Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, январь 2012 года.

Итан потянулся, наслаждаясь тем, как тело отзывается живой, текучей гибкостью. Омежья регенерация казалась ему чем-то сродни темной магии: после родов прошло совсем немного времени, но плоть уже ощущала себя обновлённой, жадной как до боли, так и ласки. Швы, еще недавно тянувшие кожу при каждом вздохе, окончательно затянулись, оставив лишь призрачное напоминание о перенесенном испытании деторождения. Они лежали в зыбком полумраке, сплетясь, словно корни старых деревьев. Калеб прижимался к нему со спины; его тяжелая, горячая ладонь по-хозяйски накрывала живот Итана, а большой палец лениво, почти механически, оглаживал тазовую кость, прощупывая границы своих владений. — Знаешь, в пансионате мы с Эджем были виртуозами импровизации, — Итан тихо рассмеялся, откидывая голову на плечо мужа. — Когда приходила течка, а сестры предлагали нам в качестве утешения только молитвенники и ледяную воду, мы запирались в прачечной. Два омеги, ослепленные гормональным пожаром... Мы пытались вытрахать это безумие друг из друга пальцами, пока кожа на костяшках не превращалась в лохмотья. Это было жалко и прекрасно одновременно: попытка сымитировать узел, прижимая согнутые третьи пальцы к самому нутру... Но Эдж был техничен, нужно отдать ему должное. Он знал, как обмануть тело. Калеб издал низкий, вибрирующий смешок, отозвавшийся в позвоночнике Итана мелкой дрожью. — Поэтому он и работает омегологом. — голос Калеба был густым, в нем сквозило высокомерное любопытство. — Звучит как печальная и бессмысленная пародия на жизнь, Итан. Но меня тешит мысль, что ты тренировался на ком-то столь же беспомощном. Рука Калеба скользнула ниже, бесцеремонно проверяя податливость едва заживших тканей. Итан сладко выдохнул, подаваясь назад, навстречу этому властному исследованию. — Да, точно! Но он детский омеголог сейчас... Мой папа узнал обо всем через три года, — продолжил Итан, и в его тоне игривость смешалась с ядовитым восторгом. Он чувствовал, что Калебу интересно слушать. — Воспитатели донесли ему, что я «склонен к гомосексуальным связям». Он прилетел в интернат, обезумевший от гнева. Дома он избивал меня долго, методично, пока мир не стал казаться мне... красным от крови под веками. В какой-то момент он вцепился в мой тоннель в правой мочке уха и просто... рванул. Он вылетел вместе с куском плоти. Моя идеальная униформа была вся залита кровью. Калеб замер. Пальцы чуть сильнее впились в бедро омеги. Он знал, что Итан знал, что его это возбуждает. Научился точно отличать нужду Итана в поддержке от его игр. — И что ты? — А я просто улыбнулся ему окровавленным ртом, — Итан перевернулся на бок, глядя на мужа глазами, в которых плескался первобытный хаос. — И высунул язык. Когда он увидел сплит – мой раздвоенный язык, который я разрезал обычными ножницами – он сломался. Сдался. В тот миг он понял, что никогда не сможет выгодно «продать» меня в приличную семью. Я стал бракованным, чудовищем, исчадием ада в его глазах. Он просто развернулся и ушел. Итан перехватил ладонь Калеба, направляя её, вжимая между своих ягодиц. — Нас учили служить, Калеб. До изнеможения. Его пальцы обхватили напряженную плоть мужа, а другая рука помогала Калебу войти в него глубже. Естественная смазка, вызванная долгой жаждой, работала безупречно. — У нас были уроки «тактильной адаптации» в рамках этого, так называемого, секс-просвета, — прошептал Итан, его зрачки расширились, поглощая радужку. — Нас учили часами стоять на коленях. Пятки врозь, поясница прогнута – идеальный угол для входа без прелюдий. Мы замирали в позах «принимающей стороны», пока сестры прохаживались между рядами, проверяя, достаточно ли смиренно и привлекательно мы выглядим. — В одежде, я надеюсь? Иначе я натравлю юристов... — Калеб приподнялся, наблюдая за тем, как Итан с пугающим мастерством совмещает ритм движений руки и бёдер. — Конечно. Мы должны были имитировать ритм сцепки, — Итан прикусил губу. — Нас учили правильно дышать в плечо альфе, чтобы не мешать его концентрации на узле, если омеге больно, а его это отвлекает. Или как стимулировать его мышцами, чтобы он излился именно в тот момент, который идеален для зачатия. Смотри... — он прохрипел, меняя хватку. — Вот этому движению кистью нас учили целый семестр. «Колыбель для семени». Сжимать так, чтобы ты чувствовал каждую вену, но не терял темпа. Он коснулся шеи Калеба раздвоенным языком, дразня, обжигая. — Скажи, Калеб... я прилежный ученик? Или мне стоит пройти... дополнительные занятия? Вместо ответа Калеб рывком перевернул его на живот, вжимая лицом в подушки. Его приглушенный стон был красноречивее любых похвал. Калеб вошел в него пальцами резко, грубо, но его голос оставался пугающе мягким. Он крепко держал Итана за бедро, контролируя каждое движение – он помнил о хрупкости тканей после родов и не собирался сегодня доходить до сцепки, как бы сильно ни пульсировал узел, угрожая разбухнуть. — Тише, котенок, — выдохнул Калеб, перехватывая запястья Итана и прижимая их к изголовью. — Куда такая спешка? Ты ведёшь себя как дворовая сука в разгар течки. Неужели рождение альфы окончательно выжгло в тебе остатки самообладания? Итан лишь всхлипнул, выгибая спину дугой. Он чувствовал себя странно, как-то... слишком жарко и пусто, но решил не предупреждать мужа об этом. — Сэр... Хозяин, — прохрипел он. — Он... он пахнет вами. Это лишает меня рассудка. Мое тело требует принадлежать вам еще отчаяннее. Калеб на мгновение замер. В запахе Сорена еще не было ничего от его собственной таёжной ауры, но эта ложь Итана, эта его одержимость, льстила ему. Он заставил Итана обернуться, вглядываясь в его затуманенное лицо. — Вот как? — Калеб прищурился, и в его взгляде мелькнула холодная, собственническая искра. — И как часто ты предавался этому безумию, пока я был занят? Ты касался себя, котенок? Итан ответил без малейшей запинки, с пугающей честностью, словно не понимал, что за этим последует: — Да, сэр. Почти каждый день. Я не мог иначе. Воздух в спальне словно загустел. Улыбка исчезла с лица Калеба. В его мире тело Итана было его абсолютной собственностью, и мысль о том, что омега посмел распоряжаться собой самостоятельно, вызвала глухую вспышку ревности. — Ты решил, что имеешь на это право? — Калеб накрыл его горло ладонью, не перекрывая дыхание, но обозначая границы власти. — Кто позволил тебе трогать то, что принадлежит только мне? Итан вздрогнул, чувствуя, как игривость сгорает, уступая место сладкому трепету перед опасностью. — Простите, сэр... — Рассказывай, — приказал Калеб. — Опиши это. В деталях. Как ты, гордость интерната, извивался здесь без меня. Где были твои руки? О чём ты грезил? Итан сглотнул, чувствуя, как жар стыда разливается по груди. — Я представлял, что это ваши руки, сэр. Я раздвигал ноги... — Итан зажмурился, его голос сорвался. — И двигал пальцами, пытаясь скопировать ваш ритм. Я прижимал их к простате и представлял, как вы дышите мне в затылок, как ваш узел заполняет меня... Калеб слушал, и его гнев медленно перетекал в темное, тяжелое возбуждение. Исповедь Итана была одновременно унизительной и невероятно притягательной. Он наклонился, сминая губы омеги в глубоком, властном поцелуе. — Ты порочен, — прорычал Калеб. — Ненасытная, испорченная омега – проклятие дома. Он снова приподнял бедра Итана, раздвигая податливую плоть. Приставив головку к самому входу, он позволил Итану ощутить свою мощь, свою готовность. — Ты готов, котенок? Итан не ответил, лишь судорожно вдохнул. Почему-то... все его мысли были о сцепке. Калеб начал входить – медленно, дразняще, превращая каждый сантиметр в пытку удовольствием. Первый толчок был глубоким и окончательным. Итан издал протяжный стон, когда Калеб пробился сквозь внутреннее сопротивление, достигая до шейки матки. — Вот так, — выдохнул Калеб, задавая ритм. — Это и есть облегчение. Чувствуешь разницу? Это – я. Только я. И не смей забывать, кому принадлежит это тело. Темп движений становился все более рваным, жадным. Калеб чувствовал, как податливое тело под ним буквально плавится, превращаясь в разогретый воск. Но в какой-то момент он ощутил странную перемену: характерного влажного звука стало слишком много. Ткани Итана не просто были готовы – они сочились, захлебываясь в собственной секреции. «Слишком много. Неужели гормональный сбой после родов?» – мелькнула холодная аналитическая мысль. Но, прежде, чем он успел облечь её в слова, на него обрушилась лавина. Воздух в комнате в одно мгновение стал приторно-вязким. Запах ванили, обычно тонкий и деликатный, вспыхнул, приобретая карамельную сладость и острый, почти обжигающий оттенок корицы. Это был не просто тонкий шлейф феромонов, который чувствуется всегда. Это был настоящий гормональный крик. Концентрированная, первобытная течка, которая должна была начаться лишь через месяц, ударила Калебу в ноздри с силой нашатыря. Калеб судорожно выдохнул, его собственные инстинкты вздыбились, требуя немедленно сцепить эту омегу, но рассудок выставил жесткий блок. В голове Калеба боролись инстинкты, расстройство и рациональность. Организм Итана еще не восстановился для новой беременности. Еще один ребёнок прямо сейчас просто убьет его. И рациональность Калеба победила в этой битве. — Черт... Итан, стой, — Калеб с трудом отстранился, чувствуя, как внутри всё протестует против разрыва контакта. Итан издал звук, который трудно было назвать человеческим. Это было гортанное, капризное мурлыканье, переходящее в тонкий жалобный скулеж. Он не открыл глаз. Он лишь пополз назад, вслепую пытаясь снова насадиться на брошенную игрушку, его бедра вибрировали от мелкой дрожи. — Котёнок, послушай меня, — Калеб перехватил его за талию, удерживая на расстоянии. Голос его был непривычно мягким, приторно-нежным, каким обычно уговаривают очень маленьких детей или породистых животных. — Итан, радость моя, подними глазки. Когда у нас по графику должна была быть течка? Мм? Ты принимал подавители сегодня? Итан в ответ лишь повел головой, его движения стали пугающе грациозными и тягучими. Он выгнулся, демонстрируя Калебу свою готовность, и лизнул воздух раздвоенным языком, словно пытаясь поймать частицы запаха альфы. — Верни... — прохрипел Итан, и в этом звуке было больше кошачьего мяуканья, чем речи. — Верни его внутрь. Сейчас же. Хочу... узел. Калеб, пожалуйста, мне нужен малыш... еще один... — О, я вижу, как ты хочешь, — Калеб лихорадочно потянулся к прикроватной тумбе, нашаривая упаковку презервативов. Его пальцы едва слушались. — Но нам нужно немного подождать, глупый омега. Твой животик ещё не готов к новому жильцу. Помнишь, когда у тебя должна быть течка по календарю? — Какой календарь?! — Итан вдруг резко развернулся, вцепляясь когтями в плечи Калеба. Его зрачки были расширены на весь глаз, превращая радужку в узкое кольцо. — Внутрь. Глубоко. Сделай сцепку, я хочу чувствовать, как ты растешь во мне! Он тёрся щекой о грудь Калеба, оставляя мазки слюны и феромонов, совершенно не слыша доводов рассудка. В его мозгу сейчас горела одна единственная нейронная связь: Альфа-Член-Узел-Семя-Малыш-Гнездо. Калеб, наконец, справился с латексом, действуя максимально тихо и скрытно. Он понимал, что если Итан заметит барьер, у него случится настоящая истерика – омеги в таком состоянии воспринимают презерватив как личное оскорбление и угрозу продолжению рода. — Хорошо, хорошо, тише, — Калеб снова притянул его к себе, укладывая Итана в позу, удобную для глубокого проникновения. — Смотри, хозяин даёт тебе то, что ты просишь. Видишь, какой он большой? Только для тебя. Никаких преград, котенок. Весь твой. — Мгм... — выдохнул Итан, когда Калеб снова начал входить. Из-за обилия смазки и латекса скольжение стало почти невесомым, но для затуманенного мозга Итана это ощущалось как долгожданное спасение. — Да, сэр... так глубоко... заполни меня... Калеб двигался размеренно, методично, превращая акт страсти в холодный лабораторный эксперимент. Он наблюдал за Итаном сверху вниз, и то, что он видел, вызывало у него смесь брезгливого торжества и острого, болезненного возбуждения. Итан больше не был Итаном – талантливым музыкантом, дерзким бунтарём со сплитом языка или отцом его сына. Сейчас он представлял собой лишь биохимическую реакцию, завернутую в податливую плоть. — Итан, — позвал Калеб, и его голос прозвучал неестественно громко в вязкой тишине спальни. — Посмотри на меня. Сколько пальцев я показываю? Итан не отреагировал. Его голова была запрокинута, веки мелко дрожали, а изо рта вырывался монотонный, сбивающийся свист дыхания. Он был не здесь. Его сознание схлопнулось до размеров одной единственной точки соприкосновения их тел. Калеб резко сжал ладонь на его горле, чуть сильнее, чем позволяла техника безопасности, и заглянул в распахнутые глаза. Там не было разума – только черные колодцы зрачков, отражавшие его собственное лицо. Итан не видел его. Он видел «альфу». Функцию, инструмент для удовлетворения биологического голода. В этот момент внутри Калеба заворочалось его личное чудовище. Его расстройство, которое он так тщательно купировал дорогими нейролептиками и сеансами у психиатра, радостно оскалилось. «Он тебя не слышит. Он не вспомнит ни секунды из этого часа», — зашептал внутренний голос, вкрадчивый и ядовитый. — «Сейчас он — просто кусок мяса, который не сможет прийти в суд или пожаловаться врачу. Он даже и не заметит, если ты поиграешь с его телом. Пожалуйста?» Мысли Калеба начали ветвиться, обретая пугающую чёткость. Ему захотелось проверить пределы этой чудесной омежьей регенерации. В голове всплыла картинка: он берет стальные расширители из их особого шкафа, и разводит ткани Итана до тех пор, пока они не начнут трещать, превращая анус в зияющую, неподвижную воронку. Ему хотелось видеть, как нежная слизистая багровеет и лопается, как мышцы омеги сдаются, рвутся под напором холодного металла, окрашивая избыточную ванильную смазку в нежно-розовый цвет. «Интересно, как долго он будет продолжать скулить, если я введу ему внутрь раскаленный зонд? Или если зашью его, оставив семя и латекс гнить внутри на неделю?» — мысли становились всё более детальными, переходя в разряд сексуальной вивисекции. Он представлял, как фиксирует Итана, забивает его нутро жесткими фаллоимитаторами со смещенным центром тяжести и оставляет так на сутки, наблюдая через скрытую камеру, как омега медленно сходит с ума и хнычет жалобно от невозможности сомкнуть ноги. Его взгляд упал на тонкий шрам на мочке уха Итана – след от вырванного тоннеля. Он и не замечал его раньше, но сейчас ему захотелось добавить новых меток. Не тех, что заживут через неделю, а настоящих клейм. Может пропустить ток через его простату, заставляя Итана кончать кровью, пока его тело бьется в судорогах, не понимая, где заканчивается экстаз и начинается агония. Он представлял, как растягивает сплит его языка хирургическими зажимами в разные стороны, пока Итан пытается выговорить сказать хоть что-то через хрип и слюни. Калеб представил, как вводит в прямую кишку Итана тонкие стеклянные трубки, наполненные едким химическим составом, который будет медленно выжигать его изнутри, создавая иллюзию вечного, неугасающего узла. Ему хотелось выпотрошить эту омежью покорность, превратить Итана в живой манекен для своих самых грязных анатомических фантазий. Сдерживая рычание, Калеб с силой вогнал себя в Итана до самого основания. Латекс неприятно скрипнул. Итан выгнулся так сильно, что его позвоночник опасно хрустнул, а из горла вырвался задушенный, сиплый звук – всё, на что были способны его пересохшие связки. — Ты ничего не чувствуешь, кроме своего голода, да? — прошептал Калеб, кусая Итана за плечо, оставляя глубокий, наливающийся синевой след. — Ты даже не поймешь, если я начну вскрывать тебя заживо. Тебе будет казаться, что это – ласка твоего альфы. Калеб продолжал трахать его – жестко, ритмично, с пугающей точностью вбивая Итана в матрас. Он использовал своё тело как карательный инструмент, компенсируя нереализованные фантазии о пытках изнуряющим, изматывающим темпом. Каждый толчок был ответом на мерзкие картинки в его голове: вместо того, чтобы рвать плоть руками, он растягивал её своим членом до предела, заставляя Итана захлебываться в собственном наслаждении, которое давно перешло черту нормальности. Итан под ним был как сломанная кукла: руки безвольно раскинуты, пальцы лишь слабо скребли по простыням. Он был полностью во власти Калеба, и эта абсолютная беззащитность омеги в течке была для Калеба самым сильным наркотиком. Он чувствовал, как его узел раздувается под латексом, требуя прохода внутрь, требуя заклеймить это неразумное существо. Он не стал делать того, что рисовало его воображение. Он просто довел Итана до такого состояния, когда тот окончательно перестал дышать на несколько секунд, проваливаясь в глубокий обморок от сенсорной перегрузки. Калеб отстранился рывком, почти с омерзением. Звук латекса, покидающего перенапряженные, влажные ткани Итана, прозвучал в тишине спальни как сухой выстрел. Омега мгновенно ощутил пустоту – не просто физическую, а экзистенциальную, черную дыру на месте того, что должно было стать завершением. Биологическая программа, запущенная течкой, требовала финала, требовала сцепки, который намертво сцепил бы их до рассвета, превращая в единый, пульсирующий организм. Но Калеб разорвал цепь. Он откатился в сторону, тяжело и сипло дыша. Его тело, обманутое близостью омеги и концентрированным, почти ядовитым ароматом ванильного искушения, сработало против воли хозяина. Узел, который должен был разбухнуть внутри Итана, сделал это снаружи, зажатый безжалостным кольцом латекса. Это была тупая, сводящая с ума боль – кровь, запертая в пещеристых телах, не находила законного выхода, превращая член в раскаленный, пульсирующий инструмент пытки. — Блять... — Калеб зажмурился, впиваясь зубами в собственную губу так глубоко, что на языке мгновенно расцвёл солоноватый вкус железа. Вкус крови отрезвил его, но не унял жажды. Он чувствовал себя как хирург, которому запретили закончить вскрытие в тот момент, когда скальпель уже погрузился в плоть. Садист внутри него, которого он так тщательно дрессировал нейролептиками и антипсихотиками, радостно взвизгнул. Ему хотелось вернуться. Ему хотелось превратить эту биологическую неудачу в акт абсолютной вивисекции. Калеб отполз на самый край кровати, подальше от источника этого сводящего с ума ванильно-карамельного запаха, который теперь казался ему тошнотворным, как запах гниения в цветочном магазине. Он ненавидел свою слабость. Ненавидел эту биологическую ловушку, в которую его загнало тело Итана. Итан заворочался. Его движения были лишены человеческой логики; он пополз за Калебом, оставляя на простынях тягучие, прозрачные следы секреции. Лицо омеги, раскрасневшееся и мокрое от слез и пота, выражало абсолютное, первобытное непонимание. — Почему? Калеб... — голос Итана был не более чем сорванным хрипом. — Почему не... сцепка? Я... я что-то сделал не так? — его голос стал намеренно тише, более сладким. — Сэр? Пожалуйста... вернитесь... мне больно... Он тянул к Калебу дрожащие руки, его пальцы вслепую скребли по матрасу, пытаясь нащупать тепло хозяина. Для Итана отсутствие сцепки в этот момент ощущалось как кастрация, как изгнание из самой жизни. Его нутро горело, требуя заполнения, требуя того самого давления, которое обещало покой. Калеб обернулся. Его взгляд был тяжелым, затуманенным и тем самым пугающим мерцанием, которое обычно предвещало либо приступ, либо кровавую баню. Он смотрел на извивающегося омегу с отстраненной, почти научной жестокостью. «Посмотри на него», — зашептал внутренний голос, вкрадчивый и холодный. — «Он сейчас – чистый эксперимент. Ты мог бы вставить в него расширители и залить внутрь застывающий полимер, чтобы навсегда сохранить эту форму мольбы. Ты мог бы прижечь его шейку матки, чтобы он больше никогда не смел течь без твоего приказа. Ты мог бы вывернуть его наизнанку, и он бы вылизал тебя всего, лишь бы ты не уходил». Мысли Калеба становились все более детальными и мерзкими. Он представлял, как фиксирует Итана на операционном столе, разводя его ткани до треска, до звука рвущихся волокон, и вводит внутрь металлические катетеры, через которые будет подавать ледяную воду вперемешку с анестетиками, просто чтобы увидеть, как его тело борется с температурным шоком. Ему хотелось зашить его проход суровыми нитями, оставив внутри латекс и семя, превращая его тело в герметичный контейнер своего безумия. Ему хотелось проверить, сколько радостных криков выдержит эта омежья регенерация, если начать систематически повреждать нервные окончания простаты тонкими иглами. Калеб медленно вернулся к середине кровати, но не лег рядом. Он сел, возвышаясь над Итаном, как безжалостный демиург над бракованным творением. Его распухший узел мучительно пульсировал. — Ты слишком жадный, котенок, — голос Калеба был лишен эмоций, сухой и скрипучий, как песок на зубах. — Ты решил, что можешь диктовать мне условия своего размножения? Своим запахом, своей течкой? Нет. Сегодня ты получишь только то, что я позволю тебе вытерпеть. Он грубо перехватил запястья Итана одной рукой, вжимая их в изголовье так сильно, что кости омеги жалобно хрустнули. Другой рукой он начал быстро и жестко дрочить себе, игнорируя режущую боль в основании члена. Пытаясь избавиться от неё хотя бы так. Это была не мастурбация ради удовольствия – это был способ выплеснуть скопившуюся тьму, почти как экзорцизм. Итан всхлипнул, глядя на Калеба снизу вверх расширенными, безумными глазами. Он видел ритмичные движения руки мужа, видел его искаженное яростью лицо, но в его мозгу, отравленном гормонами, билась лишь одна мысль. Казалось, что его бросают. Казалось, что Калеб делает всё, лишь бы не помогать ему. Лишь бы не брать ответственность за него. — Пожалуйста... сэр... — проскулил омега. — Молчи, — приказал Калеб. Он опустил свободную руку вниз, находя измученный, истекающий смазкой вход Итана. Его пальцы – один, затем сразу второй и третий – вошли внутрь без тени нежности, имитируя те самые движения, о которых Итан рассказывал с таким кокетством. Он начал «дотрахивать» его рукой, жестко, по самые костяшки, вбиваясь пальцами в чувствительную точку, заставляя Итана выгибаться мостиком и задыхаться. Это было похоже на работу поршня в двигателе. Бездушно, эффективно и абсолютно разрушительно. Калеб смотрел, как лицо Итана превращается в маску чистого, дистиллированного страдания, которое омежий мозг отчаянно пытался перекодировать в экстаз. — Тебе ведь нравится, когда я использую тебя как инструмент для чистки своих мыслей, Итан? — прошептал Калеб, чувствуя, как пик уже близко. — Тебе не нужна сцепка, нет. Тебе нужна эта пустота, которую я заполняю только тогда, когда сам этого захочу. Калеб кончил в кулак, содрогаясь всем телом от болезненного, рваного оргазма, но не издал ни звука, лишь сильнее сжал пальцы внутри Итана, словно пытаясь дотянуться до самого сердца омеги. Через секунду Итан, достигнув своего предела от этой грубой, почти насильственной стимуляции, зашелся в беззвучном крике. Его тело вытянулось струной, мышцы живота мелко завибрировали, и он обмяк, проваливаясь в спасительную темноту. Калеб вытащил руку, с брезгливостью глядя на блестящие от смазки пальцы, и вытер их о шелковую простыню. Его взгляд снова стал ясным, расчетливым и бесконечно холодным. Он добился своего: течка была подавлена силой, порядок в его маленьком аду был восстановлен, а омега лежал у его ног, сломленный и опустошенный. Боль от узла медленно отступала, оставляя после себя лишь звон в ушах и осознание того, что в следующий раз его внутренний палач может и не ограничиться только пальцами. Калеб сидел неподвижно ещё несколько минут, слушая, как рваное дыхание Итана постепенно выравнивается, переходя в тяжелое, лихорадочное забытье. Темнота комнаты, пропитанная липким запахом секса и паники, давила на виски. Его расстройство, насытившись мимолетным триумфом, теперь медленно отползало вглубь сознания, оставляя после себя лишь серый пепел усталости и холодное понимание: правила. В мире Калеба Хоукинса правила были единственной перегородкой между ним и бездной. БДСМ-этика, возведенная в абсолют, требовала немедленного перехода к фазе заботы – aftercare. Даже если ему хотелось просто уйти в кабинет и залить голову виски, он не мог. Оставить омегу в состоянии гормонального коллапса означало признать себя не господином, а заурядным насильником. А Калеб дорожил своим имиджем цивилизованного хищника. — Котёнок... — позвал он, и его голос, секунду назад резавший как сталь, теперь зазвучал пугающе мягко, почти воркующе. Он коснулся мокрого лба Итана. Тот вздрогнул во сне, издав тонкий, жалобный звук. В этот момент Итан не был той рок-звездой, что собирала стадионы, или манипулятивным мальчишкой из Silver Willow. Он выглядел как выброшенное на берег существо, чьи внутренности всё ещё горели от несработавшей биологической программы. Калеб встал, накинул шелковый халат и подошел к медицинскому кейсу, который всегда стоял в скрытой нише за изголовьем. Его движения были точными, лишенными лишней суеты. Достав ампулу «Селенита-Б» – элитного подавителя последнего поколения, – он аккуратно набрал прозрачную жидкость в шприц. Вернувшись к кровати, Калеб перевернул Итана на бок. Кожа омеги пылала. — Чшш, маленький щеночек, сейчас станет легче. Хозяин здесь. Я не бросаю тебя... Игла вошла в бедро плавно. Итан даже не открыл глаз, лишь судорожно сжал простыню. Калеб медленно ввел лекарство, глядя на то, как зрачки омеги под закрытыми веками перестают бешено вращаться. Подавитель начал выжигать остатки течки, принудительно возвращая гормональный фон в норму. Это было болезненно, но необходимо. — Пойдем, — Калеб подхватил обмякшее тело на руки. Итан был пугающе легким, его голова безвольно упала на широкое плечо альфы. — Нам нужно смыть с тебя этот запах, да? В ванной комнате, залитой мягким светом, Калеб опустил его в пустую мраморную чашу. Итан сидел, привалившись спиной к бортику, его взгляд был расфокусированным, а изо рта продолжала стекать тонкая нить слюны – последствие отката. — Смотри на меня, Итан, — Калеб включил теплую воду, направляя струю на его грудь. — Ты меня слышишь? Кто я? Итан что-то пробормотал, пытаясь сфокусироваться на лице мужа. Его раздвоенный язык вяло шевельнулся. — Калеб... жарко... внутри всё... горит... — Знаю, милый. Это химия. Она скоро уйдет, — Калеб начал намыливать его плечи дорогой губкой. Он сюсюкался с ним, как с ребенком, и эта нежность выглядела зловеще на фоне того, что он только что представлял в своей голове. — Ты был таким непослушным омегой. Решил обмануть календарь? Решил, что сможешь заставить меня сцепиться с тобой? Глупый, маленький Итан. Вода в ванне постепенно прибывала, смывая липкость, но сознание Итана всё ещё буксовало. Он начал плакать – тихо, беззвучно, просто крупные капли катились по щекам, смешиваясь с водой из душа. Это была типичная реакция на резкую отмену дофамина и эндорфинов. — Ну-ну, не надо слез, — Калеб взял его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты же знаешь, я не люблю это. Видя, что Итан всё ещё находится в пограничном состоянии, Калеб резко переключил рычаг смесителя на максимум вправо. Ледяной поток ударил Итану в грудь и лицо. Омега вскрикнул, его тело конвульсивно дернулось, а легкие рефлекторно затянулись воздухом в глубоком вдохе. Шок от холода сработал как электрический разряд, прошибая кокон из феромонов. — Ты что творишь? — Итан задрожал, закрываясь руками от струй. Его глаза наконец-то приобрели осмысленное, полное испуга и осознания выражение. — Вот и молодец. Вот ты и вернулся к нам, — Калеб выключил воду и набросил на него огромное пушистое полотенце, тут же прижимая дрожащего Итана к себе. — Добро пожаловать в реальность, Итан Хоукинс. Течка окончена. Пойдем пить чай, пока ты не подхватил пневмонию и не испортил мне остаток недели своими хрипами. Он вытирал его с той же тщательностью, с которой коллекционер протирает редкий фарфор – скрупулезно, методично, не пропуская ни одной складки, но без тени подлинного человеческого тепла в глазах. Только выполненный долг. Только забота, прописанная в контракте. Он задумался над тем, чтобы усилить свою терапию.