Биастофилия: Формула фатальной связи

Интернат «Silver Willow» для юных омег, Кенсингтон, Лондон, 2001 год

Интернат Silver Willow не просто располагался в георгианском особняке – он врос в него, став частью этой монументальной архитектуры смирения. Сложенный из кремового известняка, облизанного вековыми лондонскими туманами, дом на тихой кенсингтонской улице казался воплощением английской добродетели. Вывеска у тяжелых кованых ворот была столь сдержанной, что походила на эпитафию: «Академия Silver Willow. Основана в 1887 году». Внутри здание хранило застывшую атмосферу викторианского склепа, где воздух был плотным от запаха мастики для паркета, пчелиного воска и вековой пыли библиотечных фолиантов. Но сквозь эту чопорную стерильность пробивался едва уловимый, пугающе животный шлейф — тончайшая смесь омежьего естества, пахнущая парным молоком, диким медом и нераскрывшимися бутонами лилий. Этот запах был здесь главным врагом; его старательно выжигали тяжелым ладаном и лавандовыми саше, превращая живое дыхание детей в сухую гербарную тишину. Но дети богатых родителей всегда пахли ярко и отчётливо. Сладко, по большей части. Итану, недавно перешагнувшему порог одиннадцатилетия, выдали его новую оболочку – униформу, в которой он должен был застыть, словно насекомое в янтаре. Брюки из черной мериносовой шерсти были скроены с издевательским изяществом: свободные у бедра, они целомудренно, но плотно облегали щиколотки. Блузка из тончайшего розового шелка имела высокий воротничок-стойку, впивавшийся в горло. Запонки из натурального жемчуга холодили запястья, напоминая миниатюрные кандалы. Его угольно-черные волосы, доходившие до середины спины, велели стягивать у основания шеи атласной лентой. Считалось, что так укусить сложно. В высоком зеркале холла он видел не ребенка, а фарфоровое изваяние, почти лишенное пола: алебастровая кожа, болезненно-огромные глаза, в которых застыла вековая печаль, и тонкие пальцы, вечно сцепленные в замок. Он казался хрупким артефактом, который страшно коснуться – не из уважения, а из опасения безвозвратно испортить ценную вещь. Воспитательницы, титулуемые «сестрами», практиковали форму строгости, граничащую с хирургическим безразличием. Итан был их гордостью – беззвучный, покорный, он скользил по коридорам подобно тени. На уроках фортепиано его маленькие ладони извлекали из клавиш такую чистую, кристальную меланхолию, что старшая сестра-завуч, миссис Харгривз, чей взгляд обычно напоминал стальной скальпель, позволяла себе мимолетную улыбку. — Бершауэр – наше маленькое достояние, — донеслось до него однажды из полуоткрытых дверей учительской. Голос миссис Харгривз звучал сухо, как треск старой бумаги. — У него редкий дар послушания. Он так... удобен. В правильных руках он станет шедевром социальной инженерии. Слово «удобен» вошло в сердце Итана холодной иглой. Оно превращало его из человека в предмет мебели, в удачно спроектированное кресло или изящную ширму. Он лишь ниже опустил голову, изучая узор на паркете. Распорядок в Silver Willow был выверен с точностью часового механизма, не оставляя зазоров для мысли. Подъем в семь, ледяная вода в умывальниках, общая молитва в часовне, где солнечные лучи пробивались сквозь витражи, окрашивая их руки в цвета крови и лазури. Затем завтрак в столовой под строгих статуй, где двадцать пять мальчиков и пять девочек, объединенных участью омег, поглощали овсянку в абсолютной, звенящей тишине. Только стук ложек о фарфор нарушал это литургическое молчание. Математика и литература были лишь прелюдией, декоративным фасадом образования. Настоящий же фундамент закладывался на практических дисциплинах. Итан учился искусству невидимости: как давать распоряжения лакеям, не повышая тона, как составлять букеты, которые бы молчаливо подчеркивали статус хозяина, как управлять домом так, чтобы альфа чувствовал себя богом, но не замечал, что всё работает и без него. Однако самым невыносимым, самым омерзительным испытанием был час в кабинете биологии, который сестра Мейбл именовала «Основами супружеской гармонии». В тот ноябрьский день, когда небо над Лондоном затянуло свинцовым саваном, класс был погружен в душную, стыдливую атмосферу. Сестра Мейбл, женщина с лицом, напоминающим высохший корень, методично скрипела мелом по доске: «Биологическая субординация: физиологические циклы омеги как ресурс альфы». — Вы должны понимать, — вещала она монотонным, лишенным эмоций голосом, от которого у учеников по коже бежали мурашки, — что ваше тело не принадлежит вам. Это инструмент, настроенный на резонанс с потребностями вашего будущего партнера. В период гона у альфы ваш феромон – это не просто аромат, это химический приказ к успокоению или, напротив, к стимуляции. Она раздала карточки с детальными анатомическими схемами. Итан почувствовал, как жар приливает к его лицу, превращая шелк блузки в раскаленную чешую. — На сегодняшнем занятии, — продолжала Мейбл, поправляя костяную брошь на груди, — мы разберем технику мануального облегчения пред-узлового напряжения. Обратите внимание на обозначенные зоны. Ваша задача – изучить амплитуду и ритм движений, которые минимизируют агрессию альфы и переводят ее в русло контролируемого удовлетворения. Омега – это прежде всего буфер. Если ваш партнер испытывает дискомфорт, это ваша профессиональная неудача. Вы должны уметь подавлять собственный рвотный рефлекс или страх, подменяя их сигналом доступности. В классе повисла такая тишина, что было слышно, как дождь бьется в высокие окна. Итан смотрел на схему, где человеческое тело было расчленено на функциональные зоны, и чувствовал, как внутри него что-то безвозвратно ломается. Глаз дёргался. — Ужасно, правда? Тебе одиннадцать, а тебя сосать учат, — тихий, пропитанный ядом иронии шепот раздался совсем рядом. Итан вздрогнул. Бок о бок с ним сидел Эдж Белроуз. В свои четырнадцать он уже обладал той осанкой, которую в Silver Willow вбивали годами. Его длинные каштановые волосы были уложены волосок к волоску, а за линзами очков в тонкой оправе скрывались глаза человека, который видел слишком много и научился это ненавидеть. — Меня зовут Эдж, — парень едва заметно коснулся пальцем классного журнала. — Бершауэр и Белроуз. Соседи по несчастью в алфавитном порядке. Итан рискнул поднять глаза. Эдж чертил на своей схеме что-то, что меньше всего походило на учебные пометки – это были злые, ломаные штрихи, превращавшие стерильный рисунок в карикатуру. — Ужасно. Итан, — выдохнул он, едва шевеля губами. — Я знаю. Паганини из восточного крыла, — уголок губ Эджа дернулся. — Тебя здесь слишком любят, Бершауэр. А это плохой знак. Чем больше они тобой восхищаются, тем дороже будет ценник на аукционе, который они называют «выходом в свет». Мейбл прошла мимо их парты, ее тяжелые шаги вибрировали в половицах. — Омега должен предугадывать момент сцепки, — раздавался ее сухой голос где-то позади. — Расслабление сфинктеров и подготовка слизистой – это не вопрос вашего желания, это вопрос дисциплины. Альфа не должен встречать сопротивления. Ваша податливость – залог отсутствия травм. Не расслабитесь как следует – риск показать альфе, что он плохой любовник. Эдж дождался, пока она отойдет, и снова склонился к Итану: — Мой отец считает, что пара лет в этой позолоченной помойке сделают из меня «достойного наследника фамильных традиций». А я считаю, что здесь мы просто медленно превращаемся в фарфоровых кукол. Ты видел когда-нибудь фарфоровых секс-кукол? Для Итана, чей мир до этого момента состоял из запретов и ледяного удобства, эти слова, хоть и бессмысленные, стали первым настоящим теплом. Он посмотрел на Эджа – на его умные, усталые глаза, на то, как он демонстративно игнорировал кощунственные речи Мейбл. — Не видел, — прошептал Итан, и в этот миг его розовая шелковая блузка перестала казаться удавкой. — Слушай, — Эдж аккуратно сложил свою карточку, когда прозвенел звонок, возвещающий конец этого липкого кошмара. — Если станет совсем тошно от супружеской гармонии и сцепок, то я в старшем крыле. Комната у лестницы, там в окне трещина в форме молнии. Итан кивнул, лихорадочно собирая учебники. Он шел по коридору, чувствуя на себе взгляды портретов бывших выпускников, чьи лица сливались в одну безликую маску идеальных партнеров. Но теперь у него была тайна. У него был союзник. Итан пробирался в старшее крыло, чувствуя себя лазутчиком на враждебной территории. Вообще-то ему тут не место, это запрещено, но он был здесь. Здесь всё было иначе: даже запах мастики казался резче, а тени от лепнины на потолке – длиннее и агрессивнее. Он нашел дверь с трещиной в форме молнии на стекле и робко толкнул её. Внутри стоял такой густой туман, что Итан поначалу подумал о пожаре. Но это не был дым от камина. Воздух был пропитан горьким, сухим ароматом жженой травы и чего-то едкого, химического. — Глядите-ка, наш фарфоровый мальчик пришел за добавкой реальности, — раздался голос Эджа из глубины комнаты. Итан замер на пороге. В комнате было четверо. Все старше, все в расстегнутых блузках, с сорванными лентами в длинных волосах. Они сидели прямо на полу, среди раскиданных томиков поэзии и контрабандных журналов. Один из них, крупный парень с растрепанным светлым каре, держал в зубах тонкую коричневую сигариллу. — Входи, Бершауэр, не стой столбом, — Эдж поманил его рукой. — Знакомься, это Джаспер, Тео и Лукас. Клуб будущих «шедевров социальной инженерии». Итан присел на край кровати, поджав ноги. Его розовая блузка казалась здесь нелепым пятном невинности. Он, скорее из вежливости и солидарности, расстегнул ворот. — Воняет, — честно признался он, морща нос. — Это свобода, мелкий, — хохотнул Джаспер, выпуская струю дыма прямо в лицо Итану. — Горько, противно и вызывает рак легких. Самое то для тех, кому обещали жизнь в облаке сахарной ваты. Хочешь? Итан хотел отказаться, но взгляды четырех пар глаз, полные циничного вызова, заставили его выпрямить спину. Он протянул тонкую, почти прозрачную руку. Эдж передал ему сигариллу. Джаспер, крупный парень с растрепанными светлыми волосами, с гремящим звуком выставил на середину комнаты глубокий пластиковый таз. На дне его сиротливо лежала чья-то стопка табелей успеваемости с жирными красными отметками «С+» по манерам и этикету. — Это на случай, если твой аристократичный желудок решит, что свобода – слишком острое блюдо, — Джаспер так зашелся смехом, что чуть не выронил тонкую коричневую сигариллу. — В случае чего, сюда блюй. — Не вдыхай сразу много, а то вывернет прямо на ковер, наклониться не успеешь, — посоветовал Эдж с ехидной ухмылкой. Итан прижал фильтр к губам. Он подражал тому, как это делали в старых фильмах, которые им иногда показывали в качестве примера ушедшей эпохи. Он сделал глубокий вдох. Горечь обожгла гортань, легкие на мгновение онемели, но... он не закашлялся. Напротив, он почувствовал странную, холодную ясность. Выдохнул дым тонкой, ровной струйкой, глядя прямо в глаза Джасперу. — Ого, — Тео присвистнул. — А у мелкого талант. Первая затяжка – и ни одного звука. Тебе точно одиннадцать? Ты не сорокалетний карлик, Бершауэр? — Я Итан, — поправил он, возвращая сигариллу. Голова слегка закружилась, и мир вокруг стал чуть менее колючим. — Эдж... а что такое секс-куклы? Те, про которые ты говорил на биологии. Комната взорвалась короткими, лающими смешками. Старшие переглянулись. — О, святая невинность, — Джаспер откинулся на подушки. — Ну, смотри, Итан. Видишь эту кровать? Это твое будущее рабочее место. А куклы... Это такие резиновые бабы или парни. У них внутри пусто, только дырки в нужных местах. Альфы покупают их, чтобы тыкать туда своими членами, когда им лень уговаривать живого человека. Или когда они хотят чего-то... ну, совсем грязного. — Тыкать? — Итан нахмурился, пытаясь сопоставить это с «амплитудой движений» из лекций сестры Мейбл. — Зачем? — Чтобы кончить, имбецил, — Лукас, до этого молчавший, подал голос. — Это как чесать там, где зудит, только очень сильно. Мейбл же говорила: «минимизировать агрессию». Если альфа не воткнет в кого-то свой прибор, он начнет крушить мебель или орать на прислугу. Нас учат быть такими же куклами, только с подогревом и умением делать завтраки. Чтобы дырка была не просто дыркой, а с жемчужными запонками. Итан почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Удивительно, но не от табака. Он представил себя такой куклой: фарфоровые суставы, стеклянные глаза и полная пустота внутри, в которую кто-то чужой, потный и тяжелый, будет «тыкать», чтобы унять свой «зуд». — Это отвратительно, — прошептал он. — Куда там тыкать? — Ох, Итан, какая прелесть, — Джаспер подался вперед, опираясь локтями на колени. — Куда тыкать? Да туда же, откуда у тебя дерьмо выходит. Ты что, думал, у нас там волшебный портал открывается? Только вот природа – та ещё сука – решила, что если туда засунуть что-то побольше пальца, то ты не только не сдохнешь, а еще и начнешь течь, как кошка. Эдж выпустил колечко дыма, наблюдая за тем, как лицо Итана становится пунцовым. — Он же читал учебники, Джас, не делай из него идиота, — лениво бросил Эдж. — Он в курсе про то, что там, за вторым поворотом, прячется матка – твой личный инкубатор для будущих наследников каких-нибудь лордов. Когда альфа в тебя входит, кишка перекрывается, проход смазывается, и вуаля – ты уже не мальчик, ты исключительно омега. Но снаружи-то всё выглядит одинаково. Для них мы просто... удобный интерфейс. — Да брось, он всё равно выглядит так, будто сейчас в обморок упадет, — Тео хохотнул, подвигаясь ближе к Итану. — Слушай, мелкий, всё проще. Ты встаешь на четвереньки, они пристраиваются сзади и вдалбливают в тебя свое семя, пока ты не начнешь молить о пощаде или о добавке. У нас там простата – это как кнопка «сделать омегу счастливым рабом». Нажал – и ты уже согласен на любую сцепку. — Хватит, — Итан резко вскинул голову. Его глаза гневно сверкнули, а тонкие ноздри затрепетали. — Я знаю анатомию. Я читал про вторичные половые признаки. Но это... то, как вы об этом говорите... это просто грязно. Это уже не гармония, это свинство. В комнате на мгновение воцарилась тишина, а потом Эдж медленно улыбнулся. — Посмотрите на него. Наш Паганини отрастил зубки. Итан, когда ты злишься, твои глаза становятся похожи на две черные дыры. Это чертовски красиво. Знаешь, в таком виде ты куда меньше похож на послушную куклу и куда больше – на маленького демона, которого хочется... приручить. Эдж потянулся к прикроватной тумбочке и выудил оттуда тонкий черный карандаш – явно контрабандный «Kohl». — Ну-ка, иди сюда, — Эдж поманил его пальцем. — Раз уж ты решил стать одним из нас, давай сотрем с тебя этот облик достояния академии. Будешь выглядеть как падший ангел из тех книжек, что сестра Мейбл сжигает в камине. Итан хотел отпрянуть, но Джаспер мягко, но крепко придержал его за плечи. Эдж осторожно коснулся века Итана, прохладный грифель обвел контур ресниц, делая и без того огромные глаза Бершауэра бездонными, пугающе яркими на фоне алебастровой кожи. — Вот так, — прошептал Эдж, отстраняясь и любуясь результатом. — Намного лучше. Теперь ты выглядишь как тот, кто может сам выбирать, кому позволить к себе прикоснуться. — Хотя через год-два тебе будет плевать на выбор, — Джаспер снова затянулся, глядя на Итана с какой-то горькой усмешкой. — Когда у тебя шарахнет первая настоящая течка, Итан, вся эта гордость вылетит в окно вместе с твоими нотами. Ты узнаешь, что значит, когда внутри всё горит так, что хочется разодрать себе кожу. И тогда ты сам будешь искать кого-то, кто оттрахает тебя как следует, лишь бы этот зуд в матке прекратился. Это не так уж мерзко, когда твой мозг превращается в кисель от гормонов. Это своего рода облегчение. Итан смотрел на них сквозь густую черную кайму карандаша. В зеркале у шкафа он увидел себя: розовый шелк, жемчужные запонки и взгляд убийцы с накрашенными веками. — Не буду я никаким киселем, — пообещал он самому себе, чувствуя, как горечь табака на языке становится его новым любимым вкусом. — А ты знаешь, где именно у нас предохранитель? — Эдж придвинулся совсем близко, обдавая Итана запахом пива и терпкого табака. Он бесцеремонно прижал ладонь к животу Итана, прямо над лобковой костью. — Вот здесь, под кожей, всё и начинается. Чувствуешь? Это твой личный ад и твой единственный рай. Когда придет время, ты будешь тереться этим местом о любой выступ, об угол стола, о край кровати... что угодно, лишь бы заглушить пульсацию. Джаспер выудил из-под кровати пару банок дешевого, теплого лагера. — На, Бершауэр, причастись. Это поможет переварить информацию. Итан, никогда не пробовавший ничего крепче церковного вина, сделал неуверенный глоток. Пиво показалось ему мерзким пойлом, но спустя десять минут его движения стали плавными, а воротник блузки окончательно расстегнулся, открывая тонкую, почти девичью шею. Мир перестал давить, а жемчужные запонки больше не казались кандалами. — В «Silver Willow» течка – это казнь, — Эдж откинул голову, глядя в потолок затуманенными глазами. — Тебя запирают в изоляторе, пичкают подавителями, от которых мозги превращаются в вату, и оставляют гнить в собственном запахе. Но в прошлый раз... — он хитро прищурился, — я так выл и симулировал судороги, что они испугались. Даже вызвал рвоту дважды. Отправили в городскую больницу под надзор. Старшие омеги затаили дыхание. История о побеге из системы была для них сродни эпосу. — Там был он, — прошептал Эдж, и в его голосе прорезалась непривычная нежность. — Джон. Девятнадцать лет, студент-медик. Он зашел в палату проверить капельницу, а я... я уже не соображал. Я учуял его. Он пах кедром и настоящим, живым альфой, а не этим... не тем, чем пахнут сёстры. Эдж подался вперед, понизив голос до интимного шепота, адресованного лично Итану. — Итан, это не было грязно. Это было так, будто меня наконец-то собрали по кусочкам. Он вжал меня в больничную койку, и когда он вошел... Боже, я думал, я взорвусь. Каждый его толчок отдавался в самой макушке. Это был кайф, Итан. Чистый, первобытный кайф. Никакой угол стола не сравнится с тем, как он рычал мне в шею, пока я выгибался под ним. Итан слушал, открыв рот. Его разум, затуманенный алкоголем, рисовал картины, далекие от схем сестры Мейбл. Это звучало не как субординация, а как... освобождение. — Пойдем-ка, — Эдж вдруг резко встал, потянув Итана за руку. — Слишком много свидетелей. Они вышли в тесную, пропахшую хлоркой ванную комнату. Эдж запер дверь. Тусклый свет мигающей лампочки отражался в черной подводке глаз Итана, делая его лицо похожим на маску из античной трагедии. — Ты такой невинный, Бершауэр, — прошептал Эдж, прижимая Итана к холодному кафелю. — Тебе страшно, да? — Немного, — честно ответил Итан. Но страх был странным – в нем не было угрозы. Эдж был омегой. Таким же, как он. С ним было безопасно. — Не бойся. Мы просто... отрепетируем. Можно же? Эдж подался вперед и накрыл губы Итана своими. Это не было похоже на целомудренное прикосновение. Эдж целовал жадно, по-взрослому, так, как его научил тот студент в больнице. Итан вздрогнул, когда почувствовал чужой, влажный язык, настойчиво проникающий внутрь, исследующий его рот. Это было странно, солоновато и удивительно горячо. Итан не сопротивлялся. Напротив, он вцепился в плечи Эджа, поддаваясь этому новому, пугающему ритму. Его тело, так долго скованное дисциплиной, вдруг отозвалось слабой, но отчетливой искрой внизу живота – той самой, о которой говорил Эдж. Его щёки забились румянцем. Отстранившись, Итан смотрел на него, тяжело дыша. Черный карандаш слегка размазался, придавая ему вид порочного херувима. В этот момент он понял: «Silver Willow» никогда не получит его душу. Она уже принадлежала этой тьме, этому дыму и этому первому, пьяному поцелую в грязной ванной. Путь обратно в младшее крыло превратился для Итана в сложнейшее испытание по спортивному ориентированию в пространстве, которое почему-то решило крениться вправо. Алебастровые щеки пылали лихорадочным румянцем, а в голове приятно шумело, будто там поселился рой очень вежливых, но нетрезвых пчел. Итан шел, придерживаясь за стены, и чувствовал себя невероятно величественно – даже когда случайно споткнулся о кадку с декоративным папоротником и едва не расцеловался с мраморным бюстом основательницы академии. От него за версту разило дешевым лагером и тем самым дымом свободы, который въелся в розовый шелк блузки намертво. На повороте у главной лестницы его, разумеется, поджидала сестра Гертруда – женщина, чье лицо было создано исключительно для того, чтобы выражать разочарование в роде человеческом. Она замерла, раздувая ноздри, как ищейка, почуявшая след контрабандного бекона. — Бершауэр? — проскрежетала она, медленно надвигаясь на него. — От тебя пахнет как из притона в Ист-Энде. А твои глаза... Боже милостивый, это что, краска? Ты выглядишь как портовая девка на каторге! Завтра же, после утренней молитвы, ты явишься в кабинет миссис Харгривз. Десять ударов розгами – может, это выбьет из тебя дурь и запах дьявольского табака. Итан замер, на мгновение сфокусировав на ней свой затуманенный, густо подведенный черным взор. Он медленно, с достоинством пьяного принца, приложил пальцы к своим припухшим от поцелуев губам, изящно сдул в сторону онемевшей воспитательницы воздушный поцелуй и икнул. — Да мне похуй, сестра Гертруда, — бросил он с кристально чистой, почти ангельской интонацией, которую обычно приберегал для псалмов. — Мой папочка разрешает мне курить – это поддерживает мою фигуру в форме для будущего супруга. — Правда что ли? — Да-да, чистая. — Ясно... Но за мат – пятнадцать. — Мне всё ещё похуй. — Двадцать. Развернувшись на каблуках с грацией подбитого лебедя, он пошагал к своей комнате, оставив женщину хватать ртом воздух в гробовой тишине коридора. Гертруда в ужасе крестилась, будучи уверенной, что в мальчика вселился бес сквернословия, но она даже в самом страшном сне не могла предположить, что ее идеальное достояние только что познало вкус чужого языка в грязной ванной старшего крыла. Языка омеги, такого же как он. Чистого греха. Итану было всё равно: розги – это просто физика, а он теперь был вне их законов.

***

Две недели в старшем крыле превратили Итана из фарфоровой статуэтки в нечто куда более живое и порочное. Теперь он проскальзывал мимо сестер с ловкостью теневого кота, а запах лаванды в его комнате безнадежно проиграл битву с запахом пепла. В комнате Эджа сегодня было особенно душно. На подоконнике уже выстроился частокол из окурков; Итан сам не заметил, как одна за другой в таз из его рук улетели три сигареты. Голова приятно кружилась, а в воздухе, смешиваясь с дымом, плыли тяжелые, тягучие звуки. Из кассетного плеера доносилось нечто мрачное и монументальное: скрипичные партии, вплетенные в лязгающий гитарный дисторшн, и голос, звучащий так, будто его обладатель только что восстал из викторианского склепа. — My Dying Bride, — коротко бросил Эдж, заметив, как Итан прислушивается. — Turn Loose the Swans. Это тебе не церковные псалмы, Бершауэр. Это эстетика распада. Итан кивнул, отмечая про себя, что структура композиции была удивительно грамотной, несмотря на всю её «непричесанность». Он закрыл глаза, впитывая ритм. — Слушай, Паганини, — Эдж выудил из-под кровати старую акустическую гитару, чья дека была щедро обклеена стикерами с черепами. — Понятно, что это тебе не рояль, но раз ты так лихо управляешься с клавишами, может, и здесь пальцы не запутаются? Попробуй. Итан принял инструмент с опаской. Гитара ощущалась в руках легкой и какой-то... несерьезной. Вообще-то, в основном он играл на скрипке, так что ему сначала показалось это какой-то её упрощённой версией. — Вот, смотри в тетрадь, — Эдж ткнул пальцем в каракули. — Играй Am, потом F, потом C. Понял? — Что такое «Am»? — Итан нахмурился. Его мозг ищет нотный стан, скрипичный ключ, длительности, голосоведение. А видит он непонятную табличку с линиями и цифрами или просто схему с точками. — Ты имеешь в виду ля минор? — Боже, Итан, забудь эти свои консерваторские замашки. Здесь это Am. Просто зажми вот эти три струны. Итан углубился в тетрадку, где схемы аккордов напоминали странные созвездия. Ему нужно сообразить, что цифра "3" на линии – это не третий палец, а третий лад. В классике цифры над нотами почти всегда означают пальцы. И его пальцы сначала неловко впились в жесткие нейлоновые струны. — Am... F... C... — он прошептал это как заклинание. Прошло минут пять. Он сделал пробный бой. Звук вышел тусклым и дребезжащим. Итан замер. Правда, его идеальный слух, отточенный часами настройки клавесина, буквально взвыл о пощаде. — Она расстроена, — Итан поморщился, крутя колки. — Четвертая струна высит на четверть тона, а си-бемоль вообще звучит как умирающая кошка. — Ой, ну извини, маэстро, тюнера нет, крути колки на глаз, — хохотнул Джаспер, сидевший в углу. — А! О! Ты уже это делаешь. Итан не ответил. Он прижал гитару к груди, как раненое животное. Его пальцы уверенно легли на колки. Он дернул пятую струну, потом четвертую, замирая и прислушиваясь к биению звуковых волн. Один поворот, второй... Он не знал примеров настройки гитары, он просто знал, как должен звучать идеальный интервал. Через две минуты он снова ударил по струнам. Гитара запела чисто, резонируя с тяжелым басом My Dying Bride. — Нихуя себе, — выдохнул Тео, перестав жевать чипсы. Пока Итан пробовал извлечь из инструмента нехитрую мелодию, старшие омеги вернулись к обсуждению. — Вообще, готик-метал — это единственное, что отражает наше положение, — важно изрек Лукас, выпуская колечко дыма. — Это же чистая философия! Вечное страдание, фатальная красота... Мы как те девы на обложках, только в мужском обличии. Эстетика обреченности – это база для омеги высокого ранга. — Согласен, — поддакнул Джаспер. — В этом есть какая-то... элитарность. Мы понимаем глубину этой тьмы. Остальные просто слушают попсу, а мы – ценители. Мы чувствуем каждый полутон этого отчаяния. Итан, перебирая струны и уже уверенно переходя с Am на F, почувствовал, как внутри него поднимается волна неловкости, граничащей с тихим бешенством. Ценители? – пронеслось в его голове. Они рассуждали о «хтонической истине», но он готов был поспорить, что ни один из них не скажет, для чего нужны черные клавиши на фортепиано, кроме как для красоты. Они любили обертку, депрессивный имидж и дым, но музыка для них оставалась лишь фоновым шумом для их маленького бунта. Ему было смешно слушать их похабную интерпретацию музыки, но он промолчал. Ему было слишком хорошо здесь, в этом дымном коконе, где гитара наконец-то строила, а Эдж смотрел на него с нескрываемым восхищением. Эдж замер, глядя на маленькие, тонкие пальцы одиннадцатилетнего мальчика, которые так уверенно укротили его старый инструмент. — Черт, Бершауэр... Ты действительно какой-то... Ты должен был плакать от того, что струны режут пальцы, судя по твоему лицу, а ты настроил эту средневековую дрянь быстрее, чем я успел докурить. Итан лишь пожал плечами, снова поднося к губам сигарету. Дым смешался с последним аккордом, затихающим в углу комнаты. Ему было неловко от их похвал, потому что он видел их насквозь: они были просто потерянными детьми, играющими в злых взрослых, в то время как он сам... он медленно превращался в нечто, для чего в их лексиконе еще не было слов. Дым в комнате стал настолько плотным, что казалось, его можно резать ножом. На фоне My Dying Bride завывали о вечной зиме, а Джаспер и Лукас лениво переругивались из-за того, чья очередь идти за чипсами к автомату. Итан отложил гитару. Пальцы левой руки всё еще подрагивали от непривычного натяжения струн, но в голове билась другая мысль. — Тео, — Итан подал голос, и старшие омеги притихли. — Я слышал, ты набил бабочку Сэмми... на пояснице. Тео, развалившийся на мешке-кресле, приоткрыл один глаз и усмехнулся. — Ну было дело. Бабочка кривоватая, конечно, больше похожа на контуженную моль, но Сэмми в восторге. А что, Паганини, тоже хочешь символ вечной весны на копчике? — Нет, — Итан медленно поднялся. — Я хочу, чтобы ты кое-что перекрыл. Тео сел прямо, вытирая руки о джинсы. — Я не профи. Я колю иглой для штопки и чернилами из гелевых ручек. Скорее всего, через пару лет это расплывется в синее пятно, и тебе придется идти в нормальный салон и перебивать всё к чертям. Итан не ответил. Он подошел к Тео и молча задрал левый рукав своей розовой шелковой блузки. Жемчужная запонка звякнула, освобождая запястье. Старшие омеги невольно подались вперед, и в комнате воцарилась тяжелая, липкая тишина. Запястье Итана выглядело пугающе. Это не были ровные, демонстративные шрамы вдоль вен, которые обычно оставляют отчаявшиеся подростки. Кожа здесь была изрезана грубыми, келоидными рубцами, идущими внахлест, словно кто-то пытался зашить рану в темноте ржавой иглой. Но хуже всего была сама кость – сустав был деформирован, запястье имело странный, неестественный изгиб, будто конечность когда-то раздробили в труху, а потом позволили срастись как попало. — Господи, Итан... — выдохнул Джаспер, перестав жевать. — Тебя что, в камнедробилку затянуло? Тео долго всматривался в это мясо на руке мальчика. Он видел много дерьма в семьях богатых омег – следы от сигарет, синяки от ремней – но это выглядело как последствие страшной аварии или систематических пыток. Он поднял взгляд на Итана, ожидая увидеть слезы или дрожь, но встретил лишь холодную пустоту накрашенных глаз. Тео решил, что если он спросит, как это случилось, Итан просто уйдет и больше не вернется. — Тонким рисунком ты это не закроешь, — наконец произнес Тео, доставая из тумбочки спирт и самодельную машинку из моторчика от плеера. — Кожа слишком неровная, линии поплывут на рубцах. Если хочешь скрыть этот ужас, выход один – блэкворк. Плотный черный браслет, широкий, как напульсник. Просто зальем всё черным от сустава и выше на три пальца. — Хорошо, — кивнул Итан. — Делай блэкворк. — Ты хоть понимаешь, как это больно? — подал голос Эдж, с опаской поглядывая на иглу. — Это не контур бабочки. Это сотни, тысячи уколов в одно и то же место, чтобы вбить пигмент под рубцы. Ты же свалишься в обморок через пять минут. Мы тебя потом к Гертруде не дотащим. — Не свалюсь, — отрезал Итан, усаживаясь на стул и кладя изуродованную руку на стол. — Начинай. Тео обмакнул иглу в импровизированную краску. Первый удар пришелся прямо в центр самого крупного шрама. Джаспер поморщился, как от зубной боли, а Лукас отвернулся. Они ждали крика, резкого вдоха, ну или хотя бы того, что рука Итана дёрнется. Ничего не произошло. Итан сидел неподвижно, наблюдая, как игла впивается в его плоть, оставляя за собой черные кляксы. Его лицо оставалось маской. — Ну как? — прохрипел Тео, не отрываясь от работы. — Если припечёт, скажи, сделаем перерыв. Итан слегка наклонил голову, прислушиваясь к ощущениям. — Это странно. Совсем не больно. Будто мне просто резко вырывают волосики на руке. Терпимо... даже прикольно. — Прикольно? — Эдж нервно хохотнул. — Я не передумаю, — вслух проговорил Итан, и его голос был удивительно твердым для одиннадцатилетнего ребенка. — Лучше терпеть это, чем каждый день видеть это мясо. Тео работал больше трёх часов. Слышно было только жужжание моторчика и мерные удары иглы. Запястье Итана распухло, стало горячим и багровым, но черный прямоугольник медленно поглощал уродливые швы прошлого. Итан смотрел на это с почти религиозным восторгом. С каждым новым черным миллиметром его история стиралась, превращаясь в плотную, непроницаемую тьму. Когда Тео закончил и протер руку спиртом, Итан вздрогнул – это было единственное проявление боли за весь вечер. Черный браслет на тонком запястье смотрелся дико, вызывающе и совершенно не по-интернатски. — Ну всё, Паганини, — Тео выдохнул, вытирая пот со лба. — Теперь ты отмеченный. Только не вздумай показывать это Мейбл. Итан опустил рукав. Кровь и сукровица начали проступать сквозь розовый шелк, окрашивая его в грязно-бурый цвет, но ему было всё равно. Он чувствовал, что под этой черной броней его кости наконец-то срастаются правильно. — Спасибо, — сказал Итан, забирая теперь уже его гитару. Эдж сказал, что она ему всё равно не нужна и он бездарный. Все пытались успокоить его пьяное самокопание, но Итан просто забрал гитару себе. Он уходил из комнаты старших, чувствуя, как горит рука под тканью блузки. За его спиной Эдж и остальные еще долго молчали, провожая взглядом маленькую фигуру, которая только что перенесла пытку иглой с улыбкой на губах.