Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, 2038. Особняк на Монтегю-сквер.

Сорен стоял у окна, вцепившись в смартфон с такой силой, будто пластик и стекло были последней нитью, связывающей реальность с распадом. Костяшки пальцев побелели, побежали мелкими трещинами, а по венам вместо крови растекалась жидкая ртуть. Его запах, горький шоколад – обычно густой, плотный, почти осязаемый – мутировал на глазах. Стал едким, жженым, отдающим гарью старой проводки перед коротким замыканием. Его хваленая выдержка, тот самый садизм, который вылечили еще в детстве, прорывался наружу темной, первобытной яростью. И угрожал каждому, находящемуся в здании. За его спиной, в столовой, разворачивался высокотехнологичный кошмар. Врачи в белых скафандрах, похожие на ангелов с чужими лицами, разбирали портативный реанимационный комплекс прямо на фамильном дубовом столе – там, где поколения Хоукинсов резали мясо и решали судьбы. И каждого из этих врачей Сорену хотелось не побить даже – отпиздить. Качественно, со вкусом, чтобы старались лучше, а не как сейчас. Кристиан лежал неподвижно. Лицо сливалось с накрахмаленной скатертью – та же мертвенная белизна, та же неподвижность. Мэри сидела в углу, белая, как полотно, пальцы сцепила на коленях так, что кости, кажется, вот-вот хрустнут. Она не плакала. Она просто чувствовала, как сердце – ее собственное, связанное с Кристианом незримыми биологическими нитями метки – начинало сбоить. Оно пропускало удары, спотыкалось в такт его угасающему пульсу. Никто не говорил вслух, но простую арифметику знали все: если дед уйдет сегодня, биология не оставит бабушке и дня. Она просто выключится. Как лампа, у которой перерезали шнур. Первым в списке вызовов шел Каспиан. — Разбудил? — голос Сорена звучал сухо, как треск ломающейся кости. — Хватай Алекса, детей – тащи сюда кого угодно, но ты нужен дома. Деду совсем плохо. И Рэйвен... он здесь, в абсолютно разобранном состоянии. Я не справляюсь с ними всеми. На том конце провода, сквозь безумный хаос тринадцати детских голосов, шум воды и грохот игрушек, Каспиан замолчал. На долгую, бесконечную секунду. В этом молчании Сорен услышал, как рушится привычный мир его брата, который Каспиан строил годами, убегая от этого дома и его теней. — Не разбудил, — выдохнул Каспиан. Голос сел, но держался. — Всё в порядке. Буду через сорок минут. Максимум – пятьдесят. Для него, жившего ближе всех, но с препятствием в виде тринадцати детей, это была гонка со смертью по встречной полосе. Затем близняшки. Кайя и Вивьен ответили почти мгновенно, в своей пугающей манере – в унисон, дополняя фразы друг друга так, будто у них была одна нервная система на двоих. Кайя говорила, Вивьен договаривала. Как один организм. — Мы бросаем клинику, – резко бросила Кай — ...сумки уже в машине, – эхом отозвалась Вивьен Их стерильный, понятный мир – стоматологические кресла, отбеленные зубы, никакой крови, ничего лишнего – остался за порогом. В голосах не было страха. Только холодная решимость медиков, знающих, что дома ждет пациент, которого сложно вылечить, но которого нельзя отпустить. Одесса, вечно эмоциональная, творческая, неприкаянная, уже строчила в мессенджере, не дожидаясь звонка. Текст прыгал, буквы путались, смайлы сменялись многоточиями: «Я в такси, Сорен, скажи, что он не умрет... скажи, что я успею. Пожалуйста.» Сорен не ответил. Ложь связала ему пальцы. Морана не нуждалась в звонках. Семнадцатилетняя омега, от которой исходил тонкий, щемящий аромат малиновой тарталетки – детский еще, нежный – просто возникла в тенях коридора. Материализовалась из полумрака, как призрак, который всегда здесь жил. Вцепилась в перила лестницы тонкими, почти прозрачными пальцами, наблюдая за суетой в столовой. Она не входила внутрь, не решалась вмешиваться сейчас, какими бы отвратительными не были её отношения с бабушкой. Словно боялась, что её присутствие нарушит хрупкий баланс между жизнью и смертью. В ее глазах застыло то самое выражение, за которое Мэри ее недолюбливала – смесь немого вызова и такой глубокой, застарелой боли, какая бывает только у детей, слишком рано осознавших бренность бытия. Она не помнила родителей, не помнила их смерти, не помнила похорон. Она не могла до конца понять, что должна чувствовать сейчас. Но тело знало, помнило, как пахнет уходящая жизнь. Настоящая стена выросла, когда Сорен начал дозваниваться тем, кто был за пределами города. — Офелия, закругляй свой рассадник феминизма или что у тебя там, — прорычал он в трубку, когда на том конце наконец ответили. — Сорен, у меня конференция! — голос Офелии был твердым, отточенным, как ее любимые тезисы о равноправии. Но в нем уже слышался надлом – едва уловимая трещина, предвестник паники. — Это решающее выступление, я не могу просто... — Плевать на конференцию, — отрезал Сорен. — Если ты не приедешь сейчас, твое выступление сменится на речь для похорон. Пауза. Длинная, тяжелая. — Пожалуйста, Офелия... Голос беты стал тише. Совсем другим. — Я выеду первым поездом. Буду завтра утром. Раньше никак, правда... Держите его на аппаратах. Умоляю. И бабушка... ей вкололи концентрат? Она не должна чувствовать его агонию. Ты понимаешь, что ее накроет его смертью, как цунами. Сорен понимал. Поэтому и звонил. Самый тяжелый, самый ядовитый разговор он приберег на сладкое. Экран планшета мигнул, устанавливая связь с Лос-Анджелесом. Через помехи и тысячи миль на него взглянуло безупречное, холодное лицо Делоры. Прямо сейчас она была в студии – идеальный свет софитов подчеркивал острые скулы и безумный, насыщенно-бордовый цвет волос. Богиня из другого мира. Из того, где нет болезней, нет старых, вонючих поместий, нет умирающих стариков. — Сорен, у нас три часа дня, — начала она своим отточенным, стеклянным голосом. — Ты прекрасно знаешь мой график. Съемки расписаны по минутам, я опаздываю прямо сейчас. — Даже не спросишь в чем дело? — Сорен сорвался. Голос ударил по стенам коридора, заметался под высокими сводами. — Дед уходит. Он заваливается, понимаешь? И ты знаешь, что это значит для бабушки. Собирай Блайз и Мэтью. Кстати, где этот придурок? — Вне зоны доступа. Скорее всего, отсыпается в каком-нибудь притоне в Западном Голливуде после очередной вечеринки. Откуда мне знать? На мгновение Делора прикусила губу. И в этот короткий миг ее модельная маска дала трещину. Сорен увидел то, что пряталось под глянцем: девочку, которая тоже не знала, как быть, но осознавала груз ответственности. — Сорен, я не успею. Физически. Перелет через океан – это вечность. В лучшем случае через пару дней. Он достал сигарету. Щелкнул зажигалкой. Выдохнул густой дым прямо в объектив камеры. — Вечность – это то, что ждет бабушку, если он не выкарабкается. И знаешь... твой этот новый говор. Слушать противно. Звучит фальшиво. Ты кажешься себе очень важной там, под лампами? Делора вдруг рассмеялась. Сухо, коротко – звук похожий на хруст льда под каблуком. — О, генеральный директор крупнейшей фармкомпании заговорил о фальши? — она подалась вперед, и ее глаза – точь-в-точь как у Калеба – сверкнули опасным блеском. — Который доедает обглоданные остатки былого величия и не планирует развиваться? Который управляет Gnosys так «успешно», что единственное твое достижение за пять лет – прибор для пыток под названием «Атлас»? Что-то говоришь по поводу моего акцента? Хочешь знать моё мнение? Деду восемьдесят. Его век должен когда-то закончиться. Она перевела дыхание. Ударила наотмашь. — Ты жалок в своей попытке подражать отцу. Ты не глава корпорации, Сорен. Ты просто администратор в морге, стерегущий труп. — Приезжай, – холодно отрезал он. Ярость внутри превратилась в лед. – Если тебе есть что сказать деду напоследок. Или если хочешь лично убедиться, что твой «морг» все еще стоит на месте. Он сбросил вызов почти в слезах. В воздухе коридора застыл призрачный запах кошачьей мяты – фантомный след сестры, которая была слишком далеко, чтобы поддержать, но достаточно близко, чтобы нанести удар в самое больное место. Семья рассыпалась, как старые четки. Нить перегнила от времени и взаимных обид. Сорен понимал, что если Кристиан уйдет сегодня, собирать эти разлетевшиеся бусины будет уже некому. И он останется в этом доме один. Последний страж великого и страшного наследия.

***

Гулкую, почти осязаемую тишину коридора разрезал резкий, скрежещущий звук открываемой парадной двери. Глухой удар створки о ограничитель эхом прокатился под сводами, и в стерильную атмосферу поместья ворвался вихрь с улицы. В проеме появился Каспиан. Он принес с собой запах мокрого снега, лимонного пирога, выхлопных газов лондонских такси и... соли. Глядя на брата, Сорен заметил, что Каспиан плакал всю дорогу. Его лицо, обычно спокойное, чуть отрешенное – лицо человека, который научился не показывать боли – сейчас было искажено судорогой страха. Он отчаянно пытался ее разгладить, но она проступала сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь ту самую хваленую выдержку старшего омеги. Он был один. Без Алекса, без детей. Оставил свой уютный хаос ради дома и людей, с кем вырос. Для Каспиана этот вечер был не просто семейной трагедией. Он был ожившим ночным кошмаром. Тень 2026 года – когда он, будучи подростком, не успел, не увидел родителей в последний раз – накрыла его сейчас с головой. Паника пульсировала в жилах. Он боялся до тошноты. До темноты в глазах боялся, что история повторится, и старшие уйдут также, не оставив ему шанса попрощаться. Но Каспиан был старшим омегой в этом доме, кроме Мэри. Эта роль, в час катастрофы, легла на его плечи тяжелым, привычным грузом. Он нес ее с детства – сначала за младших, потом за себя, теперь за всех сразу. Шагнув к Сорену, он принес с собой волну домашнего, успокаивающего тепла – дико контрастировавшего с белыми скафандрами врачей за их спинами. Простой, чуть растянутый шерстяной свитер оливкового цвета и джинсы. Он выглядел так, будто только что встал из-за кухонного стола, где проверял уроки у детей. Вероятно, так и было до звонка. Каспиан был пугающе похож на Итана. Та же хрупкая лепка лица. Те же тонкие запястья. Та же манера держать голову – чуть набок, будто прислушиваясь к чему-то, что другим не слышно. Но волосы – немного светлее, отливали грязным золотом в тусклом свете коридора. А глаза – не черные бездны матери, а глубокие, оливковые озера, в которых сейчас плескался ужас. — Сорен... — Каспиан заговорил быстро, голос срывался, но он заставлял себя звучать конструктивно. Положил дрожащую руку на плечо брата, игнорируя исходивший от того запах ярости. — Послушай меня. Врачи... у них ведь есть концентрат феромонов Кристиана? Нужно накачать им бабушку. Прямо сейчас. Через диффузоры, через маску, как угодно. Создать для нее иллюзию, что он... в порядке. Это даст нам время. Он перевел дух, сглотнул ком в горле. Взгляд стал жестче. — А если... если аппараты начнут сдавать, Сорен... мы должны успеть вывести метку. Алекс рассказывал мне о таких протоколах. Это риск, пиздец какой риск для ее возраста, но это лучше, чем позволить ей выключиться вместе с ним. Мы не дадим ей уйти за ним, Сорен. Слышишь? Не в этот раз. В этот раз мы... видим и контролируем. Он говорил это, а сам судорожно оглядывался. Оливковые глаза метались от дверей столовой к лестнице. Паника внутри выла раненым зверем, но он держал маску старшего. Потому что если сорвется в истерику, лопнет всё. — Где Рэйвен? — вдруг выдохнул Каспиан, обрывая собственные рассуждения о протоколах. — Что-то с тем додиком? Сорен коротко кивнул в сторону двери ванной в конце коридора. Каспиан, в свою очередь, не говоря больше ни слова, убрал руку с плеча брата и быстрыми, неслышными шагами направился туда. В ванной было темно. Пахло сыростью и чем-то еще – застарелым страхом, который выделяют кожей, когда долго сидишь в углу, обхватив колени тонкими руками. Рэйвен сидел на полу, прижавшись спиной к холодному кафелю. Он не поднял головы, когда дверь открылась – лишь сильнее сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Каспиан мягко опустился рядом с ним на колени, игнорируя холод плитки. Не стал ничего говорить. Просто протянул руку и начал медленно, успокаивающе гладить Рэйвена по взъерошенным волосам. — Чшш... Привет, киса, давно не виделись, — мягко произнес Каспиан. Сердце разрывалось от боли. Он включил воду в раковине, сделал ее теплой и, намочив полотенце, начал бережно вытирать лицо брата. Смывал слезы. Смывал грязь. Смывал тот липкий ужас, который парализовал его маленькую копию. Каспиан утешал Рэйвена так, как утешал своих детей после ночных кошмаров – возвращая ему способность дышать и чувствовать, пока за стеной врачи продолжали свою битву за жизнь патриарха. Теплая вода мерно бежала из крана, наполняя ванную паром. Он мгновенно оседал на зеркалах белесой пеленой, создавая иллюзию безопасности – отгораживая братьев от суеты реаниматологов и тяжелого, предсмертного молчания столовой. Рэйвен вздрогнул, когда влажное полотенце коснулось щеки. Поднял глаза на Каспиана – и в этом взгляде было столько выжженной пустоты, что старшему омеге на секунду стало трудно дышать. Рэйвен выглядел как человек, который только что выбрался из-под завалов, но всё еще чувствует на себе тяжесть каждого обрушившегося камня. — Он был здесь, Кас... прямо за нашим столом, — голос Рэйвена был едва слышным, надтреснутым, похожим на шорох сухой листвы. Казалось, он скорее задыхался, чем говорил. — Сорен притащил его, у него гон, а бабушка... она улыбалась. Она подкладывала ему мясо, пока я задыхался от его вони. От него пахло дешевкой, Кас. Другими омегами. Борделем. До этого хотя бы... не было так в лоб. Такого неуважения... Рука Каспиана на мгновение замерла, но он тут же заставил себя продолжить движение, осторожно стирая размазанную по скуле грязь. Не перебивал. Чувствовал, как слова начинают вытекать из брата вместе с рыданиями, которые тот больше не мог сдерживать. — Он сорвался, когда я сказал, что всё знаю. Он... замахнулся на меня. Прямо перед дедом. А потом... – Рэйвен судорожно вздохнул, плечи мелко задрожали. – Он схватил меня за волосы. Так больно, я думал, он скальп снимет. Он хотел укусить, Кас. Перебить старое клеймо, впрыснуть столько феромонов, чтобы вызвать принудительную течку. Прямо там, на глазах у парализованного Кристиана. Чтобы я превратился в скулящее животное и уполз за ним на коленях домой. Каспиан почувствовал, как по собственной спине пробежал ледяной холод. Принудительная течка через агрессивный укус – высшая степень биологического насилия. Эхо знал, что Рэйвен принимает препараты, содержащие концентрат его феромонов, чтобы нормально функционировать. Он намеренно хотел вызвать течку. Заполнить его разум собой до самых краев. — И дед... – Рэйвен закрыл лицо руками, голос сорвался на хрип. – Кристиан, который месяц не мог пошевелить рукой... он словно восстал из этого чертова кресла. Он не закричал, нет. Он выдавил из себя такое... «Руку убери». Он вцепился в стол так, что дерево трещало. Он защищал меня. Он буквально вырвал меня из зубов Эхо своим взглядом. Из последних сил. Рэйвен зашелся в беззвучном плаче, хватая ртом влажный воздух. — Но как только Эхо отпрянул, словно увидел призрака и тогда... деда накрыло. Он начал заваливаться, лицо посинело, он хрипел... Это я виноват, Кас. Это из-за моего дерьмового брака у него случился этот приступ. Он умирает, потому что решил потратить последние искры жизни на то, чтобы защитить меня от этого ничтожества. Если он не выкарабкается, я никогда себе этого не прощу. Я принес эту гниль в его дом. Мне стоило просто покончить с собой. Каспиан резко, но бережно перехватил запястья брата, заставляя опустить руки. Его оливковые глаза светились тихой, стальной уверенностью. — Эй, посмотри на меня! — дождался, пока брат сфокусирует на нем затуманенный взгляд. — Ты ни в чем не виноват. Кристиан Хоукинс – альфа старой закалки. Это был его выбор. Слышишь? Ты не был причиной, уверен, бабушка его доебывала и посильнее. Думаешь он настолько ранимый? Никак нет, Рэйв. У него во владениях когда-то фермы разведения были, думаешь маленькое рукоприкладство спровоцировало бы такой шок? Каспиан аккуратно повернул голову Рэйвена вбок, обнажая бледную шею. Пальцы, пахнущие лимонным пирогом и чем-то неуловимо маминым, осторожно коснулись кожи на затылке. Там, под нежной кожей, всё еще виднелась старая, едва заметная метка Эхо. — Не укусил, — выдохнул Каспиан, внимательно осматривая затылок брата. — Кожа цела. Он не пробил железу, Рэйв. Ты чист. Твоя кровь не отравлена его слюной, твоя воля принадлежит только тебе. Это просто испуг, всё в порядке. Он притянул младшего брата к себе, уткнулся носом в его макушку и начал мерно раскачиваться из стороны в сторону – убаюкивая, укачивая, возвращая в жизнь. — Мы сейчас умоемся, — шептал Каспиан. — Мы выйдем к бабушке и будем стоять рядом с дедом до конца, сколько бы этого времени ни осталось. И поверь мне, Сорен уже позаботился о том, чтобы этот больше никогда не переступил порог этого района. Рэйвен постепенно затихал. Дыхание выравнивалось под мерный стук сердца брата.

***

Порог дома переступили те, чье присутствие всегда приносило с собой странную смесь стерильного холода и едва уловимого аромата сахарной ваты. Кайя и Вивьен вошли почти бесшумно, сохранив ту самую синхронность движений, которая обычно пугала окружающих. Кайя, блондинка с непроницаемыми черными глазами, была в светлом, почти белом пальто – яркое пятно в сумраке холла. Вивьен же, черноволосая и бледнолицая, облаченная в простое черное платье, казалась тенью сестры. Голубые глаза лихорадочно блестели. После удаления метки прошло много времени, но она всё еще выглядела болезненно хрупкой – словно ее тело едва удерживало в себе жизнь. Кайя остановилась напротив Сорена, стягивая тонкие перчатки. Взгляд скользнул по его напряженному лицу, оценивая степень эмоционального износа. — Выглядит будто это ты подыхаешь, — вместо приветствия бросила она. Голос ровный, лишенный лишних эмоций. — Бабушка держится, или нам стоит готовить двойную дозу седативных? — В оцепенении, – сухо ответил Сорен, игнорируя колкость. – Проходите. Врачи делают... что могут, но ресурс сердца деда не бесконечен. Пока Кайя обменивалась с братом дежурными любезностями, Вивьен, не снимая верхней одежды, проскользнула в столовую. Двигалась осторожно, преодолевая слабость в ногах. Подошла к Кристиану, опустилась на колени прямо на паркет – не заботясь о чистоте подола. Тонкие пальцы коснулись пергаментной кожи деда. Вивьен склонилась к самому его уху. Губы шевелились, произнося слова, не предназначенные для живых. Это не была молитва. Не слова утешения. Скорее – признание в чем-то, что она долго скрывала. Мониторы над столом вдруг сменили монотонный писк. Пульс Кристиана резко подскочил, заставив врачей Gnosys дернуться к аппаратуре. Кривая на экране на мгновение превратилась в хаотичный частокол, а затем внезапно выровнялась. Стала четче, ритмичнее, чем за последние несколько часов. Кристиан не открыл глаз, но веки дрогнули. Вивьен резко отстранилась. Голубые глаза испуганно метнулись по углам столовой, задерживаясь на тенях у массивных шкафов – словно она искала там подтверждение услышанному или увиденному. Честно, она выглядела обдолбанной. — Он слышит, — тихо сказала она, обращаясь скорее к пространству, чем к присутствующим. Медленно встала. Отошла в другой край комнаты. Опустилась в кресло томно, наблюдая, как работают врачи. Воздух в столовой окончательно перестал быть пригодным для дыхания. Гон Сорена, подстегнутый стрессом и видом умирающего деда, превращал его в нечто большее, чем просто разгневанного мужчину. Он доминировал в пространстве физически, его аура давила на легкие сиблингов, заставляя даже Каспиана, только вышедшего из ванной, охнуть и инстинктивно выгнуть поясницу, хоть он и вжался в стену, чтобы этого не было заметно. Вивьен тоже омега, но она ничего не почувствовала. Удивительно. Сорен сделал к ней шаг. Его движения были рваными, хищными. Он схватил её за плечи, и пальцы, кажется, вошли в её плоть сквозь тонкую ткань черного платья. — Ты скажешь мне сейчас, — прорычал он, и его голос вибрировал на частоте, от которой зазвенел хрусталь в буфете. — Что ты ему сказала? Ты видела его показатели? Ты едва не отправила его на тот свет, а потом вытащила обратно. Какого хрена, Вив? Ты играешь в некроманта? Вивьен не сопротивлялась. Она обмякла в его руках, её голова запрокинулась, открывая болезненно бледную шею. Она смотрела не на Сорена, а куда-то сквозь него, в ту самую точку под потолком, где свет люстры преломлялся в пыли. Её голубые глаза были расширены, зрачки – в точку. — Там холодно, — прошептала она, и на её губах заиграла странная, мечтательная улыбка, от которой у Каспиана мороз пошел по коже. — Он не хочет заходить. Он стоит в дверях и ждет, когда ему разрешат войти. Дедушка его увидел. Я просто... я просто сказала ему правду. Правда ведь освобождает, Сорен? Или она просто делает могилу глубже? — Вивьен, хватит! — Кайя сорвалась на крик, подлетая к сестре. — Выйди из этого состояния! Ты пугаешь Рэйвена, Морану, ты пугаешь всех! Говори нормально! Вивьен внезапно дернулась. Её лицо исказилось не от боли, а от глубочайшего, экзистенциального отвращения. Она резко вырвалась из хватки Сорена, согнулась пополам, и её вырвало прямо на дорогой паркет желчью и непереваренным вином. Звук был омерзительно реальным в этой стерильной тишине. Врачи почти рванули на помощь, но отпрянули. Каспиан инстинктивно закрыл собой только вышедшего вслед за ним Рэйвена, прижимая его голову к своему плечу. Вивьен выпрямилась, вытирая рот тыльной стороной ладони. Её взгляд внезапно прояснился, стал острым и прозрачным, как лед в морге. — Это было не его тело, — сказала она, и в её голосе больше не было мечтательности. Только голый, неоспоримый факт. — В 2026-м. В том гробу... не мама... В столовой воцарилась такая тишина, что стало слышно, как гудит электричество в стенах. — О чем ты, блять, говоришь? Кто дал тебе право говорить о таком сейчас? — голос Сорена упал до шепота, в котором затаилась смерть. — Я... точно знаю, — Вивьен начала говорить быстро, захлебываясь словами. — Его самоназванный младший брат. Альфа... клон по сути... он был младше лет на десять. Похожие татуировки, та же лепка челюсти. Но пирсинги... Сорен, у мамы были странные проколы на хряще уха, которые он сделал за неделю до смерти. А у того, в гробу, их не было. Вообще ничего в ушах, только тоннели. Мама не носил все сразу всегда, но у него их было около десяти в каждом ухе, а у этого только тоннели. Никто из наших не проверил. Никто не хотел смотреть в лицо мертвецу слишком долго. Она сделала шаг к столу, указывая на Кристиана, чей единственный живой глаз сейчас вращался в глазнице с безумной скоростью. — Он был как... камикадзе. Этот чел. Его накачали хмурым до предела. Или сам принял, кто его знает. Передозировка, реалистично для рок-звезды. И время смерти... Отец умер на месте, мгновенно. А это тело... оно умирало еще сорок минут после этого. Не могло так быть, мама умер раньше, чем папа, это очевидно! Почему вам плевать? Вивьен внезапно сорвалась на истерический смех, который перешел в надрывный плач. Она сползла по стене, закрывая лицо руками. — Никто не знает, где тело мамы, Сорен! Нужно быть слепым или идиотом, чтобы игнорировать этого ебанутого слона в комнате. Кристиан Хоукинс издал звук, который заставил врачей выпустить инструменты из рук. Это был не хрип. Это был вопль, запертый в парализованном горле, перешедший в булькающий кашель. Мониторы сошли с ума. Раньше он мог сказать пару фраз, но теперь его состояние напоминало классический синдром запертого человека, где сознание остается полностью сохранным в неподвижном теле. Информация, вброшенная Вивьен, вызвала в его мозгу шквал электрической активности – fMRI-сканеры, если бы они были подключены, зафиксировали бы критическую перегрузку лимбической системы. — Кхх... Иии... ттт... — Кристиан содрогнулся. Его правый кулак, вцепившийся в скатерть, внезапно разжался, и пальцы начали царапать дерево, оставляя глубокие борозды. Сорен стоял неподвижно. Его ярость исчезла, сменившись чем-то гораздо более страшным – осознанием того, что вся его жизнь, его борьба за наследие и его саморазрушение были построены на фундаменте из лжи и пустых могил. Рэйвен в руках Каспиана начал мелко дрожать. Идея о том, что их мать может быть где-то там, или что его труп стал объектом какой-то извращенной игры, превращала текущий момент в линчевский кошмар. — Если это правда, — Каспиан заговорил первым, его голос был ледяным, — то мы все это время жили в чьем-то чужом сценарии. Сорен, посмотри на деда. Он всё это время знал, что там пусто? Или он только сейчас понял, как его обманули? Морана вдруг сорвалась с места. Она не пошла к рыдающей Вивьен. Она направилась прямо к Кристиану. Её шаги по паркету звучали как выстрелы. Врачи попытались преградить ей путь, но Морана оттолкнула руку одного из них с такой силой, что тот пошатнулся. Она нависла над дедом, вцепившись пальцами в подлокотники его инвалидного кресла. Её лицо было искажено яростной маской. — Смотри на меня! — выкрикнула она прямо в лицо Кристиану. — Смотри, старик! Ты всё это время знал, да? Ты заставил нас поклоняться пустоте на Бромптонском кладбище? Ты смотрел, как мы рыдаем над гребаной урной с чужим пеплом? Кристиан захрипел. Его единственный живой глаз расширился до предела, в нем плескался не холодный расчет, который Морана ожидала увидеть, а чистый, незамутненный ужас. Он не знал. По тому, как его зрачок судорожно сокращался, по тому, как по его здоровой щеке поползла кривая струйка пота, было ясно: он проживает это осознание вместе с ними. Его обманули в его собственном доме, в его собственной трагедии. — Ты лжец! — Морана сорвалась на визг, тряхнув кресло. — Ты превратил нашу жизнь в бесконечные похороны того, кого там даже не было! Ты упивался своей болью, заставляя нас гнить рядом с тобой! Кто там лежит, putain de grand-père? Чей это прах? — Морана, отойди от него! — крикнул Каспиан, пытаясь перехватить сестру, но она лишь сильнее вжалась в кресло, почти касаясь носом лица Кристиана. — Нет! Пусть он посмотрит, что он сделал! — Она тяжело дышала, её запах малины стал острым, химическим. — Ты всегда был Богом в этой семье. Ты решал, кому жить, а кому умирать. Так скажи мне: где мои родители?! Сорен стоял в стороне, и его состояние запертости было едва ли не сильнее, чем у деда. В голове, охваченной пламенем гона, вдруг воцарилась пугающая, звенящая тишина.

«Вы уверены, что он правильно похоронен? Может это неупокой? Вы уверены? Там точно его пепел?»

Слова, которые Эхо выплюнул ему в лицо, когда ворвался в их дом пару недель назад. Слова, которые Сорен счел бредом сумасшедшего или дешевой попыткой запугать.

«Ты обвиняешь меня в извращениях, живя в доме, где стены пропитаны кровью?!»

Эхо видел. Сорен почувствовал это кожей. Если Вивьен права, и в колумбарии на Бромптонском кладбище вместо Итана стоит урна с прахом какого-то передознувшегося бедолаги-камикадзе, то всё, во что Сорен верил двенадцать лет, – прах. Он лихорадочно начал вспоминать 2026-й. Эхо был подростком из рабочего класса. Мог ли он быть причастен? Вряд ли. В таком возрасте провернуть подмену тел под носом у службы безопасности Gnosys невозможно. Но он мог видеть. Он мог подслушать. Дело-то было громкое, а похороны масштабные. — Сорен... — Каспиан подошел к нему, его голос дрожал. — Ты слышишь, что она говорит? Если Итан не там... если его тело не кремировали... Сорен медленно повернул голову. Его глаза были абсолютно черными. — Этот подзалупный нищеёб знал. Он сказал мне, что в доме нет покоя, потому что мертвые не на своих местах. Он перевел взгляд на Кристиана, который продолжал кряхтеть, пытаясь вытолкнуть из себя хоть одно слово. Пульс на мониторе зашкаливал, рисуя опасную синусоиду. — Не знал он, отъебитесь от деда, — отрезал Сорен, и его голос был холодным, как скальпель. — Посмотри на него. Он сейчас умирает от того, что его лишили даже его горя. Его превратили в дурака. Он шагнул к Моране и за шкирку, как непослушного котёнка, оттащил её от кресла. — Хватит. Он тебе не ответит. Он сам заперт в этом кошмаре. Сорен достал смартфон и, не глядя на экран, набрал номер начальника безопасности. — Поднимай группу. Бромптонское кладбище, северный сектор, фамилию угадай. Мне плевать на закон и время суток. Вскрывайте ячейку. Я хочу знать серийный номер урны и вес пепла. И найдите мне это ебучее Эхо. Да, новенький в офисном центре. В районе Мэрилебон должен быть. Живым, конечно, я тебе не... — он осекся, понимая, что правда может быть куда страшнее. В столовой воцарился хаос. Вивьен продолжала раскачиваться в кресле, Кайя обреченно смотреть в стену, Морана рыдала на плече у Каспиана, Рэйвен снова закрылся в ванной, Мэри с истерической улыбкой протирала пыль, а Кристиан, парализованный и беспомощный, смотрел в пустоту перед собой, где среди теней, возможно, действительно стоял тот, кого они так долго считали мертвым.