Биастофилия: Формула фатальной связи

Тревожный сон нового поместья родителей Калеба нарушил едва слышный шлепающий звук – босые пятки Делоры по паркету. Малышка, закутанная в одеяло как в кокон, пробиралась к кухне. Жажда была сильнее страха перед темными и неизвестными углами, но на повороте к лестнице она замерла. В гостиной горел тусклый свет торшера, а из динамиков телевизора на минимальной громкости доносился шелест листвы и фортепианная музыка. На огромном диване, заваленном подушками, сидела Аманда. В свои двенадцать она обладала фамильной статью Хоукинсов: прямая спина, сосредоточенный взгляд серых глаз и аура абсолютной спокойной силы. — Мэнди? — прошептала Делора, стеснительно подходя ближе. — А почему ты не спишь? Уже такая ночь, что почти утро. Аманда медленно повернула голову. На её лице не было и тени сонливости. — Я уже взрослая, Лори, — ответила она низким, уверенным голосом. — Взрослые альфы сами решают, когда им спать, а когда бодрствовать. Ночь – это время для раздумий и... киношки. Глаза Делоры округлились. Эта концепция свободы поразила её до глубины души. — Сами? Совсем-совсем? — она уже увереннее забралась на диван рядом с тетей. — А когда же тогда спать? Если всегда не спать, глаза же выпадут! Аманда снисходительно усмехнулась и поправила плед на плечах племянницы. — Глупости. Спать можно тогда, когда тебе удобно или скучно. Например, завтра, когда вы с родителями будете ехать обратно в Лондон. В машине – самое то. А сейчас... можешь посмотреть со мной «Сумерки». Слышала что-нибудь про это? Делора замотала головой, завороженно глядя на экран, где бледный юноша необычайно быстро бегал по лесу. — Подвинься, — Аманда достала из-под подушки шуршащий пакет, который прятала от строгих глаз Мэри. — Будешь? Купила на свои карманные. В пакете были чипсы. Золотистые, маслянистые, густо посыпанные специями. Делора замерла. Папа всегда говорил, что это «мусорная еда для тех, кто не уважает свой желудок», и заменял их на запеченную морковь или вообще яблоко. Она осторожно взяла одну пластинку, надкусила и её мир, казалось, перевернулся. Соль, хруст и взрыв вкуса. — О-о-о... — выдохнула она, жмурясь. — Почему папа это запрещает? Это же вкуснее даже блинчиков! — Потому что ты спортсменка, а Кей всегда такой, — фыркнула Аманда, закидывая в рот горсть чипсов. — Поэтому он такой тощий и вечно злой. Не хватает углеводов. Альфа должен уметь нарушать правила, если они скучные. Ешь давай, только тихо. Если мама нас застукает, она заставит нас пить детокс-чай. Делора согласно закивала, прижимаясь к теплому боку Аманды. Они сидели в темноте, перешептываясь о вампирах и коварстве взрослых, пока на кухне закипал первый автоматический цикл кофемашины. В этот момент четырехлетняя Делора окончательно решила, что когда она вырастет, она будет точно как Аманда. И у неё будет целый склад таких пакетов.

***

Через три часа за окном всё еще стояла густая февральская ночь, подернутая синевой близкого рассвета. В гостевой спальне было прохладно, но под тяжелым пуховым одеялом в нелепый розовый клубничный принт было невыносимо жарко. За тонкими стенами спали родители и дети, и каждый шорох отзывался в ушах громом. Итан открыл глаза резко. Действие антипсихотиков оставило в голове странную, хрустальную пустоту. Он чувствовал себя спокойным, но каким-то слишком легким, почти невесомым. Из-за побочных эффектов его трясло, было жарко и сухо во рту. Рядом тяжело и мерно дышал Калеб. Омега заворочался, сбрасывая с себя остатки сна. Ему нужно было доказательство. Ему нужно было опровергнуть те слова, которые Кристиан произнес в библиотеке. Те рубцы, которые он увидел своими глазами. Он медленно переполз через Калеба, чувствуя кожей грубую ткань его домашних штанов. Альфа проснулся не сразу – он лёг всего пару часов назад. Он поморщился и сонно поёрзал, чтобы оценить обстановку вокруг. — Итан? — голос Калеба был надтреснутым, густым от сна. Он приоткрыл глаза, пытаясь сфокусироваться на силуэте омеги, нависшем над ним. — Который час? Тебе плохо? — Мне очень хорошо, — прошептал Итан, наклоняясь к его уху. Его губы коснулись щетины на челюсти альфы. — Просыпайтесь, мистер Хоукинс. Ваше имущество требует внимания. Калеб попытался перехватить его за талию, чтобы уложить обратно, его движения были медленными, ленивыми. Так что вместо этого он мягко прошептал: — Итан, прекрати... Ещё слишком рано, мой отец сказал, что тебе нужно хорошо выспаться. — Нахуй всё, что сказал твой отец, — Итан перехватил его ладони, прижимая их к своим бедрам. Он был в одной тонкой майке, в которую его заботливо переодела свекровь во сне, и Калеб почувствовал, какой горячей была кожа омеги. — Я хочу тебя. Итан начал двигаться, методично и напористо. Он терся пахом о бедро Калеба, ища ответную реакцию. Его поцелуи стали жадными, почти злыми. Он вкладывал в них всю ту неопределенность, которая скопилась в нем после ночного кошмара. Калеб вздохнул, чувствуя, как внутри просыпается привычный голод, подстегиваемый активностью омеги. Но в его глазах все еще металась тревога. Он помнил те слова и ужас в глазах его собственного отца. Глаза, которые видели многое, но именно вчера вдруг поменялись. — Итан, остановись. Зачем ты это делаешь? — Чтобы проверить, — выдохнул Итан, расстегивая пуговицу на штанах Калеба. — Ну же... Ты ведь сам просил. Помнишь? «Не провоцируй на наказание, показывай желание, будь активным». Или ты теперь боишься меня сломать? Я спустя два месяца после родов играл на концерте. Не просто на концерте, а в одном из крупнейших концертных залов мира. Давай, я точно выдержу... Калеб промычал что-то сонно, поддаваясь импульсу. Он запустил руку под одеяло, нащупывая Итана. Его пальцы коснулись влажной плоти, и он невольно замер. Итан действительно был мокрым настолько, что казалось, будто у него начиналась внеплановая течка – организм, вопреки стрессу и лекарствами, выдавал избыточную смазку. — Ты весь мокрый... — пробормотал Калеб, его голос стал жестче. — Ты бессовестный? Мои родители буквально за стенкой... Он лениво, почти небрежно ввел два пальца, растягивая податливое кольцо мышц. Он делал это медленно, пристально вглядываясь в лицо Итана, ловя малейшую гримасу боли. Но Итан лишь выгнулся навстречу, прерывисто дыша. — Глубже... — потребовал омега. Итан приподнялся, устраиваясь сверху, седлая бёдра альфы. Он сам направил член Калеба, медленно, миллиметр за миллиметром, опускаясь на него. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом матраса и их тяжелым дыханием. В этот момент Итан сам был предельно сосредоточен. Он искал хотя бы какой-то отголосок той боли, которую он внушил себе вчера. Он ждал, что сейчас всё внутри него взорвется болью, подтверждая, что он разрушен. Но ничего не происходило. Было только привычное, распирающее чувство полноты, жар и покалывание внизу живота, которое обещало разрядку. «Он ошибся, — мелькнуло в голове Итана. — Старик просто ошибся. Я цел». Калеб, видя, что Итан не морщится и не плачет, окончательно сорвался с цепи. Его рука взметнулась вверх, хватая Итана за шею, заставляя его запрокинуть голову. — Так сильно хочешь это в себя принять, да? — прорычал Калеб прямо в губы омеги. — Тебе плевать, что за стенкой отец? Ты даже и не услышал, что я сказал. Посмотри на себя... Он толкнулся вверх, входя на всю длину. Калеб чувствовал себя растерянным: он видел перед собой идеальную страсть, ту самую инициативу, о которой просил месяцами, но знание о каком-то насилии сидело в его мозгу занозой, заставляя каждое движение ощущаться как акт вандализма и величайшего наслаждения одновременно. Калеб резко перехватил Итана за талию, и в одно мощное движение перевернул его, вжимая лопатками в податливую пуховую перину. Розовые клубнички на пододеяльнике на мгновение замелькали перед глазами Итана безумным калейдоскопом, прежде чем тяжелое тело альфы накрыло его сверху, выбивая воздух из легких. — Тише, — выдохнул Калеб прямо в покрасневшее ухо омеги, краем сознания отмечая, как опасно громко скрипнула кровать. Итан лишь прикусил губу, закидывая ноги на бедра мужа, стараясь утянуть его глубже. В нем бурлила суррогатная энергия седатиков – он был одновременно расслаблен и взвинчен до предела. Калеб замер, глядя в расширенные зрачки Итана. В голове всплыло мерзкое воспоминание более, чем десятилетней давности: специфическая проститутка, которая так отчаянно хотела доказать ему, насколько она хардкорная, что позволила ему «ошибиться дверью». Финал был унизительным, он помнил, словно это было вчера – испачканный пол, едкая вонь и физическое отвращение Калеба, которое навсегда отбило у него охоту к подобным экспериментам. Он был брезглив до крайности. Для него секс с омегой всегда был про чистоту, про естественную смазку и маточный путь, созданный для приема альфы. Но сегодня слова отца жгли изнутри, вызывая огромную любопытность. Калеб медленно потянул Итана за бедра на себя, меняя угол. Он намеренно увел член в сторону от привычного, мягкого прохода, направляя его выше, к позвоночнику – туда, где начиналась сигмовидная кишка. «Господи, это всего лишь мясо. Почему я так боюсь? Если отец прав... если там действительно всё так плохо...» Он толкнулся. Медленно, с нажимом. Итан не закричал. Не вздрогнул от боли, как должен был бы. Вместо этого он как-то странно замер, нахмурив брови, и его лицо приобрело растерянное выражение. Он начал ерзать, пытаясь поймать привычный ритм, но внутри всё ощущалось иначе. — Стой... — Итан зашептал, растерянно моргая. — Погоди. Что-то... что-то не так. Очень странно. — Что именно? — голос Калеба был хриплым, он почти перестал дышать. — Мне кажется... мне срочно надо в ванную, — Итан смешно сморщил нос, его голос стал тонким, почти детским. В нем не было ни капли той порочной рок-звезды, что секунду назад требовала «нахуй всё». Но не было и уязвимости, он просто слепо ему доверял. — Нгх, ты так давишь... Слишком глубоко. Мне не больно, но... как будто я сейчас лопну. Можно я пойду? Калеб почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Итан не чувствовал боли сейчас, потому что не знал, что именно делает Калеб, потому что его рецепторы в этой зоне были мертвы или задавлены лекарствами, но Калеб... чувствовал всё. Вместо привычного, нежного и влажного обхвата, его член встретил нечто иное. Ткани вокруг были жесткими, неровными. Он чувствовал зазубрины, шероховатости, которые не должны были там быть. Это не была живая слизистая – это была словно наждачка из застарелых шрамов. Член словно вошел в узкую, перепаханную траншею, которая не имела эластичности. Это было физическое подтверждение кошмара. Кристиан не ошибся. — Чшш, маленький, — Калеб прижал Итана к себе, зарываясь лицом в его волосы, чтобы скрыть исказившееся от ужаса и жалости лицо. — Всё хорошо. Просто сделай глубокий вдох носиком. Вот так... умница. Никуда не надо идти, это просто... давление. Ты привыкнешь... Калеб продолжал двигаться, но теперь каждый толчок был для него пыткой. Он чувствовал эти рубцы всем своим существом. Он считывал историю насилия через собственные нервные окончания, входя в тесную, изуродованную плоть. Итан же, окончательно дезориентированный, просто уткнулся лбом в плечо Калеба, послушно дыша носом и тихонько поскуливая от того самого странного чувства, которое он ошибочно принимал за позыв в туалет. Калеб чувствовал, как бешено колотится сердце Итана под его ладонью. Загнанно, но абсолютно доверчиво. Лицо омеги, раскрасневшееся и растерянное, было лучшим лекарством от того ледяного ужаса, что сковал альфу секунду назад. — Хватит с тебя на сегодня... исследований, — Калеб выдохнул это почти в самые губы Итана, обрывая тяжелую тишину. Его голос обрел привычную бархатистую уверенность, в которой проскальзывали искры собственнической нежности. — Ты и так натерпелся вчера. Он медленно, максимально осторожно вышел, тут же покрывая лицо Итана серией коротких, смазанных поцелуев – в лоб, в кончик носа, в искусанные губы. Калеб гладил его по скулам, стирая испарину, словно пытался физически загладить тот странный дискомфорт, который только что причинил. — Давай-ка сменим декорации, — Калеб перехватил Итана под мышки и одним мощным, но бережным движением перевернул его на живот. Итан ткнулся лицом в подушку, утопая в пуху и розовых клубничках пододеяльника. Он чувствовал себя пластилиновым: податливым, мягким и всё еще пугающе возбужденным. Калеб навис сверху, придавливая его к матрасу своим весом, и его ладонь тут же накрыла рот омеги, прижимая его голову к постели. — Чшш... — горячий шепот обжег затылок Итана. — Стены здесь картонные, я не шучу. Если ты сейчас решишь сменить род деятельности на вокалиста, то нам придется завтракать в гробовой тишине. Итан согласно промычал в его ладонь, чувствуя, как Калеб входит снова – на этот раз привычно, легко, направляясь в то место, которое было создано природой, казалось, специально для него. Глаза омеги закатывались то ли от нехватки воздуха, то ли от интенсивности ощущений. Калеб начал двигаться в размеренном, мощном темпе. Он чувствовал, как Итан под ним плавится, теряя связь с реальностью. Ладонь альфы всё еще плотно закрывала рот омеги, гася любые звуки, кроме сбитого дыхания. В какой-то момент Калеб почувствовал странную возню под собой. Он чуть приподнялся и не выдержал – искренний смешок вырвался у него из груди. Итан, одурманенный седативами и запредельным удовольствием, совершенно инстинктивно и ритмично терся своим эрегированным членом о жесткую поверхность матраса, пытаясь самостоятельно ускорить разрядку. — Ты что творишь, животное? — Калеб прикусил его за ухо, продолжая методично вбиваться в него сзади. — Решил соблазнить бабушкино одеяло? Итан лишь сильнее зажмурился, его пальцы судорожно скребли простыню, вырывая из неё нитки. Ему было плевать на иронию Калеба. В этот момент мир сузился до размера этой кровати, до запаха кондиционера и тяжелого, властного ритма альфы, который наконец-то делал всё правильно. Разрядка накрыла внезапно, выбивая искры из глаз. Он выгнулся дугой, его пальцы судорожно впились в предплечья Калеба, а приглушенный стон утонул в подушке. Тело омеги мелко дрожало, когда Калеб, сделав последний, глубокий толчок, замер, тяжело наваливаясь на его спину. Где-то внизу, на кухне, глухо звякнула чашка – дом родителей начал просыпаться. Калеб медленно отстранился, перекатываясь на бок и увлекая Итана за собой. Он накрыл их обоих одеялом до самых подбородков. Итан лежал неподвижно, глядя в синий полумрак потолка. Лекарственный туман окончательно рассеялся, оставив после себя лишь горькое послевкусие и пугающую ясность мыслей. — Это было не там, — внезапно произнес Итан. Его голос, сиплый после оргазма, прозвучал в тишине как треск ломающегося льда. Калеб, который как раз пытался справиться с собственным участившимся дыханием, напрягся. Он понял, о чем речь, мгновенно. — Итан, ради всего святого, — Калеб прикрыл глаза, чувствуя, как внутри ворочается глухое раздражение, смешанное с ревностью. — Сейчас семь утра. Я не хочу быть биографом всех твоих бывших клиентов. Я не хочу слушать, сколько человек тебя переебало в том притоне. Давай просто поспим еще час. Я сонный, м? Итан повернул голову, глядя на мужа абсолютно сухими, лишенными сна глазами. — Ты не понял... там были правила. Это был элитный бордель, а не какая-нибудь помойка под мостом. Владельцы берегли товар. Нас проверяли врачи, нас кололи витаминами, а за любой вред, причиненный клиентом, тот платил штраф, который мог разорить небольшую компанию. Там... мне не могли сделать такое. Калеб замер. Он медленно открыл глаза, вглядываясь в лицо омеги. — Ты уверен в этом? — его голос стал тихим и опасным. — Ты ведь сам говорил, что помнишь те годы как через слой ваты. Наркотики, постоянный приход... Ты мог просто забыть. — Наркотики были потом, — Итан покачал головой, его зрачки сузились. — Я помню, как меня привезли туда. Помню первый месяц. Там было... не так плохо, как ты себе рисуешь. Просто работа. То, что Кристиан нашел... эти рубцы... Как и те обрывки, что всплывают у меня в голове – это было не в борделе... Точно нет. Калеб долго молчал, переваривая услышанное. Мысль о том, что существовало некое другое место, еще более страшное, заставляла его пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки. — Твой отец, — Калеб произнес это слово почти шепотом. — Аристарх Бершауэр. Это мог быть он? Какие-то извращённые... пристрастия? Маленькие мальчики и всё такое... Итан на мгновение задумался, и на его губах появилась слабая, болезненная усмешка. Он вспомнил тяжелый взгляд отца, его холодную отстраненность и вечное недовольство. — Нет, — Итан качнул головой на подушке. — Папа не любил мальчиков-омег. Проще говоря... у него бы на меня просто не встал. Я был для него досадной ошибкой в генетике, мусором, который нужно было либо спрятать, либо выгодно использовать. Но он не притрагивался ко мне в этом смысле. Все его омеги были женщинами. Калеб почувствовал, как по спине пробежал озноб. В голове начали складываться детали пазла, которые он до последнего отказывался замечать. Именно он был тем, кто сделал возможным раннее определение пола – и он лучше других знал цену этому знанию. Для осведомленности отца Итана требовалась либо редкая физиология с преждевременным созреванием, либо целенаправленное медицинское вмешательство. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Пансионат был предназначен исключительно для омег – этот аргумент не оставлял сомнений в том, что отец знал правду заранее. Поскольку течки у Итана начались лишь год спустя, логический круг замкнулся на втором, куда более мрачном варианте. Калеб притянул Итана ближе, укрывая его плечо краем тяжелого пухового одеяла. Он чувствовал, как омега медленно уплывает обратно в медикаментозный покой, но ему жизненно необходимо было нащупать корень этой тьмы. Хотя бы лепесток. — Итан, — негромко позвал он, перебирая пальцами спутанные чёрные пряди. — А твоя мама? Каким человеком она была? Итан замер. Его взгляд, только что сфокусированный на Калебе, вдруг стал рассеянным, словно он пытался разглядеть что-то на дне глубокого, заброшенного колодца. Тень глубокой, застарелой печали проступила на его лице, но антипсихотики действовали как анестезия – эмоция была, но она не могла прорваться криком или приступом. — Я не помню её, — прошептал Итан, и его голос прозвучал так, будто он читал сухую справку из архива. — Почти совсем. Только запах... что-то вроде приторного кофе и сухих цветов. И холодную руку. Она мертва. Её звали Кийоми. Калеб нахмурился. Имя отозвалось в нем чем-то восточным, чужеродным для английских имен, которые всегда на слуху вокруг. — Японка? — Ага. Она не говорила по-английски, — Итан слабо улыбнулся, и эта улыбка была болезненной. — Прожила в Лондоне десять лет, в доме Аристарха, и не знала ни слова. Ну, она и из дома, если и выходила, то... Отец считал, что ей не нужно говорить. Ей нужно было только... быть красивой рядом и рожать красивых и здоровых детей. Калеб затаил дыхание. В его голове, привыкшей к четким бизнес-схемам, начала вырисовываться картина почти что работорговли, завуалированной под светский брак. — Как она вообще попала к Бершауэру? — спросил Калеб, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — В 1984 году её родители... две женщины, альфа и омега, — Итан на мгновение закрыл глаза, — продали её. В Токио тогда был своего рода элитный рынок невест. Аристарх увидел её фото в каком-то мужском журнале, она была моделью, очень красивой. И очень юной. Её родители безумно радовались сделке. Для них он был богом, как золотой билет в красивую жизнь – талантливый музыкант, интеллигент, богатый европеец. Итан сглотнул, его кадык судорожно дернулся. — Ей было четырнадцать, когда она приехала в Лондон и в том же году родила Уильяма. Моего старшего брата. После заключения отца два года назад он ушёл в вольное плавание и сейчас... порно делает. А через шесть лет, в девяностом, появился я. Калеб почувствовал физическую тошноту. Девочка, проданная в четырнадцать лет человеку, который запер её в языковом и социальном вакууме. — И что... с ней случилось? — Третье марта 1994 года, — отчеканил Итан. — Это дата смерти. Мне было четыре. Отец всегда говорил, что она покончила с собой. Знаешь, по какой причине? Сказал, что она увидела свои новые фотографии и расстроилась, что плохо на них вышла. Мол, её красота начала увядать, и она не смогла этого пережить. Глупо, правда? Калеб резко приподнялся на локте, глядя на Итана сверху вниз. Его глаза горели холодным огнем подозрения. — Самоубийство из-за неудачного фото? Итан, ты сам в это веришь? Женщина, которая родила двоих детей, совершает суицид из-за подобного каприза? — Тогда верил. Не хотел, но верил, — Итан безразлично пожал плечами под одеялом. — А сейчас у меня нет другого объяснения. Тяжелый сон навалился на Итана внезапно, словно обвал в шахте. Микс галоперидола и седативных, взболтанный в крови недавним адреналином и сексом, превратил его тело в безвольную массу воска. Его веки дрогнули и сомкнулись, отсекая реальность. Калеб еще несколько минут лежал рядом, слушая, как дыхание омеги становится пугающе редким и глубоким – так дышат люди в коме или под очень сильным наркозом. Калеб осторожно прикоснулся губами к виску Итана. Кожа была влажной и прохладной. — Спи, мученик, — выдохнул он в тишину. Он решил не будить его. Завтрак в кругу семьи сейчас казался Калебу изощренной пыткой, которой Итан не заслужил. Он заслужил выспаться столько, сколько требовал его организм. Калеб забыл, что сам спал всего пару часов. Он быстро оделся, натягивая плотный отцовский свитер, словно броню, и вышел, аккуратно притворив дверь. Калеб надеялся, что замок щелкнул достаточно тихо, чтобы не разбить этот хрупкий, химический сон. Внизу пахло свежим кофе и тостами. Уютные, домашние запахи, которые в контексте ночных откровений казались Калебу фальшивыми, как декорации в дешевом театре. За столом сидели Кристиан и Мэри. Накрыто было на пятерых, но три стула пустовали. — Где Делора? — Калеб не стал утруждать себя приветствием, отодвигая стул с резким скрипом. Мэри, подносившая чашку к губам, вздрогнула. Её безупречная укладка чуть растрепалась, а под глазами залегли тени. — Доброе утро, дорогой. Делора... она спит. Мэнди пришла ко мне в шесть утра и сказала, что они всю ночь смотрели кино и ели какую-то гадость. Кажется, чипсы. Они уснули только час назад прямо в гостиной на диване, я перенесла Лори в гостевую. Калеб замер, сжимая в руке салфетку так, что побелели костяшки. — Чипсы? — его голос упал на октаву, став опасно тихим. — Мама, я просил тебя присмотреть за ней. Ты понимаешь, что у неё режим? Что ей четыре года? Ты позволила двенадцатилетней девчонке кормить моего ребенка мусором и не спать до рассвета? Это безответственно. К своей дочери ты можешь относиться как угодно, но Делора – это мой ребёнок. — Mon cher, не кипятись, — Мэри виновато опустила глаза. — Аманда... она иногда бывает такой убедительной. Она сказала, что это такой альфа-досуг. — Альфа-досуг? — Калеб горько усмехнулся. — Это называется отсутствие дисциплины. — Достаточно, — голос Кристиана, сухой и твердый, как удар скальпеля о лоток, оборвал назревающую ссору. — Мэри, оставь нас. Ты поела? Поела. Иди присмотри за внучкой. Нам нужно поговорить по существу. Когда дверь за матерью закрылась, Кристиан отодвинул тарелку с нетронутым омлетом и достал из кожаной папки планшет. Он выглядел так, словно тоже не спал. — Связался с коллегами из лечебницы, куда определили Аристарха Бершауэра после суда. Просмотрел его историю болезни, которую засекретили на десять лет. Калеб поднял брови, а Кристиан вывел на экран графики и сканы документов. — Клиническая картина – это сущий ад. Параноидальная шизофрения с тяжелым религиозным бредом. Шизотипическое и нарциссическое расстройства. Но самое интересное не это. У него подтвержденное КПТСР – комплексное посттравматическое стрессовое расстройство. Это роднит его с Итаном. Прикольно, не так ли? Калеб нахмурился, вглядываясь в цифры. — Откуда у этого КПТСР? Его отец был знаменитым скрипачом. — Он был больным, — отрезал Кристиан. — Но я не про Лисандра. Я нашел файлы о втором родителе Аристарха. Его матерью, как сейчас правильно по новой этике, был омега-мужчина. Джорди Хилл. Шизофреник, проститут и наркоман. Калеб поперхнулся кофе. — Мужчина-омега? Да ладно... — Именно. Отсюда его фанатичное, патологическое отвращение к ним. Аристарх пытался вытравить эту наследственность из своих детей. Калеб, ты даже не представляешь масштаб катастрофы. В суде разбирали верхушку айсберга. Те «наказания», о которых мы думали – это детский лепет. Запястье косое у Итана – благословение. Кристиан увеличил фото поместья Бершауэров из полицейских архивов. Грязные подвалы, звукоизолированные комнаты, цепи. — Он не церемонился. Из двухсот пятидесяти детей, о которых хвастался Аристарх, в особняке нашли только восемьдесят. Они были похожи на выходцев из концлагеря: рахит, атрофия мышц, следы систематических избиений. Спустя два года на прилегающих территориях нашли еще пятьдесят. Мало кого спасли. Ни имён, ни документов. Итан... он рос, когда болезнь Аристарха только входила в фазу активного цветения. Ему, можно сказать, повезло. Отец был жесток к нему, морил голодом, лишал ванной, избивал беспощадно, это очевидно, но он еще был вменяем настолько, чтобы не забить его до смерти в целях воспитания. Калеб закрыл лицо руками. Перед глазами стояли розовые клубнички на пододеяльнике и белая спина Итана. — С ним реально как-то связаться? — На кой хрен? — Кристиан покачал головй. — Я слушал записи его последних интервью с психиатрами. Он говорит загадками, цитирует псалмы вперемешку с теорией музыки и именами ангелов. Его сознание рассыпалось на куски. Там нет смысла, Калеб. Просто клинический бред. Кристиан замолчал, глядя в окно на голые ветви деревьев. — Самое страшное, сын, что Аристарх до сих пор верит, что он всё сделал правильно. С памятью у него проблем нет, он помнит, кто Итан такой и даже осознаёт, что именно он – причина его заключения. Его как-то даже спросили об этом... он сказал, что «рад за гнозисовскую подстилку, но долго его песенка играть не будет». Калеб медленно поднял голову, и в этом движении не осталось ни капли утренней неги или сонной дезориентации. Свинцовая тяжесть в его взгляде сменилась иной субстанцией – холодной, расчетливой яростью альфы, который внезапно осознал истинный масштаб войны. Это не была дуэль с призраками прошлого; это была битва с самой тканью времени и памятью, которая проросла в Итане ядовитыми спорами, пустив метастазы в каждый жест, в каждый излом его голоса. То, что он узнал от отца, меняло систему координат. И пугал не сам Аристарх. Что толку бояться безумца, чей мир теперь ограничен четырьмя мягкими стенами и казенным кафелем психиатрической лечебницы? Запертый зверь, бредящий фугами и библейскими карами, был лишь немощной оболочкой былого величия. Куда страшнее была тень, которую этот зверь отбрасывал на весь мир. Калеб сжал пальцами край дубового стола так, что побелели костяшки. Настоящий ужас крылся в легионах последователей, в этой незримой, многоликой массе, которая продолжала дышать в затылок его семье. Аристарх создал культ, и Итан, сам того не желая, стал его живой иконой. Весь мир, следящий за каждым шагом гитариста Dreamcatcher, теперь пугающе делился на два лагеря, и оба были смертоносны. Первые – эстеты и интеллектуалы, которые боготворили Итана именно за то, что в нем жил Аристарх. Они ловили каждое мимолетное движение бровей, каждый холодный обертон в его голосе на интервью, наслаждаясь этой высокой породой, этим генетическим совершенством, которое безумный старец выводил годами. Для них Итан был не человеком, а идеальным экспонатом, в чьих венах текла по-настоящему голубая кровь. Вторые были фанатиками, готовыми убить – или умереть – ради возвращения своего пророка. Те, кто считал Итана предателем крови, который разрушил великое наследие, сбежав и выставив отца на посмешище и оставив гнить в клинике навечно. Который убил искусство в его лице. И самое страшное, от чего у Калеба по коже прошел мороз, заключалось в невозможности их различить. В толпе фанатов, под светом софитов на концертах, в бесконечных рядах комментариев и светских бесед – везде могли скрываться как первые, так и вторые. — Он не икона, — прошипел Калеб, и его голос в звенящей тишине столовой прозвучал как смертный приговор. Он встал, и его тень, длинная и хищная, накрыла стол, на мгновение погасив уютный свет ламп. Теперь он знал своего врага. Это был не человек в клинике. Это было наследие, которое он поклялся стереть с лица земли.