Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, Gnosys Industries, июль 2038

В главном офисе в последние двенадцать лет Gnosys Industries пахло провалом и потерей, и Сорен Хоукинс знал этот запах лучше, чем собственный феромон горького шоколада, который от нечего делать он изучил вдоль и поперёк. Он впитывал эту тоску с полированных бетоном полов, с холодным стеклом панорамных окон, с каждым беззвучным уведомлением на мониторе – аккуратным рядом финансовых отчетов, которые держались на плаву лишь благодаря патентам отца и единственному, чертовски болезненному, изобретению самого Сорена. «Клеймо Атласа». Ирония была в том, что он создал способ разрывать самые прочные узы, но не мог наладить связь даже с собственным отражением в этом гигантском, пустом кабинете. Поэтому, когда его личный ассистент-бета, голос нарочито бесцветный, сообщил по системе оповещения: «Мистер Хоукинс, ваш брат Рэйвен Хоукинс настаивает на встрече. Без записи», Сорен сначала подумал, что это галлюцинация от дорогого виски. Рэйвен никогда не «настаивал». Он всегда лишь тихо существовал где-то на периферии, в своем яблочно-карамельном мирке с мужем-альфой и двумя падчерицами. Сорен поднял брови. — Пусть войдет, — пробормотал альфа, отпихивая бутылку в ящик стола. Сегодняшнее собрание было не из лучших, он даже умудрился поссориться с дедушкой Кристианом. Поэтому виски сегодня было не элементом для создания деловой атмосферы, а скорее вынужденной мерой. Он попытался придать лицу выражение делового спокойствия, но получилось лишь усталое. Дверь открылась беззвучно. Рэйвен стоял на пороге, и Сорену потребовалась долгая секунда, чтобы осознать: что-то было катастрофически не так. Это был не просто его младший брат, омега с глазами светло-орехового цвета и хрупкой фигурой. Это была тень, дрожащая в слишком большом пальто. Лицо Рэйвена, обычно мягкое и задумчивое, сегодня было застывшей маской, под глазами – фиолетовые тени, которые не скрыл бы и самый дорогой консилер. Но хуже всего был запах. Тот самый, карамельно-яблочный феромон Рэйвена был перебит едким, кислым оттенком – запахом паники, страха и долгого, молчаливого страдания. — Сорен, — голос Рэйвена был тише шёпота, но резал тишину офиса как лезвие. Он не двинулся с места, будто боялся, что шаг вперед заставит его рассыпаться. — Рэйвен, — Сорен поднялся, инстинктивно округляя плечи, как делал это в детстве, когда Каспиан его дразнил. — Что случилось? Дети? — Он не спросил «с Эхо». Это было слишком очевидно. Рэйвен медленно покачал головой. Его пальцы сжали края пальто в белых костяшках. — Нет. Не дети. Это... он. Он сделал шаг внутрь, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком, похожим на звук захлопывающейся ловушки. — Он ведет себя... — Рэйвен искал слово, и на его лице промелькнуло что-то близкое к отвращению. — Максимально странно. Я не могу больше. — Странно как? — Сорен жестом пригласил его в кресло, но брат остался стоять, прижавшись спиной к двери, как загнанный зверек. Альфа выдохнул почти раздражённо. — Он кричит? Бьет? Что? — Нет, не бьет, — Рэйвен фыркнул, и это прозвучало горько. Он не был уверен в своих словах, ведь Эхо действительно ударил его один раз, разбил губу, но это было... не совсем тем, о чём шла речь. — Он... ничего не делает. И делает все, чтобы ничего не делать. Терапию пропускает. Дома сидит, смотрит в стену. А вчера ночью... — Голос Рэйвена дрогнул. Он закрыл глаза. — Я нашел его в кабинете. Он... — Рэйвен сглотнул, будто слова были отравлены. — Он дрочил на энциклопедию свиноводства, Сорен. Я вообще не понимаю откуда он её достал, сроду у нас такого дома не было! Или было... неважно... И смотрел он при этом на меня так... будто я был следующей страницей. В воздухе повисло молчание. Сорен почувствовал, как по спине пробежал холодок, не от отвращения, а от понимания. Это был не бытовой разлад, а патология. — Рэйвен, — медленно начал Сорен, подбирая слова. — Может, он просто… — Нет! — Рэйвен вдруг сорвался, и в его тихом голосе впервые зазвучала сталь – тонкая, острая, отчаянная. — Я полгода терпел! Терпел, как он копает в архивах про наших родителей, как смотрит на их фото... как будто ищет грязь. Терпел, как он говорит, что хочет ребенка, а сам пропускает таблетки от бесплодия! Я все видел! Он не хочет наших детей, не хочет меня. Он хочет... я не знаю, что он хочет. Но я не могу больше. Рэйвен подошел к столу и уперся в него ладонями. Его глаза блестели не слезами, а лихорадочным, почти безумным блеском. — Сорен, ты должен его пробить. Эхо Норфолка. Всё. Откуда он, что с его бывшей, почему она сбежала, оставив ему детей... Всё. И ещё... Я... — Голос Рэйвена сломался, и следующая фраза вырвалась шепотом, полным стыда и ужаса: — Я думал... может, свести метку. На время. Чтобы он... отошёл. Сердце Сорена упало. Свести метку. Разорвать через «Атлас» – мучительно, опасно, с маленьким, но всё же риском сепсиса. Это был крик такой глубинной боли, такой потери контроля, что Сорен наконец-то осознал масштаб катастрофы. Он медленно вышел из-за стола и подошёл к брату, положив тяжелые руки ему на плечи. — Воу... Рэйвен, слушай меня. Давай «Атлас» мы прибережём на самый край, окей? Во-первых, это не делается «на время», а во-вторых, это точно не первое, что делается. Ты прав – начинать нужно с «пробития». С его бывшей. Рэйвен смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалась детская надежда на то, что старший брат все знает и все может исправить. Но... разве с ним захочет говорить бывшая жена его мужа? По рассказам Эхо, она была сукой последней. — Если она сбежала, бросив своих детей, значит, бежала от чего-то страшного, — Сорен говорил тихо, но каждое слово было как гвоздь, вбиваемый в стену реальности. — А если он живет на твои деньги, на наши деньги, на... мои деньги, и скидывает на тебя все... то он не альфа. Он паразит. И мы выясним, какого рода. Он сжал плечи Рэйвена, заставив того встретить свой взгляд. — Но сначала – чай. И ты все расскажешь с самого начала. Каждую мелочь. Потому что если он посмел запугать тебя, — в голосе Сорена впервые за долгие месяцы прозвучали низкие, опасные нотки, унаследованные от отца, — то ему пора узнать, что наши семейные разборки куда страшнее его свиных энциклопедий. В окна бился осенний дождь. Где-то там был Эхо со своей тайной. Но здесь, в полумраке офиса, Рэйвен впервые за полгода выдохнул, почувствовав за своей спиной не призраки великих родителей, а живую, хрупкую, но готовую сражаться за него из последних сил семью. Рэйвен всё же позволил брату усадить себя в кожаное кресло, ощутив, как дрожь в коленях медленно отступает, сменяясь леденящей пустотой истощения. Сорен, отбросив видимость CEO, двигался с привычной, почти хищной эффективностью. Он не позвонил ассистенту. Лично достал из скрытого мини-бара не виски, а пакетик черного чая с бергамотом – тот самый, что пила их мама. У Итана было много странных гиперфиксаций, которые были известны всем жителям особняка в районе Мэрилебон. Ритуал памяти был безмолвен, но понятен обоим. Кипяток в чайнике зашипел. — С самого начала, — повторил Сорен, ставя перед Рэйвеном тяжелую фарфоровую кружку. Его голос потерял оттенок деловой сухости, теперь в нем звучала усталая, но твердая настойчивость. — Как все начиналось? Ты сказал, полгода. Что стало первым звоночком? Рэйвен обхватил кружку ладонями, как бы согревая озябшие пальцы. Он смотрел не на брата, а на пар, поднимающийся над темной жидкостью. — Архивы, — выдохнул он. — Сперва это было мило. Он – историк, ему всегда всё... интересно. Он задавал вопросы о маме, о папе... Как они встретились, как строились их отношения. Я рассказывал то, что помнил. Что-то светлое. Но потом... вопросы стали другими. Рэйвен поднял на Сорена влажные глаза. — Он спрашивал о суде над Аристархом. О том, почему мама почти не говорил о своем детстве. Прямо... агрессивно спрашивал. Если мама не говорил, то откуда мне знать как, кто и почему? Он искал старые газетные заметки о... о скандалах в семье Бершауэр. Говорил, что это для его новой книги, о влиянии династических травм на общество. Я... я думал, он правда пишет книгу. — А ты давал ему доступ к нашим архивам? — спросил Сорен, его голос стал острым, как скальпель. — Нет! Нет, конечно. Но... у него есть доступ к публичным базам. А там... после смерти родителей было столько спекуляций, столько грязных теорий... Он их собирал, Сорен. В каждую верил... вынуждал меня рассказывать. Распечатывал и складывал в отдельную папку. Я случайно увидел. — Рэйвен содрогнулся. — А когда я спросил, зачем это ему, он посмотрел на меня так... с холодным любопытством. Сказал: «Истина всегда многогранна, милый. Твои родители были иконами, а иконы обычно имеют трещины». Сорен стиснул зубы. В воздухе запахло не шоколадом, а гарью. Он видел это выражение – холодный, аналитический интерес к боли их семьи. Он встречал его у журналистов, у завистливых конкурентов. Но чтобы это жило в доме, рядом с его братом... — Продолжай. — Потом началось с детьми. Он всегда находил причину, почему не может отвезти их в школу, помочь с уроками. Говорил, что у него дедлайн. Но его ноутбук... я проверял историю. Знаю, что так делать неправильно, но что мне оставалось... Он часами мог смотреть документалки о серийных убийцах или читать форумы конспирологов. А терапию... — Рэйвен проглотил комок в горле. — Врач сказал, шансы есть, но нужна системность. Эхо клялся, что хочет нашего ребенка. Но я... я начал замечать. Он брал таблетки в руку, крутил, а потом клал обратно. Или «забывал». А вчерашняя ночь... эта энциклопедия... Смотрел на эти... иллюстрации... с таким голодом. А на меня – как на предмет интерьера. Не как на мужа. Сорен откинулся на спинку кресла, проводя рукой по лицу. Картина складывалась мерзкая и слишком знакомая. Не насилие, не крик, а медленное, удушающее безумие. Эхо не бил Рэйвена. Он методично разрушал его реальность, подменяя ее своими больными конструкциями. — Он говорил что-нибудь о своей бывшей? Конкретно? Кроме того, что она сука... — спросил Сорен, уже мысленно составляя план. — Как раз только это... Что она – стерва, бросила его с детьми, что она была из проблемной семьи, — Рэйвен пожал плечами. — И что он разорил ее родных своей статьей. Подавал это как... подвиг правдоруба. — Подвиг, — с презрением произнес Сорен. Он достал планшет, его пальцы быстро заскользили по экрану. — Значит, его имя – Эхо Норфолк. Бывшая жена... нужно имя. Детей зовут? — Элис и Эмили. Им по двенадцать. — Хорошо. — Сорен отправил несколько скрытых запросов в частную базу данных Gnosys, которая умела находить связи там, где обычные поисковики бессильны. — Он живет на твои деньги. На наши. Значит, вся его финансовая активность – как на ладони. Если он что-то скрывает, где-то есть след. Он посмотрел на Рэйвена, которого словно подменили. От прежней паники осталась лишь глубокая усталость в уголках глаз. — Ты сказал, думал о «Клейме Атласа». Рэйвен... — Сорен выбрал слова с неожиданной для себя осторожностью. — Это больно. Это риск. И это точно точка невозврата. Мы не будем спешить, сначала узнаем врага. Потом решим, что с ним делать. Изгнать? Прижать? Или... — он не договорил, но в его взгляде мелькнула вся ледяная решимость Хоукинсов. — Но Вивьен ты ведь помог... — Да, если бы не помог, то её бывший бы её убил! — прошипел Сорен. — Не говори ерунды, я не собираюсь ставить тебя на программу лишь из-за «подозрений». Планшет завибрировал. Сорен взглянул на экран, и его брови поползли вверх. Первые результаты пришли быстрее, чем он ожидал. — Бывшая миссис Норфолк. Аннабелль Шоу. Урожденная... — он свистнул. — Дочь Маркуса Шоу, того самого магната, чей импортный бизнес рухнул шесть лет назад после громкого скандала с... инцестом и подлогом документов. Он поднял глаза на Рэйвена. — Статья Эхо была детонатором. Он не просто «разорил» ее семью. Он их уничтожил. И теперь, — Сорен отложил планшет, — он живет в нашем доме и копается в прошлом нашей семьи. Ешё и дрочит на энциклопедию о себе подобных. Весело ты попал, ебать. Заебись. Его строгий голос старшего брата заставил омегу почувствовать холодок, пробегающий по позвоночнику. Он поморщился, но спорить не стал. — Это не брак, Рэйвен. Это... полевая работа. Для его следующей «сенсации». Или для чего-то еще более больного. Детей у тебя с ним не будет, можешь не ждать. Ты для него так... сосуд с деньгами и намёк на ещё большую выручку, если его «расследование» пройдёт успешно. Он, блять, даже не скрывает... Рэйвен закрыл глаза. Казалось, это знание не добило его, а, наоборот, поставило на ноги. Страх перед неизвестностью был страшнее страха перед ужасной правдой. — Что мне делать? — тихо спросил он. — Тебе? Ничего, ты уже всё сделал. Теперь сиди тихо. Мы, — Сорен встал, и в его осанке появилась та самая негнущаяся харизма, которую он так и не смог применять в правлении компанией, но которая идеально подходила для защиты своих, — найдем Аннабелль Шоу. У нее есть причины ненавидеть его больше, чем кому-либо. А потом... потом посмотрим, что за призрак ты впустил в наш дом. Он обнял Рэйвена за плечи, коротко и крепко. — А сейчас ты едешь ко мне. Детей заберём. Пусть поживут у дяди. А твой муж... пусть наслаждается тишиной. Ему скоро будет очень не хватать твоего... яблока в карамели. — А метка... — Это дело пяти минут, сейчас вниз спустись в лабораторию, ткни им на свою метку и скажи, что собираешься... в командировку. Без своего альфы. Там все знают, кто ты. Таблетки с концентратом его феромонов будут готовы тут же. Если нет, то я кого-нибудь уволю сегодня. Рэйвен захихикал, но смех его был коротким, сухим, больше похожим на кашель. Он откинулся на спинку кресла, внезапно почувствовав, как из его тела уходит стальная пружина, сжимающая его изнутри последние полгода. На смену ей пришла пустота, но не спокойная, а онемевшая. Он смотрел, как Сорен уже не просто брат, а оперативник, снова берет в руки планшет, его пальцы летают по интерфейсу, отдавая тихие, не терпящие возражения команды. — Лаборатория, — тихо повторил Рэйвен. Он представил холодный блеск оборудования, запах антисептика, безразличные лица техников. — Ага, — сказал Сорен, не отрывая взгляда от экрана. — Пока он там, в своем кабинете, считает свиней. Мы не даём ему времени что-то почуять. Элис и Эмили в какой школе? — Школа для девочек Святого Павла, — автоматически ответил Рэйвен. Он знал расписание своих падчериц лучше, чем свое собственное. И точно лучше Эхо. — Отлично. Моя машина заберёт их после занятий. Скажем, дядя Сорен устраивает внезапные выходные в загородном доме с верховой ездой и бассейном. Они любят лошадей? — Сорен бросил на него быстрый взгляд. — Обожают. Но... что я скажу Эхо? — Ты ему ничего не скажешь. Ты спустишься в лабораторию, получишь свои таблетки, а потом... у тебя будет мигрень. Сильная, невыносимая. Тебе нужно уединение и покой. Ты едешь ко мне. А детей, чтобы они тебе не мешали, я забираю. Он купится. Слишком занят своей... исследовательской работой, — яд капал с каждого слова. — Если не купится – тем лучше. Пускай покажет свои когти. Нам будет проще. В этом был холодный, безжалостный расчет, унаследованный от Калеба. Провокация, проверка. Рэйвен почувствовал лёгкую тошноту. Он жил в мире тихих жестов и невысказанных просьб. Этот открытый конфликт, эта стратегия были ему чужды. Но подточенный фундамент его мира трещал, и теперь только такие, каменные, неприступные методы могли его удержать. — Хорошо, — прошептал он. — Отлично, — Сорен наконец отложил планшет. Его лицо было сосредоточенным, живым – таким, каким Рэйвен не видел его с тех пор, как они были детьми. Словно он вновь стал желанным и нужным. — Теперь иди. Там -2 этаж, просто спустись, не заблудишься. Скажи, что от меня. Она все знает про «Атлас». Рэйвен медленно поднялся. Ноги подчинялись неохотно, будто стали ватными. Он сделал шаг к двери, потом обернулся. — Сорен... спасибо. — Не благодари, пока не вытащим тебя из этой ямы, — буркнул тот, уже снова погружаясь в данные, всплывающие на экране. — Теперь иди. И, Рэйвен? — Да? — Не смотри ему в глаза, когда будешь говорить про мигрень, а трогай жалобно переносицу и виски. И не извиняйся. Ты ни в чем не виноват. Спуск на лифте в подземные уровни Gnosys Industries был похож на погружение в другую реальность. Стертый запах офисного кофе и дерева сменился стерильным холодом, пахнущим озоном и... чем-то сладковато-металлическим. Феромоны. Здесь их очищали, синтезировали, разбирали на молекулы. Здесь царила власть химии над природой. Селена, бета-женщина с каштановыми, собранными в тугой пучок волосами и внимательными глазами цвета стали, ждала его у шлюза. Рэйвен знал её, она была его свойственницей. Сестра мужа Каспиана. Селена Бладвуд. Она молча кивнула, пропуская его внутрь чистого, ярко освещенного помещения. — Приветик, Рэйвен, — произнесла она игриво, но с профессиональной сдержанностью. — Сорен предупредил. Концентрат, чтобы временно убрать необходимость в феромонном обмене. Из побочек: ломка, тяга к альфе, возможные эмоциональные качели. На срок до двух недель. — Я понимаю, — сказал Рэйвен. Его собственный голос прозвучал здесь чужеродно, слишком тихо. — Хорошо. Опусти голову, пожалуйста. Рэйвен расстегнул воротник рубашки, откинул голову вперёд. Селена поднесла к его метке – старому, чуть побледневшему шраму, где когда-то зубы Эхо встретились с его кожей – небольшой сканер. Он жужжал, считывая уникальный феромонный отпечаток. — У тебя яблоко в карамели, а у него чёрт знает что понамешано в феромоне, — заметила она, глядя на данные. — Брак по любви? — Ага, — тихо ответил Рэйвен. — типа того... Она кивнула, не настаивая. Через несколько минут в ее руках оказался небольшой пластиковый контейнер с полоской из трех таблеток серебристого цвета. — Принимай, когда метка начинает легко кровоточить, не тяни. Они заблокируют рецепторы, отвечающие за распознавание его уникального сигнала. Ты перестанешь физически чувствовать его отсутствие. Но твоя собственная метка может... болеть. Не сильно, просто ныть. Рэйвен взял контейнер. Таблетки были холодными. — Спасибо. — Удачи, Рэйвен Хоукинс, — сказала Селена, и в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то, что могло быть пониманием. — Семья – наша самая сложная биология.

***

Машина Сорена, темный, неброский внедорожник с тонированными стеклами, ждала у служебного выхода. Рэйвен скользнул внутрь, и мир снова сменился – теперь на пахнущий кожей и дорогим деревом кокон, где царила тишина. Он прижал висок к холодному стеклу, глядя, как серый Лондон плывет мимо. В кармане его пальто лежали три серебристые таблетки, тяжелые, как гири. Его кулачки сжались, будто хрупкие птичьи кости, побелевшие в темноте салона. В последний раз он был в конкретно этой машине в десять лет. Тогда за рулем сидел Феликс, рядом Кайя и Вивьен, а за темным стеклом раздельного салона, впереди, мерцали огни катафалка. Тел там не было, все это знали. Сразу прах, так и не сказать чей. От машины пахло тогда не кожей, а холодными цветами и порохом прощания, а тишина в салоне была такой густой, что в ней тонули даже его детские рыдания. В его голове, уже затуманенной стрессом и бессонницей, пронеслась абсурдная мысль: «Что, если он прав? Что если в родительских архивах и правда есть что-то... а я просто не хочу этого видеть? Причина смерти ведь действительно спрятана. Даже от самых близких.» Но следом приходило воспоминание о том взгляде – голодном, бесчеловечном, устремленном со страницы энциклопедии на него. Нет. Это была не правда. Это была болезнь. Он закрыл глаза. Скоро он будет в своём... родовом гнезде. Особняк, где он провёл детство, теперь принадлежал Сорену, но, по факту, там сейчас жили и родители их отца, и их тётя Аманда. А ещё Морана – самая младшая их сестра. Скоро и его девочки будут в безопасности. А он... он проглотит первую таблетку и начнет отсчет этих двух недель. Двух недель передышки, купленной ценой отречения от самой основы своей связи. А где-то в их общем доме в двух шагах от Риджентс-Парка, Эхо Норфолк, возможно, в этот самый момент отрывал взгляд от экрана с архивами Хоукинсов, чтобы прислушаться к непривычной тишине. Или, может быть, листал дальше, в поисках новых сплетен современников о Хоукинсах, чьи изображения что-то шевелили в темных глубинах его сознания – сознания историка, ставшего тюремщиком, мужа, ставшего угрозой, и альфы, который забыл, что значит быть человеком. Сорен, наливая себе в опустевшем кабинете уже не виски, а крепкий кофе, смотрел на экран, где под фото улыбающейся Аннабелль Шоу горела надпись: «Местонахождение: неизвестно. Последний след: частная клиника «Валгалла», Цюрих, 2036. Диагноз: острая психологическая травма, рекомендовано наблюдение». Он улыбнулся беззвучно, оскалив зубы. — Ну здравствуй, Аннабелль, — прошептал он. — Теперь поговорим.