Биастофилия: Формула фатальной связи

Черный лакированный остов «Gnosys», замерший у портала клиники Æthelred, казался не автомобилем, а глубокой трещиной в самой реальности. Октябрьское небо, только что разродившееся коротким дождем, отражалось в его капоте рваными клочьями туч. Воздух, пропитанный стерильным покоем дорогих палат, был настолько густ, что, казалось, его можно было резать скальпелем. Первым в этот влажный полумрак ступил Калеб. Его фигура, затянутая в графитовое пальто, излучала ту самую невозмутимую мощь, которая заставляла окружающих невольно понижать голос. В его руках, обтянутых тонкой кожей перчаток, покоился алюминиевый кокон для Сорена – холодный триумф высоких технологий над хрупкостью жизни. Лицо его было безупречным фасадом, за которым химия антипсихотиков надежно укрывала пепелище внутренних демонов. За ним, словно сошедший с подмостков трагедии в театре, возник Итан. Длинное кожаное пальто, антрацитовое и хищное, мягко шуршало при каждом шаге, скрывая под собой винный бархат комбинезона. Бледность его лица, подчеркнутая алым росчерком губ, граничила с прозрачностью старинного фарфора. Тонкие, вытянутые к вискам очки скрывали глаза, превращая лик омеги в непроницаемую маску. Он опирался на трость с серебряным набалдашником в виде змеи; металлическое постукивание по мокрому граниту отмеряло секунды его триумфального и горького шествия. У машины их ждали старшие Хоукинсы. Мэри, воплощение аристократического радушия, и Кристиан, чьё присутствие всегда напоминало о незыблемости семейных устоев. — Наконец-то, — голос Мэри прозвучал как перезвон дорогого хрусталя. Она сделала изящное движение навстречу, словно приглашая Итана в круг фамильного тепла. — Поздравляю, дорогой. Это поистине благословение. Маленький Сорен – идеальное продолжение рода. Итан замер. Он не ответил на жест, лишь едва заметно склонил голову, отчего змея на трости блеснула под скупым солнцем. Он медленно перевел невидимый взгляд на Калеба, который в этот момент фиксировал люльку на заднем сиденье. — Благословение, — повторил Итан, и его голос, тихий и мелодичный, окутал присутствующих шлейфом изысканной печали. — Безусловно. Созидание всегда требует... определенного самоотречения. Знаете, Мэри, в эти дни я открыл для себя удивительную красоту аскезы. Есть некое высшее, почти поэтическое изящество в том, чтобы созерцать... никого, когда мир вокруг рушится. Калеб замер, его пальцы на застежке люльки на мгновение сжались слишком сильно. Он понял – каждое слово было отравленной стрелой, пущенной в него одного. — Мой путь к этому моменту был отмечен удивительной... дистанцией, — продолжал Итан, обращаясь к Мэри, но не сводя скрытого очками взора с затылка Калеба. — Калеб проявил истинно стоическую мудрость. Он позволил мне познать всю полноту этого опыта в кристальной чистоте уединения. Редкий дар – уметь не мешать чужому восхождению на Голгофу, предпочитая роль безмолвного стража по ту сторону завесы. Это было... архитектурно безупречно. Наблюдать за процессом издалека, чтобы не нарушить симметрию страдания своим присутствием. Мэри улыбнулась, приняв эти слова за витиеватый комплимент выдержке своего сына. Она не почувствовала яда, сокрытого в метафорах. — Ты всегда был склонен к философии, Итан. Действительно артист. — снисходительно заметил Кристиан. — Но теперь ты дома, и всё это в прошлом. — О, разумеется, — Итан грациозно коснулся кончиками пальцев края люльки, мимоходом задев холодную ладонь Калеба. — Прошлое – это лишь черновик. Но некоторые страницы написаны настолько... неизгладимыми чернилами, что даже самый лучший ластик их не возьмет. Он повернулся к Калебу, и хотя глаза были скрыты, альфа почувствовал, как этот взгляд прожигает его насквозь. — Помоги мне сесть, дорогой. После такой впечатляющей демонстрации твоей приверженности... внешним границам, мне не терпится ощутить, насколько уютным окажется наше общее пространство. Если, конечно, ты не решишь, что и в машине нам лучше находиться в разных отсеках. Калеб молча подал руку. Он чувствовал дрожь пальцев Итана и ту ледяную ярость, которую не смог бы погасить ни один антипсихотик в мире. Салон встретил их тишиной, поглощающей звуки города, и запахом свежевыделанной кожи. Пока старшие Хоукинсы рассаживались во втором автомобиле кортежа, Калеб медленно опустился на заднее сиденье рядом с Итаном. Пространство между ними, обычно заполненное электричеством влечения, теперь казалось выжженной полосой. Калеб медлил. Он чувствовал, как действие препарата превращает его собственные мысли в тяжелые ртутные капли. Ему стоило огромных усилий преодолеть этот химический барьер, чтобы просто протянуть руку. Его пальцы, всё еще облаченные в тонкую кожу перчаток, осторожно накрыли тонкое, кривоватое, почти прозрачное запястье Итана, покоившееся на винном бархате колена. Итан не вздрогнул. Он лишь замер, глядя прямо перед собой, словно рука мужа была случайным опавшим листом. — Поговори со мной сегодня ночью, — прошептал Калеб. Его голос, обычно глубокий и властный, сейчас звучал надорванно, лишенный всякого резонанса. — Без свидетелей. Без этой... высокосветской драмы, пожалуйста. Итан медленно повернул голову. За темными стеклами очков его взгляд был нечитаем, но уголок губ дрогнул в печальной, почти сочувственной усмешке. Он слишком хорошо знал своего альфу. Он знал вкус его тьмы и цену его контроля. И хотя обида всё еще жгла горло сухим комом, интуиция – обостренная, почти животная после родов – уловила в Калебе ту же мертвенную пустоту, что исходит от человека, принявшего яд ради спасения другого. — Ночь – это время откровений, не так ли? — Итан ответил таким же тихим шепотом. Его гнев начал медленно переплавляться в горькое понимание. — Когда маски снимаются вместе с одеждой и всё такое... Вместо того чтобы отдернуть руку, Итан накрыл ладонь Калеба своей, слегка сжав её в знак перемирия. Другой рукой он осторожно откинул край кружевного одеяльца, обнажая спящее личико Сорена. Младенец был копией Калеба – те же волевые линии бровей, та же торжественная складка губ, даже в бессознательном состоянии сна. Лишь волосы его чуть темнее. — Посмотри на него, — мягко произнес Итан, и театральный пафос окончательно покинул его голос. — Я не буду делать поспешных выводов. И не буду ненавидеть тебя за то, что ты, возможно, считал актом милосердия. Но ночью... — Итан чуть сильнее сжал запястье Калеба, — ...ты расскажешь мне подробнее, возможно, я ошибаюсь. Калеб лишь едва заметно кивнул, ухмыляясь. Машина плавно тронулась, унося их прочь от клиники в сторону особняка, где за тяжелыми дверями особняка их ждала долгая тьма и правда, которую больше невозможно было скрывать.

***

Бальный зал особняка на Монтегю-сквер напоминал растревоженный улей, запертый в декорациях готического собора. Высокие своды поглощали гул сотен голосов, превращая его в нестройный, давящий на перепонки гул. Тяжелые люстры из черненого хрусталя мелко подрагивали от вибрации шагов; свет тысяч свечей преломлялся в бесконечных бокалах с шампанским, заставляя воздух казаться золотистым и взвешенным, как в старом масле на холсте. Для Gnosys Industries это не было просто семейным праздником. Это было явление наследника престола. В каждом углу – от дальних ниш с мраморными гаргульями до центрального пространства, залитого синеватым светом – обсуждали не столько здоровье младенца, сколько котировки акций, которые неизменно поползут вверх после официального объявления о рождении будущего СЕО. Итан стоял у колоссального камина, высеченного из темного гранита. В своем антрацитовом кожаном пальто, которое он так и не соизволил снять, он выглядел чужеродным элементом – изящным черным лебедем, затесавшимся в стаю сытых коршунов. Его окружало плотное кольцо мужчин: цвет правления, элита логистики и права. Они теснили его, создавая иллюзию близости, на которую не имели права. — Ну, господа, взгляните на это чудо, — пробасил Ричард, чья массивная фигура в безупречном костюме-тройке доминировала в кругу. Он держал в руке пузатый бокал с коньяком, аромат которого мешался с запахом его дорогого табака. — Хоукинс всегда умел выбирать лучшее оборудование. Но этот... инструмент превзошел все ожидания. Ричард со смешком, имитирующим дружеское панибратство, опустил тяжелую ладонь на плечо Итана. Тот лишь едва заметно качнулся, сохраняя на лице маску вежливой отстраненности. — Инструмент – это мягко сказано, Рич, — вклинился Дэймон, молодой наследник империи партнерских фондов. В его взгляде, скользившем по узким бедрам Итана под распахнутым пальто, читалась нескрываемая, липкая похоть, смешанная с презрением. — После такого крупного плода, как маленький Сорен, обычно требуется серьезный техосмотр. Скажи нам, Итан, босс распорядился сделать тебе «экстра-стежок»? Знаешь, чтобы всё вернулось к заводским настройкам? Дэймон обвел круг сообщническим взглядом, и по залу прокатилась волна грубого, мужского хохота. — Моя омега после вторых родов стала напоминать тоннель под Ла-Маншем, — продолжал Дэймон, раззадоренный вниманием. — Сквозняки такие, что без фонаря не заберешься. Приходится использовать обходные пути, если понимаете, о чем я. — он похабно подмигнул. Итан медленно поднял взгляд. За темными стеклами очков не было видно его глаз, но вся его поза внезапно переменилась. Он не сжался. Напротив, он выпрямился, и в его движениях проступила та самая сценическая магия, которая заставляла стадионы затихать. Он коснулся набалдашника своей трости и позволил себе слабую, почти нежную улыбку. — Сэр, — голос Итана, низкий и бархатистый, легко прорезал шум. — Какая детальная и... трагическая исповедь. Необязательно использовать метафоры для «анального секса», если уже говоришь полную похабщину. Должно быть, это колоссальное испытание для эго альфы — обладать столь скромным... достоянием, что даже лоно вашей собственной супруги кажется вам бездонной пустотой. Возможно, дело не в тоннеле, а в том, что ваш поезд слишком мал, чтобы коснуться стенок? Смех оборвался мгновенно, словно у радиоприемника выдернули шнур. Ричард поперхнулся коньяком. Дэймон замер, его лицо медленно налилось густым, нездоровым багрянцем. — Бля! Вот ты даёшь! Ты хоть знаешь, кто я тако-... И прежде чем оскорбление успело перерасти в открытый конфликт, сквозь толпу, не касаясь никого плечом, прошел Сидни Монро. Его присутствие подействовало на собравшихся как ледяной душ. Он остановился рядом с Итаном, заложив руки за спину. — Поразительно, — произнес Сидни. Его голос был негромким, но в нем слышался лязг металла. — Насколько быстро люди забывают о субординации, стоит им выпить пару бокалов за чужой счет. Он посмотрел прямо в глаза Ричарду, затем перевел взгляд на Дэймона. — Мистер Хоукинс – не только супруг главы корпорации. Он – гений, чьи партитуры изучают в консерваториях, пока вы изучаете меню в стриптиз-клубах. Сидни сделал паузу, позволяя тяжести своих слов осесть в головах присутствующих. — Мистер Хоукинс ценит лояльность, но он презирает вульгарность. И если кто-то из вас полагает, что рождение наследника дает вам право на фамильярность с его... сердцем, — Сидни едва заметно кивнул в сторону Итана, — то вы глубоко заблуждаетесь. Завтрашний отчет по аудиту, Дэймон, будет проверять лично мой отдел. Советую подготовиться. Воздух в зале, казалось, вымерз. Дэймон сглотнул, не в силах вымолвить ни слова. Ричард поспешно отошел к столу, делая вид, что крайне заинтересован закусками. Итан посмотрел на Сидни. На мгновение за его маской «драматического артиста» проглянула искренняя, детская растерянность. — Спасибо, Мистер Монро... но, пожалуйста, не нужно этих церемоний и «Мистер Хоукинс»... Просто Итан будет лучше. — Как скажете, сэр, — ответил Сид, сохраняя ту самую дистанцию, которая отделяет доверенное лицо от простого служащего. Калеб подошел к ним через минуту. Он выглядел как человек, вышедший из долгой тени – спокойный, пугающе собранный, с едва уловимым запахом лекарств, который перебивал аромат его одеколона. Он не спросил, что произошло. Ему не нужно было спрашивать. Он видел спины уходящих «советников» и бледность Дэймона. Калеб коротко, почти незаметно кивнул Сидни. Это был жест абсолютного доверия: «Ты всё сделал правильно, спасибо». — Вечер затягивается, — произнес Калеб, глядя на Итана. В его взгляде, несмотря на действие препаратов, промелькнула искра чего-то первобытного и собственнического. — Пора показать им Сорена. Пусть увидят, ради кого они сегодня так старательно изображают преданность. Он жестом подозвал няню, и в центр зала, под прицелы сотен оценивающих глаз, стали выносить маленькое существо, которое когда-нибудь возглавит всё это великолепие. Толпа замерла в благоговейном восторге, а Калеб, взяв Итана за локоть, незаметно сжал его запястье. Когда маленького Сорена вынесли в центр зала, толпа колыхнулась, словно единый живой организм. Это не было просто умиление; это был акт коллективного поклонения новому идолу корпоративной империи. Сотни людей – от седовласых акционеров до амбициозных менеджеров – жаждали хотя бы мельком увидеть черты будущего СЕО, запечатленные в младенческом лице. Воздух наполнился восторженным шепотом и звоном хрусталя, поднятого за здравие наследника. Итан, стоя чуть в стороне, наблюдал за этим безумием с долей меланхоличного отчуждения. Он всё еще опирался на свою трость, чувствуя, как тяжесть собственного тела всё еще кажется ему чужой. Внезапно из толпы выделился человек, чьё появление заставило Итана невольно выпрямиться. Это был Лиам Монро. Омега Сидни выглядел как ожившее полотно эпохи Регентства: каскад светлых кудрей, безупречная осанка и выражение лица, в котором благородная консервативность сочеталась с мягкой, почти ангельской безмятежностью. Сложно было поверить, что этот человек прошел через горнило шести родов. Они общались в сети месяцами, делясь страхами и советами, но вживую встретились впервые. — Итан, — Лиам подошел вплотную, и от него пахло лавандой и чем-то неуловимо домашним. Он протянул руки и мягко коснулся ладоней Итана. — В жизни ты еще более... очарователен. Эта бледность тебе идет, она придает тебе вид падшего серафима. — Лиам, — Итан позволил себе искреннюю улыбку. — А ты выглядишь так, будто никогда не ступал в операционную, не говоря уже о шести детях. Как тебе удается сохранять этот вид «святой невинности»? Они отошли в глубокую нишу за одной из мраморных колонн, подальше от глаз любопытных родственников, и их тон мгновенно сменился с официально-светского на пугающе прямой. — Послушай, — Лиам понизил голос, и в его глазах блеснул озорной, почти кощунственный огонек. — Как всё прошло на самом деле? У тебя ведь аллергия на эпидуралку? — На анестезию в целом... О, это было упоительно, — Итан горько усмехнулся, поглаживая набалдашник трости. — Если под «упоительным» мы понимаем ощущение, будто тебя разрывает пополам изнутри, а ты не можешь даже вскрикнуть, потому что во рту марля. Но знаешь, что было самым страшным? Мой сосед по палате. Бедняга... в первую же ночь после родов он... ну, понимаешь. Не дошёл до ванной. Я до сих пор слышу этот запах в своих кошмарах. Лиам ничуть не смутился. Напротив, он понимающе кивнул, поправляя выбившуюся светлую прядь с грацией истинного аристократа. — Милый, это классика. Мужская физиология при таких нагрузках – это злая шутка природы. Мышцы тазового дна превращаются в кисель, а давление плода делает всё остальное. С омегами-мужчинами это случается почти с каждым вторым, просто об этом не принято писать в глянцевых журналах для родителей. — Я был в ужасе, что со мной случится то же самое, — признался Итан, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Я бы никогда себе этого не простил. Но мне как-то повезло. Лиам наклонился к самому уху Итана, и его шепот был полон векового опыта. — Это не везение, Итан. Я по секрету скажу: перед каждыми родами и три дня после я просто не ем. Вообще. Только святая вода и немного глюкозы внутривенно. Это единственный способ сохранить достоинство и не превратить родильную палату в скотный двор. А ты тоже, наверняка, просто нихрена не ел, как обычно. Итан широко раскрыл глаза, пораженный этой простой и жестокой истиной. — Ты серьезно? Три дня? — Шесть детей, Итан. Шесть. И ни одного «инцидента», — Лиам победоносно улыбнулся. — Сидни до сих пор думает, что я порхаю, как бабочка, даже в потугах. Пусть так и думает. Мужчинам-альфам не стоит знать, как именно работает эта мясорубка изнутри. Если бы они слышали нас сейчас, они бы, наверное, выпороли нас обоих за такие разговоры в бальном зале. — О, Калеб бы точно пришел в ярость, — Итан хихикнул, прикрывая рот ладонью. — Он думает, мы обсуждаем выбор колыбели или благотворительные фонды. Они стояли в тени колонны – два самых элегантных омеги высшего общества, воплощение красоты и хрупкости, – и продолжали в деталях обсуждать самые грязные, интимные и тяжелые подробности физиологии, скрытые за блеском бриллиантов и шелком костюмов. Лиам, чуть покачивая бокалом, в котором искрилось шампанское, придвинулся к Итану почти вплотную. Его ангельское лицо оставалось невозмутимым, но слова... слова были пропитаны тяжелой, интимной правдой. — Раз уж мы заговорили о «грязной» стороне, — выдохнул Лиам, — как Калеб ведет себя в постели после... ну, ты понимаешь. Сцепка. Он часто настаивает? Итан почувствовал, как к щекам приливает жар, несмотря на всю его сценическую выучку. Он невольно прикусил губу, коснувшись зубами холодного металла кольца в нижней губе. — У меня... — Итан запнулся, глядя на свои бледные пальцы на набалдашнике трости. — У меня это было всего дважды в жизни. Когда я был беременен близнцами, я писал тогда в чат, помнишь? И... зачатие Сорена. Калеб очень осторожен. Ну, именно в этом... Лиам издал короткий, горький смешок, который утонул в гуле зала. — Повезло тебе. Сидни... он считает это высшим проявлением обладания. Почти каждую неделю. Итан, это адски больно. Словно тебя пытаются перекроить изнутри, расширить до пределов, которые природа не предусматривала. Альфы совершенно не понимают, что за этим «триумфом» скрывается обычное человеческое страдание. Итан неловко куснул проколотую губу снова, и на его лице проступила та самая драматическая маска «обиженного артиста», хотя в глубине души он почувствовал странный, пугающий укол любопытства. — Они все садисты, Лиам, — прошептал Итан, театрально закатывая глаза, стараясь скрыть за иронией свое смущение. — Просто одни это скрывают под маской заботы, а другие – как твой Сидни – предпочитают... прямое воздействие. Безнадежные, порочные садисты. Он не успел договорить. Воздух за его спиной внезапно стал холодным и густым, как перед ударом молнии. Лиам мгновенно выпрямился, его взгляд из заговорщицкого превратился в покорно-испуганный. Сидни Монро возник из ниоткуда. Его лицо было бледным и абсолютно непроницаемым, но в глазах горел тот самый огонь, который предвещал не дискуссию, а исполнение приговора. Он не сказал ни слова, лишь положил ладонь на затылок Лиама – властным, собственническим жестом, заставляя того чуть наклонить голову. — Лиам, — голос Сидни был тихим, ровным и пугающе отчетливым. — Мне кажется, ты забыл, что этот зал не предназначен для обсуждения анатомических подробностей нашей... спальни. Твой голос был слишком отчетлив в этом углу. Лиам побледнел, его пальцы на бокале дрогнули. — Сид... мы просто... — Пойдем, — оборвал его Монро, и в этом коротком слове слышался лязг кандалов. — Нам нужно посетить ванную комнату. Твой язык явно нуждается в уроке светской сдержанности. Скажи спасибо, дорогой, что я решил провести этот урок в приватной обстановке, а не прямо здесь, перед лицом всех акционеров. Сидни коротко, подчеркнуто вежливо кивнул Итану, чьё лицо застыло в немом ужасе и смущении, и повёл Лиама прочь. Итан видел, как напряжена спина Лиама, как тот покорно следует за своим альфой, зная, что за дверями ванной комнаты его ждет не секс и не страсть, а сухая, дисциплинарная порка за «несветские разговоры». Публичного позора удалось избежать, но цена за это будет выплачена звонкими ударами по коже. Итан остался один. Его сердце колотилось где-то в горле. Сцена, свидетелем которой он стал, оставила во рту горький привкус страха, но внизу живота, вопреки логике и здравому смыслу, начало зарождаться странное, тяжелое возбуждение. Вид тотального подчинения Лиама и ледяной власти Сидни подействовал на него как запретный стимулятор. Опираясь на трость, он двинулся сквозь толпу, почти не видя лиц. Ему нужен был Калеб. Ему нужно было найти своего альфу, который сейчас, вероятно, всё еще боролся с действием антипсихотиков. Он нашел его в библиотеке, подальше от шума. Калеб стоял у окна, глядя на ночной сад. Услышав стук трости, он не обернулся, но его плечи напряглись. — Гости уходят? — спросил Калеб, его голос был глухим. Итан подошел сзади, его дыхание было сбитым. Он не стал играть роль. Он просто прижался лбом к широкой спине альфы, чувствуя исходящий от него жар. — Сидни увёл Лиама в ванную... — выдохнул Итан. — За то, что мы говорили о... сцепке. Калеб медленно повернулся. Его взгляд, всё еще немного затуманенный препаратами, встретился с расширенными зрачками Итана. Он увидел в них не только обиду за роды в одиночестве, но и это новое, лихорадочное возбуждение. — Ты дрожишь, котенок, — Калеб обхватил его лицо ладонями. — Ты напуган или тебе... интересно? Итан лишь прикрыл глаза, чувствуя, как его губы, израненные пирсингом и зубами, тянутся к ладони мужа. Ночь на Монтегю-сквер обещала стать долгой, и на этот раз коридор не станет преградой между ними. Калеб медленно скользнул ладонями с лица Итана на его затылок, пальцы в тонких перчатках запутались в черных прядях, чуть натягивая их и заставляя омегу запрокинуть голову. Его взгляд, обычно стальной и непроницаемый, сейчас потеплел, наполнившись какой-то почти приторной, обволакивающей нежностью. — Маленький мой... — прошептал Калеб, переходя на тот интимный, сюсюкающий тон, который он позволял себе только за закрытыми дверями. — Ты так раскраснелся. Совсем извелся среди этих грубых людей, да? Хочешь, мы ненадолго оставим их? Уединимся в моем кабинете, всего на десять минут, пока Сидни... занят воспитанием своего омеги. Нас даже не хватятся. Итан прерывисто выдохнул, его пальцы судорожно сжали серебряный набалдашник трости. — Калеб... — он горько, почти жалобно усмехнулся, глядя на мужа снизу вверх. — Ты издеваешься? Посмотри на меня. Я едва стою на ногах. У меня там... Бладвуд наложил столько швов, что я чувствую себя штопаной куклой. Ты хочешь уединиться, когда я даже сесть без боли не могу? Калеб издал низкий, вибрирующий звук, похожий на мурлыканье крупного хищника. Он наклонился к самому уху Итана, опаляя кожу горячим дыханием, от которого по спине омеги пробежала волна крупной дрожи. — Котенок, ты меня совсем за изверга считаешь? Я не трону твои швы, обещаю. Хотя, хотел бы... Но ведь у моего мальчика есть не только это... У тебя есть чудесный, капризный ротик, который всю неделю простаивал без дела, пока ты кусал марлю, а теперь сплетничает о сцепках... Итан замер, его зрачки расширились, заполняя радужку. Смущение и возбуждение смешались в опасный коктейль. — Ты не представляешь, чего мне стоило сидеть в том коридоре, — продолжал Калеб, и его голос внезапно стал серьезным, почти лихорадочным. — Таблетки едва справлялись. Я закрывал глаза и видел твое лицо там, в гардеробной... и в дверях палаты. Эту агонию в твоих глазках, этот первобытный ужас, когда тебя увозили. Эта картинка... твоя полная беззащитность и боль... она преследовала меня каждую секунду в роддоме. Она жгла меня изнутри, Итан. Он чуть сильнее сжал затылок омеги, заставляя его посмотреть на себя. — Я ушёл в коридор, потому что если бы я остался и увидел, как ты кричишь... я бы не выдержал. Это больное влечение, которое сводит меня с ума... Я бы и врачей не постеснялся. Сейчас мне нужно... мне нужно почувствовать, что ты снова принадлежишь мне. Вкусить твою покорность, прежде чем мы вернемся к гостям. Ну же, Итан. Сделай это для своего хозяина. Итан почувствовал, как во рту пересохло. Пирсинг в губе чуть звякнул о зубы. Он вспомнил Лиама, покорно идущего за Сидни, и понял, что не хочет быть другим. Он хотел этого подчинения, этой тихой расплаты за часы одиночества. Не тотального контроля, не навсегда, но именно сейчас... — Десять минут, — выдохнул Итан, прикрывая глаза. — Но ты сам объяснишь гостям, почему мы пропали. Калеб удовлетворённо улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли лекарственной апатии – только чистый, незамутненный триумф обладания. Он подхватил Итана под локоть, помогая ему опираться на трость, и повёл его к потайной двери за книжным стеллажом. Тяжелая дубовая дверь кабинета отсекла гул празднества, погрузив их в мир запахов дорогого табака, старой кожи и застоявшейся тишины. Калеб не стал включать основной свет, ограничившись лишь тусклым сиянием настольной лампы из зеленого стекла, которая бросала на его лицо глубокие, почти зловещие тени. Он усадил Итана на край массивного стола из мореного дуба. Омега тихо охнул, когда его бедра коснулись твердой поверхности; он выглядел невыразимо хрупким в своем винном бархате, сжимающим трость как единственный оплот реальности. Калеб встал между его коленей, возвышаясь над ним, как гранитный утес. Его руки в кожаных перчатках медленно расстегнули пояс пальто Итана, обнажая татуированную шею с пульсирующей жилкой. — Опустись, Итан, — голос Калеба был лишен прежней сюсюкающей мягкости. Теперь это был голос Доминанта, который Итан не слышал уже пару месяцев. — На колени. Осторожно. Превозмогая тянущую боль внизу живота и дрожь в неслушающихся ногах, Итан сполз со стола. Трость с тихим стуком упала на ковер. Он опустился на колени у ног Калеба, чувствуя себя маленьким и совершенно раздавленным этой внезапной переменой атмосферы. — Да, сэр, — прошептал он, глядя в пол. Калеб освободил себя из-под брюк, и Итан на мгновение замер, пораженный контрастом между своей недавней агонией в роддоме и этой подавляющей, грубой мужской силой, которая теперь требовала своего. — Ты слишком долго был вне досягаемости, — Калеб запустил пальцы в волосы Итана, заставляя его поднять голову. Взгляд альфы был строгим, почти холодным. — И, кажется, твое тело решило, что раз оно произвело на свет наследника, то может забыть о своих прямых обязанностях, не так ли? Когда Итан попытался взять его в рот, движения его были неуверенными, почти робкими. Он невольно задел Калеба зубами, и в ту же секунду пальцы на его затылке сжались до боли. — Нет, Итан. Это недопустимо, — Калеб издал низкий, предупреждающий рык. — Ты ведешь себя как неопытный мальчишка из подворотни. Ты пренебрегаешь техникой. Меня не устраивает, что тебя нужно учить этому заново после каждого перерыва. Он заставил Итана отстраниться лишь на дюйм, чтобы заглянуть ему в глаза, полные слез и щенячьего обожания. — Расслабь горло. Полностью. Если ты будешь лениться и делать это «поверхностно», я найду способ напоминать тебе об этом уроке каждый день. Тебе следовало бы практиковаться чаще, котенок. Твой рот принадлежит мне так же, как и всё остальное. Повтори. — Мой рот... принадлежит вам, сэр, — выдохнул рвано Итан, и в его голосе смешались унижение и экстаз. — Так же, как и... — ...всё остальное? — Заново. — Мой рот принадлежит вам так же, как и всё остальное, сэр... — Тогда докажи это. Глубже. Калеб начал медленно, методично направлять его голову, подавляя естественный рвотный рефлекс Итана своей властной рукой. Он не давал ему передышки, заставляя мышцы горла Итана растягиваться, принимая тяжесть и ритм. Это не было актом любви в привычном понимании; это была реставрация власти, восстановление иерархии, которую пошатнули боль и инстинкты родов. Итан задыхался, его глаза слезились, макияж чуть потёк, а пальцы судорожно скребли ковер, но он не смел отстраниться. Глухие звуки, вырывавшиеся из его груди, тонули в складках дорогой ткани брюк Калеба. Альфа сверху смотрел на него с жестким удовлетворением, порой мягко ругая за малейшее напряжение челюсти, заставляя доводить каждое движение до того самого совершенства, которое он требовал во всём. Калеб не ослабил хватку на затылке, когда почувствовал, как тело омеги напряглось в финальном спазме. Итан, задыхаясь, начал судорожно хлопать ладонями по крепким бедрам альфы, пытаясь найти хоть какую-то опору или знак пощады. Его горло горело, рвотный рефлекс бился в висках пульсирующей болью, но рука Калеба оставалась непоколебимой, как тиски. — Проглоти, Итан, — скомандовал он, и в этом тихом голосе не было места для возражений. — Не смей переводить мой продукт. Всё до последней капли. Он дождался характерного движения кадыка, прежде чем окончательно разжать пальцы. Итан повалился вперед, уткнувшись лбом в колено мужа, содрогаясь в беззвучном кашле. Его макияж окончательно сдался: тонкие черные дорожки туши перечеркнули прозрачную кожу щек. Калеб молча поправил одежду. Он не бросился поднимать Итана и не осыпал его поцелуями. Вместо этого он взял со стола чистую шелковую салфетку, смочил её водой из графина и, приподняв лицо омеги за подбородок, начал методично стирать подтеки косметики. Его движения были точными и холодными, как у реставратора, работающего с испорченным полотном. — Твоя техника оставляет желать лучшего, — сухо заметил Калеб, игнорируя преданный, влажный блеск в глазах Итана. — Ты был медлительным, отвлекался на боль. Роды – не оправдание для того, чтобы становиться бесполезным. Итан, всё еще стоя на коленях, почувствовал, как в паху пульсирует тяжелое, невыносимое возбуждение. Его собственная плоть, скованная винным бархатом комбинезона, требовала разрядки, отзываясь на перенесенное унижение острой нуждой. — Сэр... — Итан судорожно выдохнул, потираясь бедром о бедро. — Пожалуйста. Я... я тоже хочу. Я на пределе. Калеб на мгновение замер. На его губах промелькнула тень той самой зловещей ухмылки, которую Итан видел в отражении лампы. — Хочешь кончить? После того, как едва не загрыз своего альфу зубами и заставил меня ждать? — Калеб протянул руку к полке и взял тяжелый металлический баллончик с ледяным освежителем воздуха, который обычно использовался для нейтрализации запаха табака. — Расстегнись, — коротко бросил он. Итан, решив, что это начало какой-то новой, изощренной ласки, дрожащими пальцами опустил молнию комбинезона. Калеб резко оттянул край белья и направил струю ледяного газа прямо на разгоряченную, пульсирующую плоть омеги. Итан вскрикнул, выгибаясь дугой. Ощущение было таким, словно в пах плеснули жидким азотом. Обжигающий холод мгновенно вытравил всё возбуждение, превращая кровь в лед. Эрекция исчезла за секунду, сменившись тупой, ноющей болью от резкого сужения сосудов. — Теперь твое тело соответствует твоему поведению: оно холодное и послушное, — Калеб небрежно бросил баллончик на стол. — На сегодня с тебя хватит удовольствий. Ты не заслужил награды, Итан. Ты заслужил только напоминание о том, кто здесь устанавливает правила. Он поднял трость с пола и протянул её омеге, который всё еще дрожал от шока. — Вставай. Приведи себя в порядок. Мы возвращаемся в зал. Улыбайся так, будто ты только что получил благословение небес, а не в глотку. Он поднялся, опираясь на трость, его ноги всё еще подкашивались, а внизу живота было пусто и горько. Но, глядя на широкую спину Калеба, выходящего из кабинета, он чувствовал странное, извращенное облегчение. Иерархия была восстановлена. Он снова был всего лишь инструментом в руках своего создателя. Итан стоял у стола, опираясь на него ладонями и переводя дыхание, пока ледяной ожог в паху медленно сменялся покалывающим онемением. Он смотрел на закрытую дверь, за которой скрылся Калеб, и вдруг его плечи дрогнули в беззвучном смехе. Осознание ударило его не сразу, но когда оно пришло, оно было слаще любого оргазма. Калеб не вышел из роли. Он не обнял его, не начал извиняться, не превратился в того нежного, обеспокоенного альфу, который последние месяцы сдувал с него пылинки. Тот факт, что Калеб не стал его хвалить и успокаивать, а напротив – наказал ледяным холодом и сухой критикой, был верным признаком: охота только началась. Калеб был голоден, и этот голод не утолить десятиминутной сценой у стола. — Ах ты... старый психопат, — прошептал Итан, облизывая губы, на которых всё ещё оставался горьковато-соленый вкус. В его глазах вспыхнул опасный, почти безумный огонек. Если Калеб хочет игры в дисциплину, если он намерен держать его на коротком поводке всё время, пока в доме гости, то Итан обязан сделать этот поводок невыносимо натянутым. Он быстро, прислушиваясь к звукам за дверью, достал из потайного кармана пальто свой смартфон. У него было всего пара минут, прежде чем его отсутствие станет подозрительным. Итан подошел к массивному кожаному креслу Калеба – трону хозяина этого кабинета. Он сбросил пальто на пол, оставшись в бархатном комбинезоне, и расстегнул его до самой талии, позволяя ткани сползти вниз, обнажая спину и округлость бедер. Он не стал раздеваться полностью – недосказанность всегда возбуждала Калеба сильнее. Он наклонился над креслом, упираясь локтями в кожаные подлокотники, выгибая поясницу так сильно, что швы снизу отозвались предупреждающим покалыванием. Но сейчас это было неважно. В зеркальном отражении шкафа он видел, как винный бархат облегает его формы. Итан завел одну руку назад, пропуская её между ног, и плотно прикрыл ладонью всё, что могло бы выдать в нём уязвимого омегу. Он оставил на виду лишь мягкий, натянутый полукруг ягодиц и беззащитный прогиб позвоночника.

Щелчок затвора.

Фото получилось кинематографичным: в зеленоватом свете лампы кожа Итана казалась мраморной, а поза – предельно развратной и одновременно покорной. Он быстро набрал сообщение, прикрепляя снимок: «сэр, вы сказали, что мой рот принадлежит вам. но я боюсь, что остальное тело начинает бунтовать от холода. может, по возвращении вы найдете способ его согреть? обещаю... в этот раз я не буду касаться вас зубами. наверное» Нажав «отправить», Итан быстро привел одежду в порядок, подхватил трость и, бросив последний взгляд на экран, увидел статус «Доставлено». Когда он вышел в бальный зал, Калеб стоял в окружении совета директоров. Итан увидел, как рука альфы скользнула в карман пиджака, как он достал телефон и лишь на секунду бросил взгляд на экран. Челюсть Калеба едва заметно дернулась, а пальцы, держащие бокал с виски, побелели от напряжения. Он не поднял глаз на Итана, но тот почувствовал, как по залу прошла невидимая волна тяжелой, подавляющей энергии. Ничего необъяснимого, Калеб просто неосознанно выпустил кучу феромонов. Кто-то из гостей даже нос прикрыл. Итан подошел к няне, бережно взял спящего Сорена на руки и, проходя мимо мужа к лестнице, ведущей в детское крыло, прошептал так, чтобы слышал только он: — Дети скоро уснут, Калеб. Покормлю их – и я весь твой. Надеюсь, вы подготовили... программу обучения. Проводите гостей, пожалуйста... Калеб лишь сделал глоток виски, глядя перед собой ледяным взглядом, но Итан видел, как пульсирует жилка на его шее. Сорен что-то булькнул.