Биастофилия: Формула фатальной связи

Февральский вечер за окнами окончательно утратил краски, превратившись в глубокую синюю мглу, расшитую редкими искрами падающего снега. В холле особняка царила суета, пропитанная ароматами дорогого парфюма, детской присыпки и морозного воздуха, врывавшегося в приоткрытую дверь. Калеб уже был полностью готов. Его облик воплощал собой сдержанную, холодную мощь: длинное черное кожаное пальто идеального кроя подчеркивало ширину плеч, а серебряная цепь поверх черной водолазки поблескивала, как лезвие бритвы. На его руках, уверенно и бережно, покоился трехмесячный Сорен. Малыш, облаченный в забавный черный комбинезон-летучую мышь с маленькими ушками и крылышками, то топорщил их, то агукал, пуская пузыри и пытаясь поймать окружающий мир в свои крошечные ладони. Итан, напротив, казался воплощением богемной роскоши и готического изящества. На нем были узкие кожаные брюки, а плечи окутывала грандиозная черная меховая накидка, из-под которой виднелись тонкие пальцы с черным маникюром. Он сидел на пуфе, уже в третий раз за последние десять минут пропуская гребень через светлые локоны Делоры. — Итан, мы опоздаем, — низкий голос Калеба вибрировал от скрытого смешка. — Ты ей скоро волосы сотрёшь в пыль. — Она должна быть безупречна, — отозвался Итан, не оборачиваясь. — У Аманды глаз как у ястреба, иронично? Она заметит малейший колтун, и тогда расчешет её так, что она лысая останется. Мы ведь это уже проходили два года назад, когда они играли в парикмахерскую... Четырехлетняя Делора, похожая на маленькую леди в своем красном пальто и клетчатой юбке, нетерпеливо болтала ножками. Она то и дело поправляла красный бант на воротничке, засыпая родителей вопросами: — А Аманда правда покажет мне сюрприз? А она уже большая? Она будет со мной играть в прятки в саду или там слишком мокро? — Аманда очень тебя ждет, — мягко ответил Итан, укладывая последнюю прядь. Делора вдруг замерла, принюхиваясь к меху на плече мамы. Она смешно сморщила носик и уверенно заявила: — Мамочка, ты пахнешь не только ванилью и сигаретами сегодня. Твоя шуба пахнет как вишня в сахаре и... как мороз! Как будто ты принес в дом кусочек улицы. Вкусно! Итан замер, на мгновение встретившись взглядом с Калебом в зеркале. В глазах альфы промелькнула искра обладания – он знал, что запах вишни и холода – это лишь шлейф его собственного присутствия, оставшийся на Итане после их недавней близости. Итан спокоен, и в этом его состоянии их феромоны приторности и лесного мороза как раз в синергии и складывались во что-то напоминающее зимнюю вишню. В этот момент Сорен, развеселившись от звуков голоса сестры, потянулся вперед и ловко вцепился пухлыми пальчиками в её свежерасчесанную прическу. — Агу! — победоносно провозгласил младенец, пытаясь взъерошить идеальные локоны. — Эй! — Делора яростно замахала руками, защищая свою святыню. — Пап, убери его! Сорен, ты всё испортишь! Мама только что доделал! Малыш в ответ лишь залился звонким, беззубым смехом, дрыгая ножками в своем летучем костюме. Калеб перехватил его поудобнее, прижимая к груди. — Пора ехать, — заключил он, подавая Итану руку. — Близняшки уже засыпают под присмотром няни, а нас ждет семейный ужин. Постарайся не съесть тётю за столом от счастья, Делора. Ты не представляешь какой счёт мне за это выставит твой дедушка. Семья вышла в морозную ночь. Каспиан и Офелия остались в тепле детской, а четверо Хоукинсов направились к ожидавшему их автомобилю, оставляя за собой шлейф из смеха, аромата вишни и предвкушения праздника. Калеб помог Итану сесть на переднее сиденье, придерживая тяжелую меховую накидку, а затем открыл заднюю дверь внедорожника, чтобы устроить детей. Но идиллия закончилась ровно в тот момент, когда ботинок Делоры коснулся порога машины. — Нет! — звонкий крик разрезал тишину сонного района. — Я не буду садиться в кресло! И ремни не надену! Делора умудрилась вывернуться из рук отца с удивительной для четырехлетки силой, вцепившись пальцами в обивку сиденья. Ее личико покраснело, а глаза наполнились крокодильими слезами, которые, впрочем, не мешали ей внимательно следить за реакцией родителей. — Делора, это вопрос безопасности, — спокойно, почти буднично произнес Калеб, не меняясь в лице. — Сядь. — В «Свинке Пеппе» они не пристегивались! — выпалила она главный козырь, топнув ножкой по коврику. — Значит, так можно! Не надо мне врать! Итан на переднем сиденье даже не обернулся. Он лишь мельком взглянул в зеркало заднего вида, поправляя выбившийся локон. За годы родительства они с Калебом выработали иммунитет к подобным перформансам. Они оба прекрасно знали: это не страх и не боль, а чистая, дистиллированная манипуляция маленькой альфы, проверяющей границы дозволенного. — Свинка Пеппа при резком торможении вылетит в окно, разобъет голову о стекло и сдохнет, — отрезал Калеб. Он действовал четко и безэмоционально. Перехватив извивающееся чадо поперек туловища, он усадил её в кресло. На мгновение салон наполнился какофонией: Делора орала так, будто её лишали наследства, а не просто пристегивали пятиточечным ремнем. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. — Поехали, — Калеб захлопнул дверь, обошел машину и сел за руль. Первые пятнадцать минут пути прошли под аккомпанемент надрывных воплей. Делора кричала о несправедливости и о том, что её никто не любит. Итан меланхолично смотрел на мелькающие огни фонарей, а Калеб уверенно вел машину, изредка поглядывая на спящего в своей люльке Сорена, которого, казалось, шум сестры ни капли не смущал. Постепенно крики перешли в обиженное сопение, а затем и вовсе стихли. Манипуляция, не встретившая сопротивления или жалости, предсказуемо выдохлась. Делоре стало скучно. Она подтянулась в ремнях, насколько позволяла конструкция, и перевела взгляд на младшего брата. Гнев сменился любопытством. Она протянула ладошку и начала осторожно, кончиками пальцев, щупать мягкие, как зефир, щеки Сорена. — Ну чего ты, летучая мышка? — прошептала она, и в её голосе внезапно прорезались те самые властные, но покровительственные нотки, которые она копировала у Калеба. — Не бойся, я тебя защищу. Малыш открыл один глаз, почуяв возню, и Делора тут же расплылась в улыбке, забыв про недавнюю истерику. — Авв! Смотри на меня, Сорен. Я – папа, — серьезно заявила она, поглаживая его по голове, подражая жестам Калеба. — Я большая альфа, а ты маленький. Слушайся меня, и я подарю тебе конфету. И я всегда буду разрешать тебе не пристёгиваться! Калеб вырулил на шоссе, и мерный гул шин по мокрому асфальту должен был настроить салон на мирный лад, но Делора, пристегнутая против своей воли, решила сменить тактику с вокальной на физическую. Раздался глухой, ритмичный бум-бум-бум. Маленький лакированный ботинок методично вбивался в заднюю обшивку водительского кресла. — Делора, — не оборачиваясь, произнес Калеб. Его голос был спокоен, как поверхность замерзшей Темзы. — Ты сейчас занимаешься вандализмом. — Я протестую! Я панк! — важно заявила четырехлетка, вкладывая в следующий удар всю мощь своих ног. Калеб вздохнул, перестроился в левый ряд и посмотрел на дочь в зеркало заднего вида. — Слушай, панк, — начал он тем самым тоном, которым обычно зачитывал годовые отчеты совету директоров. — Если их папа-свин резко нажмет на тормоз, чтобы не врезаться в куст с малиной, Пеппа по инерции полетит вперед со скоростью пули. Она пробьет лобовое стекло своим розовым пяточком, сделает сальто в воздухе и превратится в аккуратный набор для бекона прямо на асфальте. Хрюкнуть не успеет. Ты тоже хочешь быть набором для завтрака? Делора замерла с занесенной ногой. Картинка со свиньей-ракетой явно произвела впечатление. — А Джордж? — шепотом спросила она. — Джордж вылетит следом и приземлится в канаву, — безжалостно добавил Калеб. — Резюме: мультики врут, физика – нет. А теперь о твоих ногах. Бум. Делора решила проверить, не блефует ли отец. — О, я понял, — Калеб хмыкнул, бросив быстрый взгляд на Итана, который уже откровенно давился смехом, уткнувшись в меховой воротник. — Видишь ли, эти кожаные сиденья стоят дороже, чем все твои куклы вместе взятые. Не потому что мама покупает тебе дешёвых кукол, а потому что они реально очень дорогие. Много денег. И на них сейчас остаются следы твоих грязных ботинок. Знаешь, что будет дальше? — Что? — Делора вызов приняла, но бить перестала. — Мы приедем к дедушке и бабушке. Я выдам тебе ведро с ледяной водой, огромную колючую губку и оранжевый жилет со светоотражателями. Ты встанешь на колени на подъездной дорожке и будешь оттирать каждое пятнышко. Мимо будут проходить люди, бабушка Мэри будет предлагать всем чай, а ты будешь работать. Как маленькая профессиональная мойщица с заправки в Ист-Энде. Делора представила себя в оранжевом жилете с губкой наперевес. Вместо того чтобы расплакаться, она вдруг хихикнула. — Как настоящая рабочая? — глаза её округлились. — И мне дадут настоящие химикаты? — Самую вонючую щелочь, — подтвердил Калеб. — Но Аманда точно не захочет играть с девочкой, от которой пахнет автошампунем и грязными тряпками. Упоминание тети сработало мгновенно. Ноги Делоры покорно опустились вниз. — Аманда тоже альфа, кстати, — вставил Итан, поворачиваясь к дочери. В его взгляде читалось облегчение от наступившей тишины. У Делоры буквально заблестели глаза. Она обожала двенадцатилетнюю сестру Калеба. В её детском мире Аманда была высшим существом – кем-то, кто уже может командовать прислугой, но всё еще понимает, как важно правильно рассадить медведей на чаепитии. — Мэнди... — мечтательно протянула Делора, поправляя бант. — Она сильная и крутая. Пап, а мы уже приехали? Аманда уже приготовила сюрприз? Калеб усмехнулся, прибавляя газу. — Почти. Главное – помни про мойку машины. Я слов на ветер не бросаю. — Я буду хорошо себя вести! — пообещала она, снова переключаясь на спящего Сорена. — Слышишь, мышка? Я буду вести себя прилично, чтобы Мэнди не подумала, что ты мой единственный друг. Итан устало выдохнул, глядя на Калеба: — Ты – педагогический террорист. — Зато в машине тишина, — альфа выдохнул с драматичным раздражением.

***

Поместье родителей Калеба находилось в неметропольном графстве Суррее, всего в полутора часах от центра Лондона. Оно известно тем, что в одном из вымышленных городков этого графства жил Гарри Поттер. Гравийная дорожка мягко захрустела под колесами внедорожника, когда он замер перед величественным фасадом поместья. Здание, выдержанное в строгом неоклассическом стиле, казалось монолитом порядка посреди заснеженного сада. Огромные окна первого этажа заливали веранду теплым золотистым светом, обещавшим спасение от февральской стужи. Когда двери распахнулись, Калеб первым ступил на порог дома, который его родители приобрели около шести лет назад. Его взгляд, острый и аналитический, мгновенно просканировал холл. Родители обновили оригинальную обивку на банкетках в пользу глубокого изумруда и сменили несколько полотен в галерее – Калеб отметил это едва заметным кивком. Интерьер был безупречен, транслируя вековую уверенность и достаток, которые не нуждались в кричащей роскоши. Мэри и Кристиан Хоукинс уже ждали их. Встреча напоминала ожившую картину викторианской эпохи: выверенные жесты, безупречные осанки и та особая теплота, которая возможна только в семьях, где этикет впитан с молоком матери. Итан преобразился мгновенно. Скинув тяжелую меховую накидку на руки подоспевшему дворецкому, он предстал перед старшими Хоукинсами воплощением грации. Его движения были текучими и полными глубокого уважения. — Миссис Хоукинс, — нежно произнес Итан. Они сблизились, и Итан коснулся губ свекрови коротким, целомудренным поцелуем – древний жест доверия между омегами. Затем он повернулся к главе рода. Кристиан Хоукинс, высокий и седовласый, чья аура альфы была похожа на застывший гранит, протянул руку. Итан склонил голову и запечатлел мягкий поцелуй на его ладони. В ответ Кристиан, положив тяжелую руку на затылок омеги, притянул его к себе и поцеловал в макушку – благословение отца, признающее Итана своим. — Ты выглядишь чудесно сегодня, Итан. Дорога не слишком утомила? — голос Кристиана рокотал низко и властно. — Ничуть, сэр. Предвкушение этой встречи согревало нас весь путь, — ответил Итан, демонстрируя манеру невестки мечты, за которую Мэри его обожала и прощала все недостатки... вроде сплита языка. Мэри тем временем уже склонилась над переносной люлькой, которую Калеб поставил на консоль. Увидев Сорена, она на мгновение лишилась дара речи. Малыш, всё еще в своем черном костюме с крыльями летучей мыши и рожками, безмятежно пускал пузыри. — Ох... — Мэри заставила свои губы растянуться в безупречную светскую улыбку, хотя в её глазах на долю секунды отразился культурный шок от специфического вкуса невестки. — Какой... какой концептуальный наряд, Итан! Черный цвет в феврале – это так... драматично. И эти маленькие ушки! Совершенно неожиданное, творческое решение. Ты всегда умел удивлять, дорогой. — Я подумал, что Сорену пойдет образ маленького ночного охотника, — парировал Итан с легкой, едва уловимой усмешкой, зная, что Мэри предпочла бы видеть внука в кружевах и пастельном кашемире. — Дедушка! — прервал светскую беседу звонкий крик. Делора, уже освобожденная от ремней и протестов, бросилась к Кристиану. Старый альфа, чье лицо обычно оставалось непроницаемым, преобразился. Он подхватил внучку на руки, подбрасывая её вверх. Делора восторженно взвизгнула, вцепившись в его безупречный лацкан. — Моя маленькая разбойница! — Кристиан рассмеялся, и этот звук заставил Калеба окончательно расслабиться. — Ты стала еще больше похожа на Аманду. Она, кстати, заперлась в игровой и запретила нам входить, пока ты не поднимешься. — Я иду! — Делора заерзала, требуя, чтобы её спустили. — Мам, пап, я к Мэнди! — Только не беги по лестнице! — крикнул ей вслед Калеб, обмениваясь крепким рукопожатием с отцом. В столовой свечи в массивных серебряных канделябрах подрагивали, отражаясь в темной полировке дубового стола. Ужин, вопреки наличию штата поваров, Мэри предпочла подготовить лично – это был её ежегодный ритуал демонстрации домашнего очага, хоть и не очень удачный. — Надеюсь, телятина не слишком сухая, — Мэри изящно разлила соус, бросив быстрый взгляд на мужа. — Главное – не отравитесь, господа, — Кристиан Хоукинс коротко усмехнулся, разрезая мясо с хирургической точностью. — Моя супруга считает, что кулинария – это форма экспрессионизма. Иногда слишком радикальная для человеческого желудка. Мэри лишь снисходительно прикрыла глаза, принимая подколку как часть их многолетней игры. Она повернулась к Итану, и её голос приобрел певучую, светскую интонацию. — Mon cher Ethan, — начала она, плавно переходя на французский, — La cuisine est comme la musique, n'est-ce pas? Il faut de la passion. C'est dommage que Londres soit si gris ce soir, mais ici, nous avons le soleil dans nos assiettes. Она сделала паузу, выжидая, а затем, когда Итан многозначно поднял вверх бровь, словно спохватившись, перевела с легким налетом превосходства: — Я говорю, дорогой, что кухня – как музыка. Жаль, что в Лондоне так серо, но здесь у нас солнце на тарелках. Тебе стоит больше практиковаться в языке, это придает омеге определенный... charme. Итан медленно отложил приборы. Он чувствовал, как Калеб внимательно наблюдает за ним, не вмешиваясь. Напряжение, копившееся с момента въезда в поместье, нашло крохотную трещину. — Миссис Хоукинс, — Итан улыбнулся, и эта улыбка была холоднее февральского снега. — Я ценю ваше рвение, но, боюсь, я больше по искусству, а не языкам. И, честно говоря, нахожу привычку переходить на французский в кругу семьи, где не все владеют языком, легким моветоном. Это создает ненужные барьеры и флёр этого... аристократического лицемерия. В столовой повисла тишина. Кристиан замер с бокалом вина в руке. — Я был бы признателен, — продолжил Итан, сохраняя безупречно вежливый тон, — если бы вы не учили этому моих детей. Я предпочитаю, чтобы они сначала освоили прямолинейность английского, прежде чем начнут прятать смыслы за французским изяществом. Мэри вспыхнула, её пальцы нервно сжали салфетку. Но прежде чем она успела возразить, Кристиан вдруг громко рассмеялся, отставляя бокал. — Оставь его, Мэри! — Кристиан посмотрел на жену с плохо скрываемым раздражением. — Она просто дура и совершенно не разбирается в политическом климате. Пока твой Олланд по ту сторону Ла-Манша пытается обобрать миллионеров своим безумным 75-процентным налогом, Кэмерон уже раскатывает красную дорожку для всех их бизнесменов прямо до дверей Сити. Франция сейчас – это тонущий корабль, который пытается взять нас в заложники своими реформами. Зачем нашему зятю и внукам язык страны, которая скоро станет банкротом? Мэри побледнела от такой резкости. Её губы дрогнули, и в этот момент в разговор вступил Калеб. Его голос, низкий и спокойный, разрезал сгустившийся воздух, мягко, но уверенно купируя агрессию отца. — Отец, полегче на поворотах, — Калеб накрыл ладонь матери своей, слегка сжав её пальцы в жесте поддержки. — Мама просто пытается сохранить эстетику, к которой привыкла. Не стоит проецировать на неё свои обиды на Елисейский дворец. Он перевел взгляд на Кристиана, и в его глазах промелькнула ироничная искра. — К тому же, твоя вера в непогрешимость Дэвида Кэмерона и британской короны порой граничит с фанатизмом. Ты так сильно веришь в то, что говорит Даунинг-стрит, будто это священное писание. Красная дорожка – это красивая метафора для прессы, но мы оба знаем, что жесткая экономия бьет по нам не меньше, чем французские налоги по их банкирам. Не забывай, что твоя преданность флагу иногда ослепляет тебя в вопросах реальной выгоды. Калеб чуть заметно улыбнулся, возвращаясь к своей тарелке. — Давайте просто признаем, что мясо удалось, а французский оставим для дипломатов. Или для тех случаев, когда мама хочет выругаться так, чтобы дети не поняли. Мэри благодарно посмотрела на сына, постепенно восстанавливая самообладание. Кристиан проворчал что-то невнятное, но спор был исчерпан. Итан же, поймав взгляд Калеба, едва заметно кивнул – защита была принята. Пока Калеб и Кристиан углублялись в дебри макроэкономики, жонглируя фамилиями министров и процентами инфляции, Итан окончательно отгородился от реальности. Для него все эти разговоры были лишь белым шумом, который не имел никакого отношения к гармонии звука. Он лениво гонял по тарелке остатки соуса, чувствуя, как меховая накидка, которую он так и не снял до конца, приятно тяжелит плечи. Однако в этой привычной скуке появилось нечто инородное. Взгляд Кристиана. Итан кожей чувствовал на себе внимание старшего Хоукинса. Это было странно. С самой их первой встречи, когда семнадцатилетний Итан, бледный, с трясущимися руками и пузом пытался объяснить, что он вообще-то хороший омега, Кристиан не скрывал своего презрения. Для него Итан был грязным пятном на безупречной биографии сына: малолетний омега, залетевший в шестнадцать, бывшее дитя улиц с расширенными зрачками и сомнительным прошлым в семье его врага, которое Калеб зачем-то решил взять под ответственность. До 2010 года Кристиан смотрел на него как на досадную помеху, временную интрижку, которая затянулась из-за детей. Честно, у него иногда даже проскакивали мысли, что даже хорошо, что именно Итан на этом месте, и никто из других детей омег из богатых семей не травмирован. Но, когда Итан послужил главным ключом, позволившим ему лишить Аристарха Бершауэра свободы, он стал относиться к нему более терпимо. Но сегодня.. в глазах патриарха не было даже намека на лёд. Итан мельком поднял глаза и тут же отвел их, столкнувшись с Кристианом. В этом взгляде читалась... жалость. Густая, нескрываемая, почти отеческая скорбь. Словно Кристиан видел перед собой не успешную рок-звезду или многодетную мать, а приговоренного к смерти, который еще не знает о своем диагнозе. От этого выражения лица Итану стало не по себе. Ему захотелось проверить, не размазана ли у него тушь или не порвана ли одежда, но он знал – дело не в эстетике. Калеб, продолжая рассуждать о банковских резервах, тоже замолчал. Он уловил перемену в атмосфере. Его взгляд метнулся от отца к Итану и обратно. Альфа внутри Калеба напрягся: он узнал этот взгляд Кристиана. Так смотрят на породистую лошадь, которую собираются пристрелить из милосердия. Кристиан медленно отложил салфетку и, проигнорировав очередное замечание Мэри о десерте, обратился к сыну. Его голос звучал непривычно мягко, лишенно привычной командной стали. — Калеб, — произнес Кристиан, не сводя глаз с Итана. — Позволь мне украсть твоего омегу на несколько минут. Я бы хотел поговорить с Итаном в библиотеке. Тет-а-тет. Итан замер. Сердце пропустило удар. Он инстинктивно искал поддержки у мужа, но Калеб лишь сузил глаза, анализируя ситуацию. Он видел, что отец не замышляет агрессии, скорее наоборот – он был подавлен чем-то, что касалось именно Итана. — Если Итан не против, — медленно ответил Калеб, кивнув отцу. — Я не возражаю. Итан медленно поднялся, чувствуя себя так, словно его ведут на эшафот, обитый бархатом. — Конечно, сэр, — прошептал он. Кристиан встал, указав рукой в сторону массивных дверей. Они вышли из столовой в тишину коридора, оставляя Калеба и Мэри в недоуменном молчании. Калеб проводил их взглядом, задумчиво вертя в пальцах нож для масла. Библиотека встретила их запахом старой кожи, воска и едва уловимым ароматом табака. Кристиан не спешил зажигать верхний свет, ограничившись настольной лампой с зеленым абажуром, которая отбрасывала на стены длинные, зыбкие тени. — Лучше присядь, Итан, — Кристиан указал на глубокое кресло, а сам остался стоять, заложив руки за спину и глядя в окно на заснеженный сад. Итан опустился на край сиденья, чувствуя, как мех накидки холодит шею. Казалось , что стены библиотеки давят. Кристиан обернулся, и в полумраке его лицо казалось высеченным из камня, но глаза смотрели с той самой пронзительной, врачебной печалью. — Знаешь, — начал он негромко, — я получил медицинское образование еще в те годы, когда мир только учился произносить слово «омега» применительно к мужчинам. Тогда на вас смотрели как на генетическую ошибку, случайную мутацию в союзах мужчин-альф и женщин-омег. Я был одним из первых, кто настоял на том, что это не сбой, а норма, требующая отдельного, глубокого изучения. Итан молчал, лишь коротко и скованно кивнул. Он знал о репутации свёкра как блестящего диагноста и исследователя, но сейчас этот научный тон пугал его больше, чем открытая ярость. — Я привык видеть то, что скрыто за фасадом, — Кристиан подошел ближе, останавливаясь у стола. — В 2007 году, когда ты только появился в жизни моего сына, в клинике Æthelred тебе проводили полное обследование. Включая колоноскопию. Помнишь? Итан неловко повел плечом, поправляя рукав. Воспоминание было смутным – калейдоскоп больничных коридоров, запах антисептиков и постоянный страх, который он тогда глушил остатками запрещенных веществ. — Да... помню, сэр. — Именно, — Кристиан выдержал паузу, его взгляд стал еще тяжелее. — На тот момент у тебя не было никаких жалоб. Биохимия была в пределах нормы, биопсия – чистой, а пищеварение – идеальным для твоего образа жизни. Это не мешало тебе жить, а у нас были проблемы поважнее... вроде твоего прошлого. Но недавно я наткнулся на твою медкарту. Из профессионального любопытства я решил пересмотреть снимки и отчеты. Он обошел стол и сел напротив Итана, подавшись вперед. Его голос звучал мягко, профессионально, но за этой мягкостью скрывался ужас. — Итан, я видел твою матку, твои родовые пути... Там всё в полном порядке, природа создала тебя для деторождения идеально. Но то, что выше... Сигмовидная кишка и нисходящая ободочная... состояние тканей там ужасающее. Итан вздрогнул, его пальцы судорожно вцепились в подлокотники. Он чуть нахмурился. — В смысле... ужасающее? — Словно у тебя худшая форма болезни Крона или неспецифический язвенный колит в терминальной стадии, — Кристиан говорил медленно, подбирая слова, понятные профану. — Сплошные рубцы. Огромные, старые, грубые шрамы, которые буквально перепахали слизистую. Сперва я строил медицинские версии, но они рассыпались. У тебя нет никаких симптомов. Ты не мучаешься от болей, у тебя нет кровотечений. А это значит, что это не болезнь. Кристиан замолчал, вглядываясь в бледное лицо зятя. — Такие повреждения не оставляет даже самый жесткий сексуальный акт, Итан. Это было механическое воздействие. Что-то... инородное. Что-то, что методично и долго разрушало тебя изнутри, пока ткани не превратились в один сплошной рубец. Он накрыл холодную ладонь Итана своей. — Что случилось? Итан почувствовал, как в горле встал сухой ком. Он смотрел на Кристиана, но перед глазами была лишь серая пелена. Он искренне пытался вызвать в памяти хоть какой-то образ, хоть какую-то вспышку боли, соответствующую такому описанию, но там была пустота. — Я... не понимаю, — прошептал он, качнув головой. — Я не помню ничего подобного, сэр. Правда. Я не знаю, откуда там могли взяться шрамы. — Ты не можешь этого не помнить, Итан, — Кристиан сжал его пальцы чуть сильнее. — Такое не проходит бесследно. Тело помнит всё, даже если разум решил это вычеркнуть. — Тогда это ошибка, — голос Итана сорвался на свистящий шепот. Он покачал головой, пытаясь отогнать липкий страх, который начал расползаться от затылка к позвоночнику. — Сэр, вы ошиблись. Карты перепутали. В 2007-м в клинике было много народу, и... я ведь не чувствую боли. Если бы там всё было разрушено, я бы знал. Этого не может быть. Кристиан не шелохнулся. Его лицо в свете зеленой лампы казалось маской древнего божества, бесстрастного и всеведущего. — Я врач, Итан. Мои глаза не обманывают меня, когда дело касается патологий. Если ты не веришь снимкам пятилетней давности, я могу показать тебе это прямо здесь и сейчас. Итан нервно сглотнул, глядя на массивные шкафы с книгами. Библиотека внезапно показалась ему тесной клеткой. — Каким образом? Без оборудования? — У меня есть всё необходимое в моем медицинском саквояже в кабинете. Это не требует наркоза или операционной. Обычный осмотр, не глубже сигмовидного затвора. Если ты позволишь, мы покончим с твоими сомнениями за пять минут. Итан замер. Внутри него боролись два чувства: парализующий ужас перед вероятной правдой и отчаянное желание доказать Кристиану, что тот неправ. Что он, Итан, цел. Что его тело не несет на себе клейма, о котором он не знает. — Ладно, — выдохнул он, прикрыв глаза. — Давайте. Покажите мне, что там ошибка. Кристиан кивнул и вышел, вернувшись через пару минут с тяжелым кожаным чемоданом. Он извлек оттуда инструмент, который выглядел пугающе архаично на фоне современных клиник – стальной ректоскоп с автономной подсветкой, холодный и бездушный. — Когда ты ел в последний раз? — спросил Кристиан, надевая стерильные перчатки. — Только что. На ужине. — А до этого? — Вчера утром. Я... не очень хотел есть сегодня. Это проблема? Кристиан удовлетворенно кивнул. Пустой кишечник – идеальное условие для подобного осмотра. Он указал на кожаное массивное кресло у стены. Итан подчинялся механически. Он даже не чувствовал стыда, ощущение нереальности происходящего нарастало. Холодный воздух библиотеки коснулся кожи, когда он устроился на кресле. Кристиан действовал быстро и подчеркнуто клинически. Он не был Калебом – в его движениях не было ни грамма сексуального подтекста. И слава богу. — Будет небольшой дискомфорт, — предупредил Кристиан, нанося лубрикант. Клиническое проникновение было коротким. Первые несколько сантиметров прошли незаметно – прямая кишка приняла инструмент без сопротивления. Но как только Кристиан начал медленно продвигать трубку дальше, туда, где путь разделялся на родовой канал и вход в сигмовидную кишку, ощущения изменились. Вместо привычного давления Итан почувствовал острую, жгучую нить боли. Точнее, самой боли не было, но он видимо внушил её себе. Это не было похоже на секс. Ни на что, что он чувствовал когда-либо. Это было похоже на то, как сталь скребет по застарелому, жесткому наросту. Резкая мнимая боль в животе заставила его слишком громко выдохнуть. — Вот здесь, — негромко произнес Кристиан, глядя в окуляр. — Слизистая должна быть розовой и гладкой. Но здесь... Итан, посмотри сам, если сможешь. Здесь белая рубцовая ткань. Она тянется тяжами, сужая просвет. Это следы... многократных разрывов, которые заживали сами по себе, без помощи врачей. Итан выдержал еще пару секунд. В его сознании вдруг вспыхнул ослепительный белый свет, и на долю мгновения из бездны памяти выплыл звук – мерзкий, влажный хруст и чей-то смех, заглушаемый запахом спирта. Рывком, с животной силой, Итан оттолкнулся от Кристиана, едва не опрокинув столик с инструментами. Он не стал одеваться – просто вцепился в края своей меховой накидки, прижимая её к себе, и отскочил в самый дальний, темный угол библиотеки, забившись между стеллажами. Он замер, прижавшись спиной к корешкам старых фолиантов. Его тело сотрясала крупная, неуправляемая дрожь. Итан смотрел в одну точку перед собой расширенными, невидящими глазами. Он пытался вдохнуть, но воздух застревал в легких, выходя рваными, сиплыми всхлипами. Слезы текли по щекам, смешиваясь с тушью, но он не вытирал их. Он просто молчал, задыхаясь от осознания чего-то настолько страшного, что его разум снова попытался выстроить стену, но на этот раз стена рухнула, оставив его один на один с правдой, которую он не мог ни принять, ни забыть. Тяжелая дубовая дверь влетела внутрь, с грохотом ударившись о стопор. Калеб ворвался в библиотеку как стихийное бедствие, принеся с собой ледяной сквозняк и запах ярости. Его взгляд мгновенно выхватил полуобнаженного Итана, сжавшегося в комок между стеллажами, и Кристиана, стоявшего в центре комнаты с окровавленным – как показалось Калебу в полумраке – инструментом в руках. — Калеб... — голос Кристиана сорвался на хрип, лишенный всякого аристократизма. — У него флешбек, я не могу... не умею его стабилизировать... — Да какого хуя здесь происходит?! — Калеб преодолел расстояние до отца в два огромных шага, хватая того за лацканы дорогого пиджака и встряхивая так, что зубы старшего альфы клацнули. — Что ты сделал? «Тет-а-тет», отец, это не синоним к фразе «Я буду домогаться твоего омеги»! Ты совсем берега попутал? Кристиан, несмотря на положение, не отвел взгляда. Он грубо оттолкнул руки сына, поправляя воротник, и его лицо исказилось от профессионального гнева. — У тебя мозг в штаны стек? — прошипел он. — Посмотри на меня. Я похож на насильника? У него рубцы, Калеб. Глубокие, застарелые рубцы неизвестного, блять, происхождения по всему кишечнику! — Да какая мне разница?! — Калеб замахнулся, едва сдерживаясь, чтобы не разнести отцовский кабинет в щепки. — Почему он без штанов? Тебе кто разрешил его трогать? Кто дал право лезть в него своими железками без моего ведома? — Включи голову, и осознай: над ним было совершено насилие, масштабы которого ты даже не представляешь! — Кристиан ткнул пальцем в сторону дрожащего Итана. — Ага, спасибо, кэп, — Калеб ядовито сплюнул на ковер, его голос дрожал от переизбытка его феромонов. — В борделе, я знаю. Он там жил полгода, ты не забыл? — Не могло это быть в борделе, — Кристиан перешел на свистящий шепот, придвигаясь к сыну вплотную. — Ему было пятнадцать, Калеб. Физиологически сформированный организм. Членом ты такое не сделаешь даже с подростком. Чтобы оставить такие повреждения, в него надо было, сука, ебаный уличный фонарь засунуть и провернуть несколько раз! Не оттуда это, понимаешь? Калеб замер. На мгновение в библиотеке воцарилась такая тишина, что стало слышно, как снег бьется в стекло. Но ярость была сильнее логики. Он снова сорвался на крик, перекрывая собственный страх: — Я повторяю последний раз: Кто дал тебе разрешение его трогать? — А ты в курсе, — Кристиан перехватил инициативу, его голос зазвучал холодно и расчетливо, как у обвинителя в суде, — что у нас таким образом всплывают очень интересные вещи на Бершауэров? Ты понимаешь, чья это подпись на его теле? — Ты в своем уме?! Причем тут Бершауэры? — Калеб отступил на шаг, глядя на отца как на безумца. — У тебя маразм начался? Старческая деменция? Ты не видишь, до чего ты его довёл? Он сейчас захлебнется собственной слюной, а ты мне про политику кланов... Старая пиздопроёбина. Кристиан резко выпрямился. Его феромон, более яркая и более чистая хвоя, чем у Калеба, распространился по библиотеке, подавляя волю сына. И впечатывая Итана в оцепенение ещё сильнее. — Рот закрой, — отчеканил он. — Не будет мне читать мораль человек, который убил моего сына.

***

Где Авель, брат твой?

Не знаю;

Разве я сторож брату моему?

***

Калеб пошатнулся, его плечи поникли, а яростный блеск в глазах сменился тупой, невыносимой болью. Стыд, который он годами прятал за маской жестокости и контроля, хлынул наружу, парализуя конечности. Он замолчал, не в силах вымолвить ни слова оправдания, лишь судорожно ловя ртом воздух. — Я не убивал... — наконец прохрипел он, глядя в пол. — Я этого не помню... — А этот не помнит, что его фонарным столбом выебали! — Кристиан не пощадил его, делая шаг вперед и возвышаясь над сломленным Калебом. — Дальше что? Кто дал тебе право повышать на меня голос в моем доме? — Кто дал тебе право... его трогать... — уже без прежнего огня, почти умоляюще повторил Калеб, его голос сорвался. — Ребенок... — Раздался тихий, лишенный жизни голос из угла. Итан сидел на полу, обхватив себя руками так сильно, что ногти впились в предплечья. Его взгляд был направлен в пустоту, сквозь стены, сквозь время. Он не видел ссоры альф, не слышал их криков. Перед ним разворачивался другой сценарий, скрытый в темноте его памяти. Калеб мгновенно опустился на колени рядом с ним, боясь коснуться, боясь спугнуть остатки сознания. — Что «ребенок», котеночек? — голос Калеба стал невообразимо нежным, разбитым. — Смотри на меня, Итан. Только на меня. Ты в безопасности. Мы в Суррее, мы у родителей. Я здесь. — Дети... — Итан судорожно вздохнул, его зрачки метались под веками. — Дети тут... нельзя... ругаться... — Дети на другом этаже, чшш... — Калеб наконец рискнул и накрыл его плечи своей ладонью, чувствуя, как Итана колотит изнутри. — Сорен спит, Делора с Амандой. Все хорошо. Никто ничего не увидит. Он обернулся к отцу, и в его взгляде больше не было ненависти – только холодная, исполнительная решимость. — Отец, мне плевать, где ты достанешь галоперидол. Неси его сюда. Бегом. Кристиан посмотрел на них – на своего сломленного наследника и на разрушенного омегу, который стал ключом к тайне, способной сжечь их мир дотла. Не сказав больше ни слова, он развернулся и быстрым шагом направился к медицинскому шкафу в кабинете.

***

Полночь была бесконечной. Итан спал наверху, накрытый тяжелым одеялом, под присмотром Мэри, чье лицо за вечер постарело на десять лет. Чужой дом погрузился в ту вязкую, нехорошую тишину, которая бывает только в семьях, где из шкафов только что вывалились самые страшные скелеты. Кристиан сидел в том же кресле у лампы с зеленым абажуром. Перед ним стояла начатая бутылка виски – из тех, что хранят не для удовольствия, а для анестезии. Дверь тихо скрипнула. Калеб вошел бесшумно, его плечи были опущены, а безупречная водолазка смята. Он выглядел не как грозный альфа и наследник империи, а как изломанный подросток, заблудившийся в коридорах собственного дома. Его глаза были красными, а дыхание – рваным. — Пап... — голос Калеба дрогнул. Он остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. — Я... извини меня. За то, что накричал. За то, что обвинил. Я просто... я так испугался. Кристиан медленно поднял голову. В его взгляде уже не было той ледяной стали, только бесконечная усталость человека, который слишком долго препарировал чужие жизни. — Садись, — коротко бросил он, кивнув на соседнее кресло. Калеб опустился в него, закрыв лицо ладонями. Его пальцы подрагивали. — Если то, что ты сказал об Итане – правда... Если Бершауэры действительно сделали это с ним... Я не знаю, как я буду с этим жить. Как я буду смотреть на него и не видеть этой боли? Я ненавижу себя, отец. Ненавижу за то, что не нашел его раньше. И за Джеймса... больше всего ненавижу. Он замолчал, сглотнув ком в горле. Его голос перешел в шепот, полный безысходности: — Я ведь даже лица его не помню. Только то фото... на гранитной плитке в колумбарии. Мальчик, совсем ребёнок, который должен был быть здесь вместо меня. Я смотрю на него и чувствую, что украл его жизнь. Как маньяки из газет... ребёнка... Кристиан вздохнул, его рука потянулась к бутылке. Он наполнил два стакана до половины, и звон стекла о стекло прозвучал в тишине как выстрел. Он протянул один сыну. — Пей, мой мальчик, — произнес Кристиан с неожиданной нежностью. — Это плохое виски. Дешевое, резкое. Но и жизнь у нас сейчас не самая хорошая. Калеб послушно сделал глоток, поморщившись от обжигающего спирта. — Послушай меня, Калеб, — Кристиан подался вперед, заглядывая сыну в глаза. — Я не виню тебя. Слышишь? Никогда по-настоящему не винил. Я вспылил сегодня... Ты болеешь. То, что произошло – это была чума, черная тень, которая накрыла наш дом и забрала у меня сына. Но это был не ты. Тот, кто сделал это, не смог бы стать таким мужем, каким ты стал для Итана. Не смог бы так бережно держать Сорена. Ты ему даже глазки прикрыл от ветра. Калеб замер. Слова отца ударили сильнее, чем любой упрек. Всхлипов не было, но крупные слезы покатились по щекам, падая на кожаную обивку кресла. В этот момент он остро, до тошноты осознал: он никогда, даже под пушечным выстрелом, не признается отцу, что он не вылечился. Что та чума всё еще живет внутри него, просто он научился запирать её в клетку, дрессировать, кормить по расписанию и скрывать за фасадом нормальности. Он не выздоровел. Он просто стал виртуозным притворщиком. И сказать некому. И идти некуда. Кристиан медленно поднялся, подошел к сыну и положил тяжелую, теплую ладонь ему на голову, как делал это много лет назад, когда Калеб был еще ребенком. Он начал медленно, успокаивающе гладить его по волосам. — Все хорошо, — тихо повторял Кристиан. — Я никогда не откажусь от тебя. Ты мой единственный сын. Мы справимся. Калеб зажмурился, позволяя отцовской руке убаюкивать свою боль. Он чувствовал себя одновременно защищенным и бесконечно одиноким в своей тайне. Никогда не откажется от него? Сболтни Итан лишнего, и Калеб тут же отправится в клинику, но на этот раз навсегда. В коридорах поместья царила гулкая, ледяная тишина. Калеб шел медленно, чувствуя, как алкоголь тяжелой мутью оседает в крови, не принося желанного забытья. Когда он толкнул дверь спальни, в лицо пахнуло теплом, лавандовым кондиционером и едва уловимым, горьковатым запахом лекарств. Мэри уже ушла к себе, оставив гореть лишь одну лампу у изголовья. Но на огромной кровати, рядом с неподвижным Итаном, Калеб увидел маленькую фигурку в красной пижаме. Делора сидела на коленях, склонившись над мамой. Её крошечная ладошка методично и очень осторожно гладила Итана по волосам, перебирая чёрные пряди, а затем спускалась к щеке, словно проверяя, настоящий он или нет. Заметив тень отца, она не вздрогнула – лишь подняла на него свои не по-детски серьезные глаза. — Пап, — прошептала она, и в её голосе не было привычного капризного задора. — Я хочу как Сорен. Я хочу спать с вами. Одной в той комнате... там шкафы скрипят. Мне страшно. Калеб подошел ближе, присаживаясь на край матраса. Усталость навалилась на него свинцовым пластом. Он посмотрел на Итана: тот лежал на спине, бледный, с полуоткрытыми губами, абсолютно безучастный к происходящему. — Почему мама не просыпается? — Делора нахмурилась, в её голосе прорезалась обида. — Я его и за руку трогала, и за ушко... Он всегда просыпается, когда я прихожу. Ему что, совсем всё равно на меня? Он просто хочет спать? Сердце Калеба болезненно сжалось. Он протянул руку и привлек дочь к себе, усаживая на колено. — Нет, принцесса, конечно, нет. Ему не всё равно, — он поцеловал её в макушку, чувствуя запах детского шампуня. — Маме просто стало нехорошо. Дедушка поставил ему укол, чтобы всё перестало болеть. А от таких лекарств люди спят очень крепко. Он не специально тебя игнорирует, он просто копит силы. Делора шмыгнула носом, подозрительно оглядывая Итана. — А он не пропустит завтрак? Бабушка сказала, будут блинчики. — Не пропустит, — пообещал Калеб, слегка улыбнувшись. — Ложись. Сегодня можешь поспать с нами, только скажи мне честно: ты зубки почистила? Аманда проследила? — Сама почистила! — гордо заявила она. — С розовой пастой с дракончиком. Калеб помог ей забраться под тяжелое пуховое одеяло, уложив её между ними, подальше от края кровати. Делора еще пару минут возилась, устраиваясь поудобнее, пока наконец не уцепилась за край рукава Итана и не засопела, мгновенно провалившись в сон. Калеб остался сидеть в темноте. Он не спешил раздеваться. Его взгляд был прикован к лицу омеги. Под действием галоперидола и седативных черты Итана разгладились, исчезла привычная дерзкая гримаса, ушло напряжение из уголков глаз. Сейчас, в этом неверном свете лампы, Итан выглядел пугающе красиво и безжизненно – словно дорогая фарфоровая кукла, которую мастер забыл закончить. Калеб протянул руку, едва касаясь кончиками пальцев татуировки на шее Итана. Ему казалось, что он видит сквозь кожу те самые рубцы, о которых говорил отец. В голове набатом стучали слова отца: «ебаный уличный фонарь». Он отчаянно, до боли в висках, пытался зацепиться за рациональное объяснение. Кристиан – старик, он мог ошибиться. Медицина 2007 года была не чета нынешней. Но он ведь посмотрел прямо сегодня... Может, это врожденная аномалия? Скрытая форма колита, которая протекает бессимптомно? Калеб судорожно перебирал в памяти все случаи, когда Итану бывало плохо, но натыкался лишь на последствия ломок или похмелья. — Пусть это будет болезнь, — прошептал он в пустоту комнаты, и его собственный голос показался ему чужим. — Пожалуйста, пусть это будет просто сбой в организме. Случайность, генетический мусор. Он не хотел верить в то, что его колючего, дерзкого, вечно спорящего омегу кто-то методично и долго ломал физически, превращая внутренности в месиво из шрамов. Мысль о том, что Бершауэры могли использовать его ребёнком как полигон для своих извращенных пыток, вызывала у Калеба физическую тошноту. Его взгляд переместился на Делору. Малышка спала, раскинув руки, её светлые локоны разметались по подушке Итана. Калеб невольно усмехнулся – горько, но с проблеском тепла. Он вспомнил тот январь 2007-го. Квартирка, которую он снял Итану, запах дешевых сигарет и сам омега, который тогда казался лишь очередной игрушкой. Итан, который, как Калеб узнал это гораздо позже, намеренно вылил содержимое шприца с противозачаточным в раковину. Он тогда, в свои шестнадцать, решил привязать к себе молодого наследника Хоукинсов самым надежным, самым первобытным способом. Неясно зачем, он просто слепо доверился ему и выгрыз себе право на эту жизнь, на этот дом, на этот статус. В другой ситуации Калеб бы пришел в ярость от такой манипуляции. Его, расчетливого альфу, обвел вокруг пальца мальчишка-наркоман. Но сейчас, глядя на Делору, он чувствовал лишь захлестывающую волну обожания. — Маленький провокатор, — Калеб протянул руку и едва коснулся лба Итана. — Ты ведь сам всё это построил. На крови, на обмане, на своем изломанном теле... Чего теперь боишься? Он не мог злиться. Как можно злиться на того, кто прошел через ад – будь то болезнь или насилие – и всё равно нашел в себе силы бороться за место под солнцем? В этой тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием дочери, Калеб осознал, что его любовь к Итану давно переросла стадию «владелец – собственность», если вообще когда-то ей была. Это было что-то религиозное. Сострадание, смешанное с титаническим желанием защитить то, что осталось от этого человека. Желание помочь Итану построить из себя то, что он сам задумал построить из себя. Он медленно лег рядом, прямо поверх покрывала, не сводя глаз с лица Итана. Кукольная неподвижность омеги больше не пугала его – она давала Калебу время пообещать самому себе: если это были Бершауэры, заключения Аристарха в клинике ему будет мало.