и не так плохо выглядел бы, если бы залетел. А потом я стал замечать детали. То, что не видно с первого, десятого, пятидесятого раза. Взгляд Итана. Когда он говорит «я всегда любил и буду любить папу» – в его глазах нет ненависти. Это не звучит хоть сколько-нибудь иронично, как звучало для меня в первый раз. Это просто было заученным фактом, а то и вовсе искренним признанием. Если Итан ненавидел его, то зачем бы он так ярко копировал его манеру... говорить и двигаться? Или это тоже, блять, наследственное? И взгляд Аристарха. Когда он, наконец, поворачивается к сыну, в нём нет гнева, нет даже презрения. Есть... разочарование. Как у мастера, чей лучший ученик испортил шедевр неумелым мазком. «Моя кокаинетка. Моя маленькая, искусственная птичка». Он не обвиняет, он видит насквозь эту бархатную бутафорию, эту игру в боль, купленную на деньги Хоукинса. Потому что он сам научил его этой искусственности. И в его тихом, бархатном голосе звучит не злорадство, а... жалость к жалкой пародии. Слава Богу, судья, кажется, вообще не слушала ни того, ни другого. Весь этот спектакль, который они устроили, был цирком, а не судом. Они здесь не судились, не искали истину, а мерились харизмой, пытаясь перекричать друг друга не голосом, а силой личности, пропитанной деньгами, кровью и старыми взаимными обидами. И надо признать – Аристарх, с его вековой выдержкой, холодной, театральной убедительностью и умением вкладывать лезвие в шёлковую перчатку, Итана задавил. Задавил легко, почти небрежно, как взрослый человек гасит истерику избалованного ребенка одним ледяным взглядом. Но, к счастью для всех, кроме самого Аристарха, приговор был вынесен не на основе этой дуэли эго. Его основывали на чем-то более весомом, чем аристократические вздохи и ядовитые инсинуации. На уликах. На доказательствах. На цифрах в бухгалтерских отчетах, на записях с камер наблюдения, на показаниях свидетелей, чьи слова не были окрашены патологической привязанностью или ненавистью. На материальных фактах, которые, в отличие от чьих-то чувств, нельзя было изменить, исказить или спрятать за красивой фразой. И этот груз бумаг и фактов оказался куда тяжелее, чем весь пафос, звучащий от стороны Аристарха. Я зациклил момент. Последние секунды, когда их взгляды встречаются. Аристарха уводят. Итан медленно поднимает свою левую руку, поворачивает ладонь. Жест неуклюжий, почти бессмысленный. «А мама? Эй, что случилось?» Сто двадцать раз я слышал это. И только сегодня до меня дошло. Это не вопрос. Это — пароль. Это код доступа к чему-то, что лежит за пределами этого зала суда. Это обращение не к отцу, а проверка связи. С кем? А потом – знаменитая фраза критика: «Это день, когда умерла музыка. Ты убил её». Мир повернулся иначе и вот, двенадцать лет назад я слышал, что ту же самую фразу говорили уже после смерти Итана. Музыка не умирала никогда на самом деле, это максимализм. Мир не сошёлся клином на одном-двух гениальных музыкантах. Однажды родятся и новые, ещё лучше и революционнее. Я копал глубже. Мир не хотел помнить Аристарха как монстра. Мир предпочел забыть. Но кое-что всплывало. Обрывки его манифестов, которые он рассылал анонимно до своего ареста. Бред сумасшедшего, говорили все. Теория об искусственном происхождении вторичных полов. О том, что альфы и омеги – это биологическое оружие, ошибка, мутация. А омеги-мужчины... высшая форма падения. «Природа не создавала сосуды для вынашивания жизни с пенисами, — писал он. — Это кощунство против замысла. Люди не стали очищать геном, они начали обслуживать ошибку. Лечить симптомы. Смазывать шестерни сломанной машины. Мы все дальше от Бога. Мы строим рай для уродов». И последнее. Совсем свежая информация, просочившаяся из «Эштон-Парка». Несмотря на круглосуточное наблюдение, он как-то раздобыл или изготовил заточку. Не для того, чтобы убить себя, а чтобы кастрировать. Медсестра, заставшая его, сказала, что он бормотал сквозь боль и кровь: «Надо вернуть исходный код, стереть ошибку. Сначала с себя». И тут меня осенило. Осенило так, что я вскочил с кресла, и у меня закружилась голова. Аристарх не просто ненавидел омег-мужчин. Он считал их ошибкой системы. Биологическим мусором. Он лишь хотел его тщательно переработать, не выбрасывать или сжигать. «Более ста детей в подвалах... У нескольких омег-подростков хирургическим путём удалены голосовые связки. Чтобы "не оскверняли музыку своим нытьём"». Музыка. Музыка. Аристарх Бершауэр был всемирно известным композитором, музыкальным продюсером и актером, живой иконой высшего общества, собравшей полный кабинет престижнейших наград. До своего падения он воспринимался не просто как гений, а как философ от искусства, автор скандально популярных трактатов о «викторианском воспитании», создавший из своих многочисленных детей живое доказательство своей утопии – идеальной, абсолютно послушной и невероятно талантливой династии. Его имя было синонимом безупречного вкуса, аристократической строгости и творческой тирании, пока его империя не рухнула в одночасье, обнажив за фасадом гения чудовищного преступника. Из-за Итана. Итан сбежал. Своим побегом он сорвал сделку. Нанес отцу финансовый ущерб. И что делает Аристарх? Он не ищет его, чтобы вернуть. Он организует его похищение в бордель. Зачем? Не для наказания, а для возвращения инвестиций. Заставил отрабатывать потерянную прибыль. Превратил его в товар. В то, чем, по его убеждениям, омега-мужчина и должен быть: пассивным объектом для использования. Именно он, с холодным расчетом, ввёл в моду среди высшей знати браки с омегами-мужчинами, что сначала казалось мне лицемерием. Но он сделал это не из либерализма, а чтобы с прибылью и сохранением репутации сбыть с рук своих «бракованных» сыновей, превратив их в пикантный светский тренд. Но сколько бы раз я не пересмотрел запись из суда, неизменным остаётся один факт: Аристарх в клинике. Он тих. На новость о смерти Итана он лишь сказал: «Ожидаемо». И снова ушёл в свои расчёты, в попытки «стереть ошибку» с себя. Он был бы столь соблазнительной нитью, ведущей к разгадке гибели Хоукинсов – идеальным, почти поэтичным злодеем. Но он за решеткой не из железа, а из собственного рассудка, опустошённого десятилетиями химического подавления до состояния тихого, бесплодного овоща. Мечтательный монстр, усыпленный на собственной больничной койке. В общем, этого кандидата я отмёл. Я откидываюсь на спинку кресла. В ушах гудит. Перед глазами пляшут пятна от долгого взгляда в монитор. Рэйвен спит наверху. Спит тем сном омеги, который похож на бегство от мира. Он никогда не говорил об этом суде. Никогда не говорил о деде. Когда я спрашивал, он смотрел на меня своими огромными, тёмными глазами – точь-в-точь как у Итана на этих записях – и молчал. В его молчании была не боль. Была... осторожность. Как будто он охранял не память, а дверь. — А почему он должен знать? Голос прозвучал прямо у меня за спиной. Тихий, с придыханием, с той самой театральной расстановкой пауз, которую я уже выучил наизусть за сотни часов просмотра. Но сейчас в нём не было ни бархатной язвительности суда, ни ледяного надрыва интервью. В нём была... игривость. Смертельно опасная, как блеск лезвия в темноте. Я аж подпрыгнул в кресле, сердце колотилось где-то в горле. Резко обернулся. Никого. Только мой жалкий силуэт в тёмном окне и безумные глаза в отражении. — Итан Хоукинс? — моё собственное прозвучало хрипло, как у пойманного зверя. Движение внизу. Из-под массивного дубового стола, прямо в луче монитора, выползла тень. Нет, не тень. Он. Черные волосы, падающие на лицо, бледная щека, прижатая к моим коленям сквозь ткань пижамы. Холодок прошел по коже, но я не отдёрнул ногу. Не смог. Его пальцы легли на мои колени – не цепко, а почти нежно, как у кошки, помечающей территорию. — Рэйвен знает, что Аристарх Бершауэр – это гениальный композитор прошлого века с трагичной судьбой, — прошептал он, его губы почти касались моей ноги. Дыхание не чувствовалось. — Ему не нужно знать больше. Тебе тоже. Адреналин ударил в голову, смешав страх с чем-то острым, постыдным и непреодолимым. — Ты... в курсе, что ты умер? — выдавил я. — Что тебе нужно от меня?! Он откинул голову, и свет монитора упал на его лицо. На ту самую улыбку, которую я видел только на концертных фото – оскал ребёнка, нашедшего запретную игрушку. — Да! Да-да-да! ДА-ДА! — он захихикал, беззвучно трясясь, и прижался щекой к моему колену сильнее, извиваясь всем телом. Картинка с монитора – строгое лицо Аристарха – отражалась в его огромных, чёрных глазах, словно призрак отца наблюдал изнутри сына. Я откатился на стуле, сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Страх был острым и реальным, но под ним клубилось что-то другое. Любопытство. Может азарт. И то самое, грязное, необъяснимое влечение, которое заставляло меня пересматривать его записи снова и снова, не в силах оторваться. Он был невозможным, запретным, и, что хуже всего – мёртвым. Казавшимся невероятно живым в этом полумраке. Итан приподнялся на коленях, пополз ко мне, не отрывая взгляда. Его голос упал до интимного, соблазняющего шёпота, того самого, каким он, должно быть, говорил с Калебом наедине. — Ой, да ладно тебе... — он пропел, и в его тоне была опасная, знающая нежность. — Мне одиноко. И тебе тоже, чувствую. Развлечёмся? Он придвинулся так близко, что я... Я был готов поклясться, что я почувствовал его запах. Его шёпот коснулся самого уха, обжигая ледяным теплом вымысла: — В меня можно кончать, представь? Я-то всё равно не забеременею... Я замер. Мир сузился до этого призрака на коленях, до его слов, которые были одновременно кощунством и самым прямым, циничным ключом ко всему, что я пытался понять. Это был не дух, я внушал себе. Это была галлюцинация, рождённая истощением и одержимостью. А фантазии... даже такие реальные... не считаются изменой, ведь так? Мой собственный голос прозвучал тихо, но твёрдо, на удивление: — Ты предлагаешь мне изменить Рэйвену? Или ты просто хочешь, чтобы я понял? Понял, что это было для него – эта вечная готовность, эта... функция? Итан откинулся назад на пятки, его улыбка стала загадочной и печальной. Он больше не походил на игривого котёнка. Теперь он выглядел как тот самый уставший артист после шоу. — Функция, — повторил он за мной, играя словом. — Для кого – «него»? Я ведь сказал, что я одинок. Или ты глупый? Я не помню, как мы оказались на кожаной софе в дальнем углу кабинета. Возможно, я отступил, и он пополз за мной, как тень, привязанная к свету моего безумия. Возможно, я сам потянул его за рукав несуществующей рубашки. Теперь он сидел у меня на коленях, спиной к моей груди, его невесомый вес никак не давил, но присутствие было абсолютным. Его холодные, ловкие пальцы разжали мои кулаки, заставили обнять его за талию. Я чувствовал под ладонями очертания тела – узкую талию, рёбра, изгиб бёдер – но не тепло и не ткань. Только странную, бархатистую плотность, как у памяти, материализовавшейся в темноте. — Стесняешься, — констатировал он, и его голос встряхнул меня. Он говорил нежно, с той снисходительной, почти материнской интонацией, что я слышал в его редких интервью о детях. — Я же твоя тёща, по сути. — Он хихикнул, повернув голову так, что его губы почти коснулись моей щеки. Дыхания не было. Только слова, вибрирующие прямо в мозгу. — Расслабься. Я всё умею. И я никому не расскажу. Наверное... Его рука скользнула вниз, между моих бёдер. Прикосновение было ледяным током, от которого я аж дёрнулся. Не от отвращения. От шока – от того, как это было реально в своей нереальности. — Видишь? — он прошептал, двигая ладонью с ужасающе знакомой, профессиональной нежностью. — У тебя всё работает. «Что работает?» — я хотел спросить, но слова застряли в горле, превратившись в стон, когда его пальцы нашли нужное давление, нужный ритм. Он знал. Чёрт возьми, он знал именно, как это делается. Эта тысячелетняя, накопленная поколениями омег техника, переданная по наследству вместе с цветом волос и формой губ. Он вёл себя как опытная куртизанка, развлекающая неопытного юнца, и в этом было что-то унизительно-возбуждающее. — Он... Рэйвен... он так никогда не... — я выдохнул, закрывая глаза, сдаваясь натиску призрачных ласк. Мне было хорошо. Как никогда не было. — Рэйвен – мой сын, — мягко, но непререкаемо напомнил Итан, его голос стал тише, но твёрже. — Но я не из тех, кто стал бы учить этому своего ребёнка. У меня были на него другие планы... — Он замолк, позволив мне самому додумать. А у меня была нужда. Нужда разгадать его, проникнуть в самую суть той семьи, что породила моего тихого, загадочного мужа. И этот призрак предлагал самый прямой, самый порочный путь. Он внезапно перевернулся ко мне лицом, устроившись на коленях, оседлав меня. В полумраке его черты были размыты, лишь глаза сверкали, как у кошки. Он взял мои запястья и мягко, но неотвратимо прижал к спинке дивана над моей головой. — Не двигайся, — приказал он. И в его тоне не было садизма, только спокойная, почти педагогическая уверенность. — Я покажу. Покажу, как это чувствовалось. Он не раздевался. Он просто... растворил часть себя. Исчезли пиджак, рубашка, остался лишь смутный силуэт, бледная кожа в лунном свете из окна и ужасающий своей интимностью шрам – бренд Gnosys Industries на внутренней стороне бедра. У меня перехватило дыхание... неужели это было выжжено... Но он заметил мой интерес и провёл по нему своими холодными пальцами. — Owned by Gnosis Industries. Это не больно, — сказал он, отвечая на мой немой вопрос. — Это как штамп в паспорте. Не смотри сюда. Потом он наклонился, и его губы коснулись моего горла, чуть ниже уха. Ледяной поцелуй, от которого по спине пробежали мурашки. — У меня нет метки, — прошептал он в кожу. — Только память. И этот шрам... так что, не смотри сюда. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он придвинулся ближе, и между нами исчезла последняя преграда иллюзии. Не было ни ткани, ни плоти в привычном понимании. Была только сгущенная темнота, холодная и податливая, обволакивающая меня, впускающая внутрь с пугающей, неестественной лёгкостью. Не было сопротивления, трения, тепла. Был... провал. Провал в иную реальность, где физические законы уступали место законам памяти и желания. — Вот так, — вздохнул он у меня над ухом, и в его голосе впервые прозвучала тень усталости, древней, как сама смерть. — Так он входил, если тебе интересны какие-то «он». Он начал двигаться. Нет, не двигаться – просто пульсация. Как отголосок, как эхо давно отзвучавшего акта. Я чувствовал не толчки, а волны – волны холода, волны той странной, гнетущей нежности, что исходила от него. Он смотрел на меня сверху вниз, и его лицо было лицом матери, наблюдающей, как её взрослый сын наконец-то понимает что-то очень простое и очень страшное. — Ты ищешь сложности там, где их нет, Эхо, — сказал он, и его белые, ровные зубы блеснули в полутьме. — Всё просто. Но зачем тебе это? Чтобы поступить с Рэйвеном также как и со своей бывшей женой? Он ускорил ритм, и волны холода стали глубже, пронзительнее. В этом не было животной страсти. Была церемония, словно ритуал посвящения в самую мрачную тайну их союза. Вселенная свернулась в белую точку между моих висков. Холод, который обволакивал меня, внезапно сжался, превратился в ледяную молнию, ударившую по самому основанию позвоночника. Это был не оргазм. Это был выброс. Выброс всего: накопленных за месяцы вопросов, бессонных ночей, ядовитого восхищения, животного страха. Он выходил из меня пульсирующими волнами, горячими и живыми в леденящей пустоте призрачных объятий. Я закричал. Нет, это был не крик – это был хриплый, сдавленный вой, звук, который я не слышал от себя никогда. Глаза закатились, тело выгнулось, вцепившись в холодную кожу дивана. В последнем судорожном толчке мой взгляд, блуждающий в экстазе, упал на мои собственные руки. На то, что они сжимали. Не призрачные бока Итана. А толстый, увесистый переплет. «Энциклопедия промышленного свиноводства. Том IV: Репродуктивные циклы и селекция». Подарок коллеги-агротехнолога, пылившийся на полке годами. И моя рука. Моя собственная, мерзко знакомая рука, все еще сжимающая мой чувствительный, опозоренный член. А на страницах энциклопедии, на глянцевых фотографиях свиноматок и диаграммах оплодотворяемости, на научных текстах о стимуляции охоты – мерцали свежие, липкие, отвратительно теплые капли. Мои. Моя сперма. На книге про свиней. Мир рухнул не со звуком, а с тихим, ужасающим щелчком сознания. В этот самый момент, в такт последней пульсации моего позора, дверь в кабинет тихо скрипнула. На пороге стоял Рэйвен. В своем длинном, слишком большом для него халате, с лицом, таким милым и сонным. Его карамельные глаза, обычно такие задумчивые, были широко раскрыты. Они скользнули по мне – полураздетому, дико дышащему, с торчащим членом в руке. По открытой книге у меня на коленях. По брызгам на страницах. По моему лицу, на котором еще не сошла гримаса экстаза, смешанная с нарождающимся ужасом. Время застыло. Я видел, как понимание пробивается сквозь сонную пелену в его глазах. Сначала недоумение. Потом – медленное, леденящее озарение. Его взгляд метнулся от моего лица к книге, к моим рукам, снова к моему лицу. И в них вспыхнуло нечто, от чего у меня сжалось сердце. Глубочайшее, физиологическое отвращение. Такое же, какое он, наверное, испытывал бы, увидев нечто разлагающееся. — Эхо... — его голос был шепотом, хрустальным и хрупким, готовым разбиться. — Что за херня... Я открыл рот. Издать звук. Объяснить. Сказать про Итана, про призрак, про моё безумие. Но язык прилип к нёбу. Какой звук я мог издать? Какое объяснение могло бы существовать для этой картины? Нет, дорогой, ничего подобного! Я не дрочил на свиней, не подумай! Я представлял твою маму! Так? Чёрт, пусть уж будут свиньи... Рэйвен отшатнулся. Один шаг назад. Потом еще один. Его рука поднялась ко рту. Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся и почти побежал – нет, поплыл, как лунатик – в сторону нашей спальни. Через мгновение из ванной донёсся приглушенный, мучительный звук – звук тихой, содрогающейся рвоты. Звук его тела, пытающегося исторгнуть только что увиденное. Я сидел, парализованный. Холод призрака сменился леденящим холодом реальности. В комнате пахло сексом и позором. И спермой. На книге про свиней. И тут, как удар хлыста, пришло осознание. Ясное, кристальное, лишённое даже тени безумия. Итан. Он все рассчитал. Каждую деталь. Его игривость, его «одиночество», его соблазняющие шепоты – это была не случайность. Это была миссия. Он пришел не для того, чтобы дать мне знания. Он пришел, чтобы разрушить. Чтобы посеять семя такого отвратительного, необъяснимого подозрения, которое Рэйвен никогда не сможет выкорчевать. Чтобы отравить самый источник нашей близости. Чтобы я, в своем поиске, уничтожил то единственное, что мне было дорого. И он преуспел. О, Боже, как он преуспел. Я посмотрел на свои липкие пальцы, на похабно раскрытую энциклопедию, на дверь, за которой мой муж, мой тихий, нежный Рэйвен, рыдал над унитазом, веря, что разделял жизнь и ложе с зоофилом. Со спермой на страницах о свиньях. Призрак добился своего. Он не просто явился мне. Он использовал мою одержимость, мою похоть, мое ненасытное любопытство как оружие. И выстрелил прямо в сердце моего брака. Тихий, истерический смешок сорвался с моих губ. Он эхом разнёсся по пустому, запятнанному кабинету. Вот она, правда, которую я так жаждал найти. Не в архивах. Не в судебных протоколах. Она была здесь, в липкой прохладе на моей коже и в звуке рвоты за стеной. Правда о семье Хоукинс заключалась не в их величии или падении. Она заключалась в цене. В том, что их призраки были не безобидными тенями, а хищниками, готовыми разорвать любого, кто осмелится потревожить их покой. И Итан, даже будучи призраком (я уже точно уверен, что это не галлюцинация), оставался верен себе: он был гением мести, мастером по уничтожению душ самым изощренным способом. И моя бедная душа только что была препарирована им с ювелирной точностью.