Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, 2038 год.

Две недели тишины. Две недели, в течение которых мой доступ к банковским счетам Хоукинсов остается в подвешенном состоянии из-за бюрократических проволочек, которые, я уверен, инициировал этот выскочка Сорен. Рэйвен – мой законный омега, мой объект и мой финансовый гарант – скрылся за стенами этого проклятого особняка, прихватив с собой моих дочерей. То, что он возится с этими девчонками, пока я вынужден ютиться в пыльном архиве, пытаясь свести концы с концами в своих исследованиях, – верх абсурда. Я чувствую, как они там варят свой ядовитый бульон из семейных тайн и непотизма. Сорен, этот бледный слепок своего отца, наверняка нашептывает Рэйвену гадости о моем «эгоизме». Или вообще... заливает, что я какой-то мошенник. Они хотят развода. Они хотят лишить меня права на ту формулу, которую я почти вывел, используя кровь и историю их проклятого рода. Но они забывают, что я не просто историк. Я – тот, кто вскрыл их семейные могилы. Я сидел в полумраке своей съемной квартиры на соседней улице от особняка, и свет монитора выхватывал из темноты мои руки, подрагивающие от ярости и избытка кофеина. На экране в сотый раз прокручивалось архивное видео 2025 года. Интервью для интерьерного глянца. Итан Хоукинс – тогда еще живой, еще не ставший тем радиоактивным призраком, чье имя заставляет содрогаться нынешнее поколение, – демонстрировал журналу детское крыло. — Это не детское крыло. Это ковчег, — голос Итана на записи звучал приглушенно, с той тихой властностью, которая всегда казалась мне неоправданной для омеги. — Коридор. Видите? Он похож на неф собора. А в конце... наше запасное солнце. Камера скользнула по холодному мраморному бедру Деметры у входа. Огромная изваяние богини с Персефоной, застывшая в вечном акте материнской скорби, охраняла вход в этот лабиринт. Я увеличил масштаб. Четыре этажа черного камня, увитого плющом, который в 2038-м стал еще гуще, превращая особняк в подобие склепа. Башни, кариатиды, атланты, подпирающие карнизы своими каменными плечами... Архитектура подавления. Я должен влезть туда. Не как проситель, которого Сорен или, в лучшем случае, охрана вышвырнет за ворота, а как хирург, вскрывающий гнойник. Согласно планам, которые я выудил из закрытых реестров застройщиков начала века, особняк – это крепость. Огромный сад окружен стеной с датчиками давления, но застекленный многоэтажный зимний сад, эта гигантская оранжерея, является его ахиллесовой пятой. Стекло – это всегда риск, но и возможность. Я снова нажал на «play». Итан шел по темному паркету, его сапоги едва слышно шептались с деревом. — И оно наблюдает за ними. Каждый день. Прекрасное и немного макабрическое, — он указал на колоссальный витраж. В утреннем свете там парила Дева Мария в синих и золотых одеждах, а у ее ног херувимы плакали струями потускневшего серебра. Лишний эпатаж, на мой взгляд, построенный лишь ради удивлённых гостей. — Слезы ртути. Калеб думает, что это внушает смирение. А я думаю, что это просто красиво. Я сделал скриншот балконов второго этажа, нависающих над просторным холлом. Отсутствие потолка между уровнями – воздушный колодец. Если я проберусь через купальни в цоколе или через вентиляционные шахты, о которых так неосмотрительно упомянул Итан в конце ролика, я смогу контролировать оба этажа детского крыла. — Постройте им комнату с видом на это окно, — шептал Итан с экрана, прижимая ладонь к гладкой штукатурке там, где еще не было двери для будущего ребенка. И не будет. — Пусть первым по-настоящему прекрасным, что они увидят в этом мире, будет нечто великолепное и печальное... И да, позаботьтесь о вентиляционных отверстиях. Я отказываюсь вынашивать еще одну сосульку. Вентиляционные отверстия. Мой ключ. Итан тогда иронично подмигнул камере своими ониксовыми глазами, не зная, что через тринадцать лет после его смерти я буду использовать его капризы, чтобы прокрасться в этот дом. Мой план зрел, как опухоль. Я знал, где спит Рэйвен. Его, скорее всего, поселили в комнату, где он жил в детстве. В том самом уютном уголке с огромным подоконником, заваленным подушками, который Итан называл «нишей для меланхоличного цветка». Рэйвен так и не вырос из этой привычки – спать без дверей, в коконе из мягкого света и тишины. Он там, в десяти метрах от витража со слезами ртути. Мой маленький, сломленный омега, который думает, что Хоукинсы защитят его от меня. Девчонки... кажется, Сорен поселил их в комнате Одессы или Блайз с Мэтью. Мне плевать. Они – лишь шум, мешающий мне сосредоточиться. Завтра я куплю тепловизор и комплект для взлома электронных замков старого образца. В наше время многие полагаются на биометрию, но эти старые особняки полны аналоговых дыр. Я пролезу через зимний сад, минуя гидропонные установки Офелии, где она когда-то прятала близнеца, пока тот курил. Я пройду мимо Деметры, чей мрамор наверняка хранит запах тысячи страхов этого дома. Они думают, что я паразит? Великолепно. Но паразит – это тот, кто выживает в любых условиях. И если Сорен думает, что может просто «отключить» меня от источника, он глубоко ошибается. Я заберу Рэйвена. Я заберу девчонок, если они будут нужны для рычага давления. Я выключил монитор. В темноте комнаты перед глазами всё еще стоял образ Итана на фоне витража. Его силуэт, размытый каскадом цветного света. — Ты зря оставил эти подсказки, Итан, — прошептал я в пустоту. — Твой ковчег не герметичен. И я – то наводнение, от которого вы не спасетесь.

***

Холодный лондонский ветер, пахнущий мокрым асфальтом и далеким углем, ударил мне в лицо, когда я свернул к особняку. В голове все было ясно, как чертеж: траектории движения, слепые зоны камер, ритм патрулей. На бумаге и на экране моего тепловизора, купленного за последние деньги, – это была инженерная задача. Простая. Реальность ударила иначе. Особняк не возвышался – он нависал. Четыре этажа черного известняка поглощали хмурый дневной свет, будто это была не резиденция, а геологическая аномалия, выросшая посредством лорда. Плющ, который на видео 2025-го казался декоративным обрамлением, теперь был чудовищным, живым существом. Он оплетал башни мертвой хваткой, лез в глазницы пустых окон верхнего этажа, свисал с карнизов подобно петлям. Дом не стоял. Он присматривал. За мной. Я замер в тени ворот соседнего участка, чувствуя, как планы рассыпаются, как песок между пальцами. Морана, Мэри, Кристиан. Я повторял это как мантру. Старуха, разбитый параличом старик и девочка-омега. Никаких Соренов, никаких альф в расцвете сил. И Рэйвена нет, он тоже должен быть на работе. Но феромоны... Боже правый, феромоны. Они висели в воздухе даже здесь, за тридцать метров от стены. Не четкий аромат одного человека, а густой, многолетний бульон. Запах выдохшегося альфа-доминирования Кристиана – сухая пыль старой кожи, ладана и чего-то лекарственного, сладковато-гнилостного. Под ним – приторный, удушливый шлейф омеги Мэри, смесь дорогих духов и чего-то глубоко животного, материнского и цепкого. И поверх – свежие, острые ноты. Морана. Мятная жвачка, дешевый шампунь для окрашенных волос и чистый, малина и запечённое тесто... неиспорченный страх молодой омеги. Они смешивались в воздухе, создавая невидимый барьер. Мой собственный, жалкий запах пота и адреналина растворялся в нем, как капля в море. Я был незваным гостем не только территориально, но и биохимически. Мой план с зимним садом... Я посмотрел на гигантскую стеклянную грудку оранжереи. На видео она сияла. Сейчас ее стекла, мутные от конденсата и пыли, казались слепыми, мутными глазами. А между ними – движение. Чья-то тень мелькнула и замерла. Мэри? Или... Нет, слишком высокая. Слишком прямая. Я прижался к кирпичной столе, сердце колотилось о ребра. Кристиан? Но он же едва ходит. Разве его не должны были перевести в палату на первом этаже? Паника, острая и металлическая, подступила к горлу. Я все продумал. Продумал сигнализацию, замки, расписание. Но я не продумал это. Саму плоть дома. Его память, его запах, его взгляд. Я представил, как пролезаю через разбитое стекло в зимнем саду. Хруст под сапогами будет звучать как пушечный выстрел в этой гробовой тишине. И меня встретят не просто пустые коридоры. Меня встретит оно. Атмосфера, насквозь пропитанная ими. Их ссорами, их секретами, их смертями. Мрамор Деметры у входа будет холодным под моей ладонью, и мне покажется, что она вздрогнула. А если Морана дома? Если она не в колледже, а сидит в своей комнате, слушает этот проклятый альбом Dreamcatcher и вдруг услышит скрежет в вентиляции? Она – омега. Она почует чужого. Крысу, которая ползет в ее дом. Она не станет звонить в охрану. Она, наверное, позвонит Сорену. И его голос в трубке будет спокойным, ледяным. «Не бойся. Пара секунд, я разберусь». И тогда он приедет. Не как CEO в костюме, а как наследник. Как тот, чьи клыки отточены на костях этого места. Он найдет меня не в архивах и не в суде. Он найдет меня здесь, в его кишечнике, ползающим по его венам-трубам. Рука, сжимавшая сумку с инструментами, онемела. Тепловизор, такой умный и дорогой, вдруг показался детской игрушкой. Он покажет мне тепловые пятна – старика в кровати, девочку у окна. Но он не покажет мне духа места. Не покажет ту сгущающуюся в углах коридоров тень, которую оставил после себя Калеб Хоукинс. Тень, которая до сих пор охраняет свою стаю. Я сделал шаг назад. Потом еще один. Ноги были ватными. Они все там. Не просто люди. Призраки, феромоны, привычки, страхи. Дом был живым. И он не пустит. Не потому, что замки сложные, а потому, что само его нутро отвергает меня. Я отступил вглубь улицы, так и не переступив невидимую черту, которую сам же и наметил. План был идеален. Точно выверенная операция. Но я недооценил главное: особняк Хоукинсов – это не здание. Это организм. А я – всего лишь болезнь, которую он уже начал отторгать. Сумка с инструментами оттягивала плечо. Я повернулся и зашагал прочь, чувствуя на спине тяжелый, безразличный взгляд сотен окон. Нет. Я не могу просто уйти. Страх – это химическая реакция, не более. Я – ученый, я препарировал судьбы этих людей десятилетиями, и я не позволю паре лишних молекул адреналина лишить меня будущего. Без Рэйвена и его наследства я – никто, пыль на полках. Может легендарная, но пыль. Если я отступлю сейчас, Сорен добьет меня юридически. Или физически, кто его знает. Я сжал лямку сумки так, что затрещали суставы. Пошел к черту этот дух дома. Это просто камень и старые феромоны. Я вернулся к стене. Сделал глубокий вдох, стараясь игнорировать удушливый запах старой стаи, и активировал сканер замка на боковой двери зимнего сада. Код подобрался за три минуты – устаревшие протоколы безопасности Калеба Хоукинса. Сорен слишком глуп, чтобы поменять их. Я проскользнул внутрь. Зимний сад встретил меня влажным, затхлым теплом. В 2038-м гидропонные установки Офелии превратились в дикие джунгли: лианы папоротника оплетали ржавые каркасы, в мутной воде копошилось нечто мелкое. Я двигался быстро, пригибаясь к земле, как и планировал. Но дом внутри оказался сложнее, чем на двухмерных чертежах. Переходы, которые на видео выглядели просторными, в реальности сужались до клаустрофобных коридоров. Я искал вентиляционную шахту, о которой говорил Итан, надеясь подняться в «ковчег» к Рэйвену. Но план подвел меня. Вместо того чтобы идти вверх, я, кажется, свернул в технический коридор, ведущий под наклоном вниз. Гладкий паркет сменился холодным бетоном. Лампы здесь мигали, выхватывая из темноты серые стены. Я толкнул тяжелую дубовую дверь, надеясь выйти к служебной лестнице, но оказался в странном, вытянутом помещении. Здесь пахло тиной и разложением. В центре комнаты стоял колоссальный аквариум, встроенный в стену. Свет внутри не горел. Вода была почти черной, густой, как кисель, и в ней, словно в формалине, плавали белые нити сгнивших водорослей. Я поднес фонарик к стеклу и отпрянул: дно было устлано ковром из мелких белых костей. Сотни скелетов рыб, обглоданных временем и заброшенностью. Словно здесь когда-то была жизнь, о которой просто забыли позаботиться. Маленькое кладбище в фундаменте дома. Холод начал пробираться под куртку. Здесь было не больше 15 градусов. — Рэйвен? — позвал я шепотом, но звук утонул в бетонных стенах. Я пошел дальше, надеясь найти выход, и наткнулся на еще одну дверь – массивную, обитую звукоизоляционным материалом. Она была не заперта. Я толкнул ее плечом, ожидая увидеть серверную или прачечную. Запах ударил мне в лицо раньше, чем я успел нажать на выключатель. Это был концентрат человеческого страдания. Тяжелый, сладковато-металлический запах крови, едкая вонь рвоты и застарелых испражнений, прошитая острым, мускусным запахом спермы. Мой желудок спазматически сжался. Я нащупал выключатель. Вспыхнул холодный, безжалостный свет люминесцентных ламп. Мой мозг отказался обрабатывать увиденное сразу. Это был не подвал. Это была настоящая камера пыток. Вдоль стен тянулись стеллажи, забитые инструментами, которые не имели отношения к ремонту или строительству. Даже к БДСМ, который я предполагал из откровений Каспиана. Кнуты из черной кожи, тонкие плетки с металлическими наконечниками, мотки веревок, подвешенные на крюки, словно в мясной лавке. В центре комнаты – тяжелая станина с кожаными ремнями, потертыми от частого использования. Я медленно подошел к стене, не в силах отвести взгляд. Рядом с чем-то, что отдалённо напоминало секс-игрушки, висели зажимы, расширители, какие-то металлические штыри, назначение которых я боялся представить. В углу стоял душ – открытая плитка без шторки, из крана которой, судя по отсутствию смесителя, текла только ледяная вода. Но самым жутким был холодильник. Небольшой, белый, с логотипом клиники «Æthelred». Я открыл его дрожащей рукой. Внутри ровными рядами стояли ампулы. Какие-то сыворотки для ускоренной регенерации тканей. Рядом лежали шприцы в стерильных упаковках. Это не было случайным набором. Здесь не просто избивали. Здесь пытали с медицинским расчетом. Поддерживали жизнь в теле, пока разум угасал от боли. Кормили препаратами, чтобы сабмиссив не умер раньше времени, чтобы мог выдержать еще один раунд... чего? — Боже... — выдохнул я, пятясь назад. В моей голове всплыл образ Итана из 2025 года. «Наше запасное солнце», «Слезы ртути», «Семья». Его ониксовые глаза, его спокойный голос. Неужели за витражами с Девой Марией скрывалась эта зловонная яма? Он не выглядел изнеможенным. Неужели именно здесь произошла его смерть? Всё готовилось к этому? Холод подвала (те самые 15 градусов, которые казались комфортными для того, кто в бреду и агонии) теперь обжигал меня. Мне показалось, что стены комнаты начали пульсировать в ритме чужого, бешеного сердцебиения. Я понял, что не знаю об этой семье ничего. Мои исследования были лишь разглядыванием плесени на корке огромного, гниющего пирога. Вдруг за дверью, в глубине коридора, послышался звук. Тихий, ритмичный. Шаги. Кто-то спускался сюда. Кто-то, кто знал этот путь наизусть. Я замер посреди комнаты, окруженный запахом спермы и крови, с тепловизором в руках, который теперь казался мне насмешкой. Если меня найдут здесь, в святая святых Хоукинсов, Сорен не станет вызывать полицию. Он просто использует один из этих кнутов. Или один из этих шприцов. Ножей... Я выключил свет и прижался к стеллажу, чувствуя спиной холодную рукоять кнута. В темноте запах стал еще невыносимее. Тук. Тук. Тук. Шаги приближались. Темнота подвала внезапно перестала быть мертвой. Она сгустилась, обрела плотность и... запах. Среди вони застарелой крови и сепсиса пробилась тонкая, почти невозможная струя аромата: ваниль, карамель и тонкая нота корицы. Запах, который я узнал бы из тысячи. Запах, за которым я охотился месяцами. Я замер, боясь пошевелиться. В паре метров от меня, прямо перед стеллажом с плетьми, воздух начал мерцать. Из этой флуоресцентной пыли соткался силуэт. Это был Итан. Но не тот изможденный омега с последних фотографий, и уж точно не труп, гниющий в земле. Перед моим лицом стояло божество. Его лучшая, невозможная версия: кожа сияла, словно полированный лунный камень, черные волосы каскадом рассыпались по плечам, а глаза... в них не было боли. В них горел опасный, хищный азарт. Он был одет в сценический костюм – облегающая кожа, металл, цепи и кружево, подчеркивающие каждое движение его идеального тела. Мое сердце предательски пропустило удар. Я почувствовал не ужас, а дикое, неуместное влечение. Он был пугающе красив, эротичен в своей потусторонности. Итан медленно приблизился. Его движения были текучими, как ртуть из того самого витража наверху. Он не шел, он скользил по оскверненному полу, не касаясь дерьма и крови. Остановившись в сантиметре от меня, он наклонил голову. Его раздвоенный язык на мгновение мелькнул между алыми губами, увлажняя их. Он выглядел как суккуб, сошедший с обложки запретного журнала, который ты случайно нашёл в детстве. Я не мог дышать. Он протянул руку, и я почти почувствовал холод его пальцев у своего горла. Его взгляд скользнул по пыточным инструментам за моей спиной, а затем снова вернулся к моему лицу. В этом взгляде читалась насмешка. Он не говорил, но в моей голове отчетливо прозвучала мысль: «Ты действительно думал, что я закончил здесь?» Он обвел рукой комнату, и я понял: этот подвал был его алтарем, его храмом боли, но не его эшафотом. Он не выглядел как тот, кто умер в этих стенах. Он выглядел как тот, кто владел ими. Итан вдруг улыбнулся – кокетливо, игриво, как на пике своей славы. Он придвинулся еще ближе, почти касаясь моих губ своими, обдавая меня мертвенным холодом. Мои пальцы невольно дернулись, желая коснуться этого призрачного шелка. Но в самый последний момент, когда я уже был готов потерять рассудок от этого влечения, он вдруг отпрянул. — Ой! — звонко, по-детски вырвалось у него. Итан хихикнул – этот звук был похож на звон разбитого хрусталя – и просто... растворился. Исчез, оставив меня один на один с вернувшейся вонью и тишиной. Но тишина длилась недолго. Тяжелая дверь подвала с грохотом распахнулась. Я не успел даже вскрикнуть от неожиданности, как в комнату ворвался Сорен Хоукинс. В ту же секунду на меня обрушилась лавина его феромонов. Тяжелый, удушающий аромат горького темного шоколада и каленого железа. Мои колени подогнулись. Я, альфа, почувствовал себя жалким щенком под прессом гидравлического крана. Сорен в два шага преодолел расстояние между нами и, схватив меня за грудки, с невероятной силой впечатал в бетонную стену. Из моих легких выбило весь воздух. Инструменты на стеллажах жалобно звякнули. — О-о-о, — Сорен рассмеялся. Это был пугающий, искренний смех ребенка, нашедшего в саду особенно глупую и беспомощную гусеницу. — Эхо Норфолк. Ну, здравствуй. Ты в курсе, что нарушаешь закон? Или теперь и ты тут живёшь? Странно, не видел документов о прописке. Его лицо было совсем рядом. Его глаза сияли торжеством. Меня почти обидело, но он явно не видел Итана – он пришел на звук моего испуганного выдоха или на скрежет инструментов. — Ты только посмотри на себя, — Сорен продолжал давить меня своей аурой, заставляя мой организм визжать от подчинения. — Забрался в самое нутро. И что ты здесь искал? Тайны? Ответы? Он обвел свободным жестом жуткую комнату, и его улыбка стала еще шире, почти благожелательной. — Ну же, не делай такое лицо, Эхо. Это место... официальная версия гласит, что это комната для «особых бесед» с людьми, которые... скажем так, несколько отстают в развитии. С такими, как ты. Нам иногда приходится спускаться на уровень ниже, чтобы донести до собеседника простые истины. Он снова рассмеялся, и в этом звуке не было ни капли сочувствия. Он наслаждался моей тупостью, моей слабостью, тем, как легко я попался в ловушку собственного любопытства. — Ты думал, что ты охотник, — прошептал Сорен, усиливая давление феромонов так, что у меня перед глазами поплыли черные пятна. — Но ты просто забрел в пасть, которая никогда не закрывается. Я висел в его руках, раздавленный физически и ментально, а в ушах всё еще стоял тот призрачный, насмешливый смешок Итана. Я понял: Итан не просто флиртовал со мной. Он заманил меня. Он подготовил сцену для своего сына. Сука, он заставил меня напугаться и привлечь своими вздохами жителей дома. Сорен не церемонился. Его пальцы, стальные и безжалостные, сомкнулись на моем предплечье, чуть выше локтя. Он не просто вел меня – он волок меня за собой, как пойманную крысу, чей хвост безнадежно запутался в силках. Мои ботинки шаркали по бетонному полу, затем звук сменился глухим стуком по ступеням, ведущим вверх, прочь из этого зловонного чрева. Запах подвала – эта густая смесь сепсиса, застарелого пота и призрачного аромата зимней ванили – все еще стоял у меня в глотке. Я чувствовал себя выпотрошенным. Образ Итана, его насмешливое «Ой!» и этот хищный, потусторонний флирт все еще пульсировали в моем мозгу, мешая сосредоточиться. Он заманил меня. Он выставил меня на посмешище перед собственным сыном. — Быстрее ножками, топ-топ, историк, — голос Сорена затылком ощущался как ледяное лезвие. — У нас наверху заждались гости. Ты же любишь сенсации, верно? Так вот, я приготовил для тебя сочный эксклюзив. Мы миновали холл, где кариатиды провожали меня своими слепыми, скорбными взглядами. Мы поднялись на второй этаж, в то самое республиканское крыло, и Сорен толкнул массивную дверь своего кабинета. Ремонт был проведен, даже неоднократно, но факт того, что тут когда-то сидел Калеб Хоукинс, вгоняет меня в мурашки. Угольно-серые стены, идеальный порядок, тяжелый дубовый стол. Но мое внимание привлекло не это. В кресле для гостей, спиной к окну, сидела женщина. Ее фигура казалась слишком хрупкой для этого монументального интерьера. Бледные, почти прозрачные пальцы сжимали подлокотники так сильно, что костяшки побелели. Слишком знакомый силуэт. Я замер. Сердце, и без того работавшее на пределе, на мгновение просто перестало биться. — Аннабелль? — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. Бывшая миссис Норфолк медленно повернула голову. Аннабелль Шоу. Мать моих детей. Женщина, чью жизнь я превратил в руины ради своей первой громкой статьи. Дочь Маркуса Шоу, чью империю я раздавил, вскрыв нарывы инцеста и подлогов. Я помню, как смаковал каждое слово в том тексте, как выстраивал логические цепочки, уничтожавшие ее семью. Это был мой трамплин в мир элиты. В знакомство с моим Рэйвеном... Теперь она смотрела на меня глазами, в которых не осталось ничего, кроме выжженной пустыни. Клиника «Валгалла» в Цюрихе явно не смогла вернуть ей рассудок, лишь припудрила бездну медикаментами. Ее взгляд был пустым, как у тех редких трупиков подвальном аквариуме. Сорен с преувеличенной заботливостью подтолкнул меня к столу и сам уселся в свое кресло, вальяжно откинувшись на спинку. Он выглядел как режиссер, довольный финальной сценой. — Аннабелль, — прошептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в его крике. — Как видишь, твой бывший супруг все так же любопытен. Нашел его в подвале. Искал вдохновения, наверное. Он перевел взгляд на меня, и его улыбка стала оскалом. — Ты ведь не думал, Эхо, что я позволю тебе так просто копаться в нашем грязном белье, пока твое собственное воняет на всю Европу? Пока ты кормишь Рэйвена сказками о своей «научной важности», твоя бывшая жена пытается вспомнить свое имя в швейцарском рехабе. Я почувствовал, как по спине потек холодный пот. Сорен знал всё. Он не просто заблокировал мой доступ к счетам Рэйвена – он вытащил мой главный скелет из шкафа и усадил его прямо передо мной. — Знаешь, что самое веселое, Эхо? — Сорен подался вперед, опираясь локтями на стол. Его феромоны альфы теперь не давили, они душили, заполняя кабинет ароматом торжествующего хищника. — Аннабелль очень хотела с тобой поговорить. О дочерях. Я рассказал ей о том, как ты спихнул их Рэйвену, как паразитируешь на его фамилии, точно так же, как когда-то высасывал ресурсы из дома Шоу, пока не пришло время их предать. Он бросил на стол планшет, на котором светилась выписка из «Валгаллы». — Рэйвен – омега мягкий. Он верит в твою «работу историком». Но я? Я вижу тебя насквозь. Ты – вирус. И я только что обновил антивирусную базу. Аннабелль останется здесь. В качестве нашего гостя. И, я думаю, Рэйвену будет очень интересно послушать ее версию вашей семейной идиллии. Я посмотрел на Аннабелль. Она молчала, ее губы едва заметно дрожали. Она была моим творением – сломленным, уничтоженным существом. И теперь мой объект исследования стал моим палачом. — Что тебе нужно, Сорен? — выдавил я, понимая, что особняк Хоукинсов действительно превратился для меня в клетку. — Мне нужно, чтобы ты осознал свое место, — Сорен взял со стола тяжелую печать и с глухим стуком опустил ее на документы. — Ты думал, что вскрываешь наши могилы? О нет, Эхо. Ты просто копал свою собственную. Что делать будем? Я почувствовал, как внутри меня что-то окончательно надломилось. Гордость? Она давно выветрилась, сменившись инстинктом паразита, чей носитель решил стряхнуть его в бездну. Я видел Аннабелль – немую улику моего прошлого – и понимал: один звонок Сорена Рэйвену, и мой уютный мир, выстроенный на лжи и чужих грантах, рассыплется в пыль. — Сорен, пожалуйста... — мой голос сорвался на унизительный хрип. Я сделал шаг вперед, почти протягивая руки, словно хотел схватиться за край его стола. — Не рассказывай Рэйвену. Ему это... это его убьет. Он не должен знать об Аннабелль. И счета... Прошу, не перекрывай доступ. Исследования на грани прорыва, мне нужны реактивы, архивы... Сорен откинул голову и рассмеялся. Это был не просто смех, это была симфония презрения, от которой вибрировал воздух в кабинете. Он медленно встал, обходя стол, и каждый его шаг по дорогому ковру звучал как приговор. — Жить богатым легко, верно, Эхо? — он остановился вплотную, и я почувствовал, как от него исходит жар – не просто физическое тепло, а энергия человека, который никогда не знал, что такое экономить на отоплении. — Ты так привык к моим деньгам, что начал считать их своими. Но посмотри на себя. Он брезгливо коснулся пальцем лацкана моего пиджака – купленного в комиссионке три года назад, со следами наспех застиранного кофейного пятна. — Твоя одежда пахнет дешевым порошком и старой бумагой. Твои волосы тусклые, потому что ты ешь синтетический мусор из супермаркетов, пока Рэйвен оплачивает твои счета. Ты живешь в холоде, экономя на термостате, чтобы купить лишнюю книгу. Ты жалок. Мой доход за одну минуту перекрывает всё, что ты заработал за свою никчемную жизнь разоблачителя. Он сделал паузу, наслаждаясь моим унижением. Я стоял, опустив голову, чувствуя на себе неподвижный, мертвый взгляд Аннабелль. — Но, — Сорен вдруг смягчил тон, и это было еще страшнее. — Ты – крыса, Эхо. А крысы хорошо умеют пролезать в щели. У меня есть для тебя предложение. Работа в Gnosys Industries. Настоящая работа. Я вскинул голову, не веря своим ушам. — Работа? На тебя? — На человечество, — отрезал он. — Слушай внимательно. В 2020 году, когда мир корчился от COVID-19, природа выкинула еще один фокус. Стали рождаться дети с... четвёртым вторичным полом. Энигмы. Я нахмурился. — Энигмы? Это... та легенда, для которой я писал статью в один учебник? — Это реальность, которую Gnosys скрывает уже восемнадцать лет, — Сорен подошел к окну, за которым Лондон 2038 года мерцал неоновыми огнями. — Достаточно для сенсации? У них двойные узлы на основании члена. Но это мелочь по сравнению с их феромонами. Они не просто подавляют – они перепрошивают. Альфы, попадая под влияние энигмы, превращаются в покорных слуг. И это не самое жуткое. От переизбытка их гормонов в организме альфы начинает формироваться лжематка. Альфы становятся способны выносить ребенка. Меня обдало ледяным потом. — Какого черта... Как это связано со мной? Сорен обернулся. Его глаза сверкнули холодным огнем. — Пункт первый: ты альфа и тебя это должно беспокоить. Пункт второй: первым энигмам сейчас по восемнадцать. Они входят в активный репродуктивный возраст. Если они продолжат рождаться и размножаться, наступит биологический апокалипсис, как два века назад. Наша цивилизация построена на доминировании альф. Ты представляешь, что будет, когда альфы поймут, что они – лишь объект деторождения? Начнется война, которая сотрет нас с лица земли. Он подошел ко мне вплотную и придавил тяжелой ладонью мое плечо. — Ты будешь изучать их. Твоя страсть копаться в архивах теперь послужит делу. Ты получишь финансирование, лаборатории, доступ к данным, о которых другие боятся мечтать. Gnosys будет платить тебе столько, что ты сможешь купить себе целый квартал. — А Рэйвен? — прошептал я. — А Рэйвен пойдет на программу «Клеймо Атласа», — Сорен произнес это так буднично, будто речь шла о чистке зубов. Значит, уже обговорили... — Мы выведем твои метки из его организма. Без летального исхода, хотя это будет мучительно. И ты больше никогда – слышишь меня? – никогда не приблизишься к нашему дому и моей ёбанной семье. Он убрал руку и кивнул в сторону двери. — Иди, Эхо. Завтра утром к тебе приедет курьер с контрактом. Либо ты берешься за энигм и становишься частью системы, либо... — он мельком взглянул на Аннабелль, — завтра Рэйвен узнает всё. И твои дочери отправятся в приют, потому что без денег Хоукинсов и без нормальной матери ты их не потянешь. Я посмотрел на Аннабелль Шоу. Она так и не пошевелилась. Я посмотрел на Сорена – этого молодого бога, который только что предложил мне сделку с дьяволом, завернутую в научный интерес. — Я согласен, — выдохнул я. Я уже взялся за холодную ручку двери, когда не выдержал. Образ Итана в подвале – этот хищный блеск глаз, этот невозможный, эротичный холод и насмешливый хохот – стоял перед глазами, как отпечаток на сетчатке после слишком яркой вспышки. Я чувствовал, что если уйду сейчас, не спросив, этот морок сожрет меня изнутри. Я обернулся. Сорен уже не смотрел на меня, его внимание переключилось на бумаги, словно я перестал существовать в ту секунду, когда произнес «согласен». — Стой, Сорен... А призрак... — голос мой прозвучал жалко, надтреснуто. Сорен даже не поднял головы. Его ответ был сухим и коротким, как щелчок взводимого курка: — Мистер Хоукинс для тебя. — Он наконец соизволил вскинуть взгляд, в котором читалось бесконечное утомление. — Какой еще призрак? Ты что, последние мозги в подвале отморозил, мистер Норфолк? Я сглотнул. Мои руки дрожали, и я сильнее сжал ручку двери, чувствуя себя полным идиотом. Но тот запах ванили и мертвенной карамели всё еще щекотал ноздри, перебивая даже тяжелый шоколадный аромат Сорена. — Итан... — я запнулся, увидев, как при этом имени челюсть Сорена плотно сжалась. — Вы уверены, что он правильно похоронен? Сорен замер. В кабинете воцарилась такая тишина, что я услышал гул собственного пульса. Даже Аннабелль в своем кресле, казалось, перестала дышать. Сорен медленно отложил ручку и посмотрел на меня так, будто выбирал, какой именно инструмент из подвала подойдет для лоботомии. — Что ты... — он выдержал паузу, прежде чем договорить. — Да, разумеется. Бромптонское кладбище, зона с урнами. Семейная ниша под северной стеной. Всё было сделано по высшему разряду, со всеми подобающими церемониями. К чему этот бред? — П-просто мне кажется, что... — я прижал свободную руку к груди, пытаясь унять дрожь. — Может, это неупокой? Вы уверены? Там точно его пепел? Сорен вдруг коротко и зло рассмеялся. В этом смехе не было веселья – только брезгливое раздражение человека науки, столкнувшегося с дешевым суеверием. — Иди отсюда, ради Бога, — бросил он, снова утыкаясь в монитор и вычеркивая меня из реальности. — У тебя слишком живое воображение, Эхо. Это побочный эффект твоего паразитизма – начинаешь видеть тени там, где есть только пыль. Убирайся. У тебя теперь есть настоящая работа. Я вышел, прикрыв за собой дверь. Коридор, похожий на неф собора, встретил меня полумраком. Я шел мимо кариатид, и мне казалось, что их каменные веки подрагивают. Сорен верил в урну на Бромптонском кладбище. Он верил в логику, в Gnosys и в прах. Но я всё еще чувствовал на губах фантомный вкус корицы и знал: то, что я видел внизу, нельзя запереть в нише под северной стеной.