Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, декабрь 2012.

Особняк возвышался над туманными лондонскими холмами, словно исполинский готический собор, застывший в ожидании молитвы, которой никогда не суждено быть произнесенной. Его острые шпили и высокие зубчатые башни вонзались в чернильное декабрьское небо, а многочисленные арочные окна, подсвеченные изнутри теплым, почти янтарным светом, казались глазами древнего существа, наблюдающего за суетой города у его подножия. Массивная парадная лестница вела к тяжелым дубовым дверям, мимо ухоженных розариев, которые даже в зимние холода сохраняли свою зловещую красоту под мягким светом кованых фонарей. Внутри этого архитектурного колосса, в малой столовой, царила атмосфера, которую Итан отчаянно пытался наполнить жизнью. Запах запеченной с травами курицы и сладкой тыквы боролся с естественной прохладой высоких каменных сводов. Итан, в свои двадцать два года, выглядел удивительно гармонично в роли главы этого маленького детского сада. Сорен, которому едва исполнился год, сидел в своем высоком стульчике и с восторженным лепетом пытался поймать отражение свечи в серебряной ложке. — Бу-бу! Ма! — Сорен резко ударил ладошкой по столу, разбрызгивая капли пюре, и весело посмотрел на маму, ожидая реакции. — Мы не воюем с едой, — мягко улыбнулся Итан, вытирая подбородок младшего сына полотенцем. Справа от него двухлетние близнецы устроили тихую, но оживленную дискуссию на своем собственном, понятном только им языке. — Та-ка-ма? — серьезно спросил Каспиан, указывая на кусочек брокколи. — Неа, ка-пу! — авторитетно заявила Офелия, пытаясь наколоть овощ на детскую вилку. — Феля ам! Каспиан согласно кивнул и, подражая взрослому жесту Итана, подвинул сестре свою порцию. Их связь была какой-то невероятной, Итан никогда не видел ничего подобного. Делора, самая старшая из детей, сидела с безупречной осанкой. В свои пять лет она уже умела пользоваться ножом и вилкой, с легким превосходством поглядывая на возню младших. — Мам, Сорен опять ведет себя как маленький, — заметила она, аккуратно отпивая воду из хрустального бокала. — Он и есть маленький, — Итан перевел взгляд на Калеба, который только что вернулся с работы. Альфа сидел во главе стола, всё еще в пиджаке. Его ужин оставался нетронутым. Вместо того чтобы включиться в семейный шум, Калеб полностью погрузился в свой телефон. Его большой палец механически прокручивал ленту новостей: яркие картинки, заголовки светской хроники, какая-то бессмысленная реклама часов. Его лицо, подсвеченное холодным сиянием экрана, казалось маской, отстраненной от тепла камина и детского смеха. — Калеб, — тихо позвал Итан, положив руку на стол рядом с приборами мужа. — Каспиан сегодня сам построил башню из десяти кубиков. Посмотри на него. Калеб даже не моргнул. Его взгляд был прикован к видеоролику с какой-то презентации в Силиконовой долине. — Да, Итан... отлично, — бесцветно бросил он, не отрываясь от экрана. — Десять это много. — Папа! — Каспиан потянул отца за рукав дорогого пиджака. — Папа, сма-и! Би-би! Калеб лишь слегка отодвинул руку, чтобы ребенок не мешал ему печатать короткий, не имеющий отношения к делу комментарий в соцсети. В этот момент в столовой, несмотря на ароматный ужин и детский лепет, стало по-зимнему холодно. Итан почувствовал, как в груди рождается глухая тревога: его муж физически присутствовал здесь, но его разум, его внимание и его душа были поглощены цифровой бездной, из которой не доносилось ни звуков любви, ни тепла их дома. Делора, методично закончив со своей порцией, бесшумно соскользнула с тяжелого стула. Она двигалась вдоль стены, скрытая тенями массивного буфета, пока не оказалась прямо за спиной отца. Калеб, погруженный в сияющий прямоугольник экрана, не заметил её приближения. Он был слишком глубоко в том цифровом трансе, который стал его вечерним ритуалом. Делора приподнялась на цыпочки и заглянула через плечо, её глаза быстро сканировали яркие пиксели. Затем она склонилась к самому уху Калеба и заговорщицки, достаточно громко, чтобы звук долетел до Итана, прошептала: — А папа тёть смотрит. С титьками. Калеб вздрогнул так, будто его ударило током. Телефон едва не выскользнул из его пальцев, ударившись о край тарелки. Он резко обернулся к дочери, на его лице застыла смесь шока и комичного, драматического возмущения. — Делора! — воскликнул он, вскидывая брови. — Это же вопиющее нарушение приватности! Стукачество в собственном доме? Кто тебя этому научил, предательница? Делора лишь невинно моргнула и хихикая вернулась к столу, явно довольная произведенным эффектом. Итан, который в этот момент вытирал лицо Сорену, замер. Внутри него, обычно спокойном и наполненном безграничным терпением, что-то неприятно кольнуло. Это было новое, едкое чувство, которое он никогда не позволял себе испытывать – ревность. Она разлилась по венам холодным током, заставляя пальцы чуть сильнее сжать салфетку. Он не стал устраивать сцену. Не стал кричать или отпускать колкости, но он точно услышал, что сказала Делора. Он просто молча поднялся, обошел стол и встал за спиной Калеба. Его присутствие было тихим, но тяжелым. Итан посмотрел на экран. Там действительно была открыта лента Instagram. Но это не была просто «тётя». На фото позировала женщина с вызывающе-ярким макияжем и в экипировке, которую трудно было назвать одеждой: латекс, ремни, ошейники и характерные атрибуты. Судя по нику, пестревшему словами «Pet» и «Bound», тематика профиля была далека от невинного моделинга. Калеб, почувствовав затылком пристальный взгляд Итана, мгновенно заблокировал экран, но было поздно. Он обернулся к мужу, натянув на лицо свою самую обаятельную улыбку. — Кис, я надеюсь, ты понимаешь, что это просто алгоритмы, — он предпринял попытку перевести всё в шутку, притягивая Итана за талию к себе. — Листал новости индустрии и случайно занесло в дебри маркетинга. Хочешь, вместе изучим... специфические методы фиксации внимания аудитории? Он попытался подразнить его, в его глазах заплясали опасные искорки, приглашающие к игре, которая обычно заканчивалась в их спальне. Калеб рассчитывал, что Итан сейчас смутится или подыграет, как делал всегда. Но Итан не купился. Он красиво и плавно отстранился, вывернувшись из захвата Калеба с грацией, которой позавидовал бы профессиональный танцор. Его лицо оставалось почти непроницаемым, но нижняя губа была едва заметно надута – детский, почти неосознанный жест, выдававший его обиду. — У твоего маркетинга сегодня очень выразительные формы, — спокойно ответил Итан, возвращаясь к детям. — Надеюсь, они помогут тебе доесть остывший ужин. Он демонстративно занялся Офелией, помогая ей с остатками тыквы, и больше ни разу не взглянул в сторону мужа. В воздухе столовой повис запах малинового десерта и невысказанной претензии.

***

К десяти часам вечера огромный особняк наконец погрузился в ту относительную тишину, которая возможна только в доме с четырьмя маленькими детьми. Итан медленно спустился по широкой лестнице, чувствуя приятную ломоту в плечах после того, как полчаса укачивал Сорена, пока тот наконец не сдался сну. Он поправил мягкий кашемировый кардиган и направился не в гостиную, а на кухню, где всё еще горел приглушенный, интимный свет над барной стойкой. Калеб уже сбросил пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки. На столе стояла открытая бутылка глубокого бордового мерло, и два бокала отбрасывали длинные рубиновые тени на мраморную поверхность. Альфа выглядел уставшим, но та самая залипательная отрешенность исчезла, сменившись мягкой, чуть хмельной игривостью. — Я пришел обсудить список подарков для детей, — начал Итан, стараясь звучать максимально деловито и сухо. Он взял блокнот, нарочито не глядя на мужа. — Сорену нужен новый развивающий коврик, а близнецы просили железную дорогу, хотя я боюсь, что Офелия использует рельсы как оружие против Каспиана... Калеб молча наблюдал за ним, потягивая вино. Когда Итан подошел ближе, чтобы потянуться за ручкой, Калеб резко, но бережно перехватил его за запястье и потянул на себя, заставляя омегу оказаться в кольце его рук прямо у края стойки. — Подарки, значит? — вкрадчиво переспросил Калеб, прижимаясь носом к шее Итана, где всё еще слабо пахло детской присыпкой и лавандой. — Итан, ты ужасный лжец. Ты ведь пришел сюда, чтобы убедиться, что я не лайкаю «теть с титьками» под одеялом. — Я просто не хочу, чтобы мы забыли купить куклу для Делоры! — ахнул Итан, пытаясь высвободиться, но его тело предательски обмякло, откликаясь на тепло альфы. — И я вовсе не слежу за твоим телефоном. Это было бы ниже моего достоинства. — Конечно, конечно, — хмыкнул Калеб, переходя на тон, который он обычно приберегал для детей, но сейчас в нем сквозила явная провокация. — Моя курочка-наседка надула губки из-за картинок в интернете? Ну же, посмотри на меня. Итан действительно продолжал дуться – его нижняя губа всё еще была обиженно выпячена, а взгляд упрямо направлен в сторону холодильника. — Я не ревную, Калеб. Ревность – это признак неуверенности, так говорит наш психиатр, а я уверен в себе. Просто... это было неуважительно. При детях. Калеб негромко рассмеялся, его смех был густым и бархатистым от вина. Он развернул Итана к себе лицом, заставляя встретиться взглядами. — Послушай, глупыш. Мне абсолютно плевать на ту актрису. Она просто попалась в поиске, когда я проверял один специфический тег. Я смотрел CNC, — Калеб произнес аббревиатуру так обыденно, будто говорил о курсе акций. Итан на мгновение перестал дуться и нахмурился. — Си-эн... что? Это какая-то новая криптовалюта? Телеканал с порнухой? Калеб усмехнулся, глядя на чистое, непорочное замешательство в глазах мужа. Для Итана, чья сексуальность в последний год была неразрывно связана с нежностью, заботой о малышах, мир темных фантазий оставался закрытой книгой. — Нет, кис. Это Consensual Non-Consent. Игра в сопротивление. То, что мы никогда не пробовали, потому что ты у нас слишком... — он нежно ущипнул Итана за бок, — ...правильный. Но алгоритмы Инстаграма решили, что мне это нужно. Итан не спешил сдаваться. Он снова надул губы, хотя в его глазах уже зажглось теплое сияние. — Всё равно. Никаких «тёть» за ужином. И никакой я не «правильный». Был бы правильный, мы бы не познакомились, хозяин. Вино в бокалах мерцало, как расплавленный гранат, а тишина кухни, нарушаемая лишь мерным гулом холодильника, стала почти осязаемой. Итан, прижатый к барной стойке, чувствовал, как от Калеба исходит волна тяжелого, мужского тепла, смешанного с ароматом дорогого табака и мерло. Ревность, еще недавно коловшая ледяными иглами, начала плавиться под этим жаром, превращаясь в томительное ожидание, которое они оба игнорировали последние три недели, пока Сорен капризничал с температурой, а дом превратился в лазарет. — Знаешь, — Итан заговорил тише, его голос чуть дрогнул, — глядя на то, как Сорен подрастает... и как близнецы начинают осознавать друг друга... я поймал себя на мысли, что я хочу еще одного, Калеб. Хочу снова носить твоего ребенка. Калеб замер. Его рука, покоившаяся на талии мужа, на мгновение напряглась. Он отстранился на пару сантиметров, чтобы заглянуть в лицо Итана, и в его глазах промелькнуло искреннее, почти мальчишеское изумление, которое тут же сменилось хищным блеском. — Серьезно? — Калеб приподнял бровь, и на его губах заиграла дерзкая ухмылка. Он медленно провел ладонью вниз по животу Итана, задерживаясь у линии бедер. — Ты уверен, что это не гормоны говорят за тебя? Дай-ка я проверю, не началась ли у нас течка раньше срока, раз ты так внезапно заговорил о размножении. Его пальцы бесцеремонно мазнули по ткани домашних брюк Итана, имитируя проверку на влажность. Итан вспыхнул, его щеки залил густой румянец, и он раздраженно, но несильно ударил Калеба по плечу. — Прекрати! Это не течка, я просто... я чувствую, будто в этом доме еще есть место для маленьких ножек. И хватит меня щупать, я тебе не плодовитка с фермы и не племенная корова! Лучше расскажи... расскажи про этот свой CNC. Если это «игра в сопротивление», то как ты это видишь? Калеб издал низкий, гортанный звук. Он взял бутылку и налил Итану полный бокал, пододвигая его по мрамору. Это был знак: разговор обещал быть долгим и откровенным. — CNC... Consensual Non-Consent, — Калеб пригубил свое вино, не сводя с Итана горящего взгляда. — Послушай, кис, я думаю об этом уже пару месяцев. Ты даже не представляешь, насколько ты невыносимо сексуален, когда возишься с детьми. Твоя материнская мягкость, этот запах молока и дома... когда ты кормишь Сорена, я смотрю на тебя и готов стену выебать, просто чтобы не сорваться и не взять тебя прямо на диване в гостиной. Моя фантазия – это игра в изнасилование. Грубая, жестокая, где я не спрашиваю разрешения, а ты... ты просто моя напуганная добыча. Итан затаил дыхание. Его воображение, подстегнутое воспоминаниями об их первых сессиях, когда он еще был просто партнёром без обязательств и четырех детей, услужливо подкинуло картинки. Во рту намокло. Это было пугающе и притягательно одновременно. Три недели воздержания отозвались тянущей болью внизу живота. — Сценарий, — выдохнул Итан, делая большой глоток вина, чувствуя, как алкоголь развязывает узел страха. — Нам нужен четкий сценарий. Калеб довольно оскалился. Он наклонился к самому уху Итана, обдавая его горячим дыханием. — О! Об этом я и говорю, — прошептал он, и его голос стал вибрирующим, опасным. — К тому же, это – идеальный шанс попробовать сделать малыша, о котором ты просишь. Ведь, согласись, в разгаре настоящего изнасилования... мало кто из всерьез беспокоится о контрацепции. Я возьму тебя так, как природа велела альфе брать своего омегу – без тормозов и без преград. Готов ли ты к такому риску? Итан посмотрел в его глаза, видя в них отражение того самого огня, который когда-то заставил его сказать «да» самому опасному мужчине в его жизни. Он медленно кивнул, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холодок предвкушения. — Да, — прошептал он. — Обсудим детали. Воздух на кухне стал настолько плотным, что казалось, его можно резать ножом. Калеб поставил бокал на стойку с тяжелым стуком, который в тишине прозвучал как захлопнувшаяся ловушка. Игривость исчезла, уступив место тому самому холодному, расчетливому доминанту, который когда-то приручил непокорного омегу. — Слушай внимательно, — голос Калеба стал низким, лишенным тепла. — В субботу ты проснешься раньше обычного. Никаких планов, кроме деток. Ты должен быть готов с первой секунды, как откроешь глаза. Я не собираюсь нападать в какое-то определенное время – в этом нет смысла, ожидание должно стать твоей главной пыткой. Он подошел ближе, почти вплотную, заставляя Итана вжаться спиной в край столешницы. — Ты подготовишь себя сам. Утром, пока дом еще спит, ты растянешь себя пальцами и игрушками. Бери любые, главное сделай это тщательно. Я не хочу, чтобы тебе было больно физически до травм, но я хочу, чтобы ты был накручен до предела. Каждый раз, когда ты будешь слышать скрип половицы или тень в коридоре, ты должен вздрагивать. Ты должен бояться меня, Итан. Итан сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Взгляд Калеба сканировал его лицо, не пропуская ни одного микродвижения зрачков. — А теперь стоп-слова, — жестко потребовал альфа. — Повтори их. Вслух. Чтобы я был уверен, что они выжжены у тебя на подкорке. Итан завороженно смотрел на мужа, его губы слегка дрожали. В голове шумело то ли от вина, то ли от стремительно нарастающего возбуждения, смешанного с первобытным страхом. — Чилл... — выдохнул он. — Это для передышки. Если мне нужно будет прийти в себя. — И второе? — надавил Калеб, подаваясь вперед. — Милосердие, — голос Итана стал почти шепотом. — Это для полной остановки. Калеб на мгновение замолчал, пробуя это слово на вкус, а затем резко переспросил, проверяя его реакцию: — Вот умничка. Ещё раз, повтори оба. — Чилл... и милосердие, — Итан произнес это медленно, осознавая, что за этими словами стоит единственная нить, связывающая игру с реальностью. Калеб удовлетворенно кивнул. Он протянул руку и медленно провел костяшками пальцев по щеке Итана, заставляя того вздрогнуть. — Хорошо. А теперь иди спать. И с этой минуты, Итан... оглядывайся, когда перемещаешься по этому особняку. Ты не знаешь, когда я решу, что пришло время сделать тебе нового наследника. Итан стоял неподвижно, глядя, как Калеб выходит из кухни, оставляя его один на один с тишиной, пустыми бокалами и ледяным предвкушением субботы, которая обещала изменить всё.

***

Суббота наступила быстрее, чем ожидалось. Итан, утомленный бессмысленным ожиданием, вышел на задний двор с сигаретой в зубах. Время перевалило за одиннадцать, дети спали, няня тихо сидела в своей комнате с наушниками, и особняк, наконец, выдохнул ту относительную тишину, которая позволяла взрослым притворяться, что у них есть своя жизнь. Калеб не особо даже лез к нему сегодня, кажется, забыл. Зимний воздух обжигал лёгкие. Итан кутался в слишком тонкий для декабря кардиган, но уходить в дом не хотелось – там, за тёплыми стенами, ожидание сжирало заживо. Здесь, на морозе, оно хотя бы превращалось в дрожь, которую можно было списать на холод. И вид красивый. Он смотрел на огни Лондона, рассыпанные внизу по холмам, и думал о том, что за этим городом никогда не угнаться. Город всегда был старше, циничнее, равнодушнее. Итан выпустил струйку дыма, наблюдая, как её тут же разрывает ветер. Он не услышал шагов. Ветер слишком сильный, чтобы был слышен хруст тонкого слоя снега. Чьи-то ладони – широкие, горячие, пахнущие потом и чем-то древесным – накрыли его глаза сзади. Резко, плотно, так что мир провалился в черноту. Сигарета выпала из пальцев, зашипев в снегу. — Чшш, — выдохнули в самое ухо. Голос был низким, чужим, лишённым тех интонаций, которые Итан знал наизусть. — Не дёргайся. И не кричи, кричать бесполезно, здесь никого нет. Итан замер. Сердце пропустило удар, а потом зарябило где-то в горле. Он знал этот голос, знал эти руки, этот запах крупного хищника. Но сейчас, в темноте, лишённый зрения, он вдруг осознал, как легко забыть, что это игра. Как легко поверить, что за спиной действительно чужой. Он действительно балансировал на грани между тем, что он пытается внушить себе страх и тем, что, если он переборщит хоть каплю, то следующий раз, когда он придёт в себя наступит уже завтра, в кровати с организмом полным медикаментов. — Пожалуйста, — выдохнул он, и в его голосе дрожь была настоящей. — Пожалуйста, не надо. У меня муж, дети. Я... родил всего год назад... Ладони на глазах чуть ослабли – контроль пульса, проверка. Итан чувствовал, как его сканируют, оценивают уровень паники. Он попытался дышать ровнее, но тело не слушалось. Адреналин плескался через край, заставляя мышцы дрожать. — Дети, значит, — прошептал голос, и в нём появилась усмешка. — Тем лучше. Значит, плодовитый. Значит, есть что взять. Сколько деток? Рука, закрывавшая глаза, осталась на месте, а вторая скользнула вниз, сжимая бедро через джинсы. Итан дёрнулся, попытался вывернуться, но его лишь прижали спиной к горячему, твёрдому телу. Он чувствовал, как под тонкой тканью его кардигана набухает эрекция – у того, кто держал его. — Отпустите, — Итан забился, заскользил подошвами по замёрзшему асфальту. — Пожалуйста, не надо, я не хочу, я не могу, у меня дети, я помечен, стойте... Он вскрикнул, когда его резко развернули и швырнули лицом вниз на холодный каменный парапет, отделявший двор от обрыва. Ладони ушли с глаз, и Итан на мгновение увидел перед собой чёрное небо, россыпь звёзд и далёкие огни города. А потом на него навалились сверху, прижимая к холодному камню грудью, вжимая лицом в шершавую поверхность. — Заткнись, омега, — рыкнули над ухом. Не «кис», не «Итан». Просто «омега». Словно он был вещью, просто дыркой, словно его личности снова не существовало. — Ты пахнешь страхом. И течкой. Ты ведь не просто так вышел на улицу, да? Ты хочешь нового пузожителя... Итан всхлипнул, вцепившись пальцами в камень. Это была неправда. Течка должна была прийти только через месяц. Но тело его предавало. Оно ведь чувствует феромоны и всё будто сопротивляется против самого Итана: «Ну чего ты выделываешься? Это же наш альфа!» Под давлением этого тяжёлого, горячего тела, под запахом пота и возбуждения, под этим животным страхом, который почему-то заставлял кровь приливать к паху – оно начинало откликаться. — Нет, — прошептал он, чувствуя, как руки рвут пояс его джинсов. — Нет, не надо, я не... Треск ткани. Пуговица отлетела и покатилась по асфальту. Ледяной воздух ударил по ягодицам, и в следующую секунду пальцы – грубые, нетерпеливые – ворвались внутрь, проверяя, готов ли. Вообще-то насильники так не делают, но менее комфортно от этого не стало. Итан закричал. Не от боли – от унижения. Пальцы были сухими, почти без смазки, они входили почти с хрустом, раздирая то, что должно было быть мягким и влажным. Он лягнулся как лошадка, пытаясь скинуть с себя эту тяжесть, и пяткой попал во что-то твёрдое. Его собственное бедро со всей силы ударилось об острый угол каменной ступени. Боль взорвалась в ноге, ослепительная, горячая, и Итан зашипел сквозь зубы, чувствуя, как по коже течёт что-то мокрое и липкое. — Сам виноват, — выдохнули сверху. — Надо было подготовиться, как я просил. Значит, хотел боли. Пальцы выскользнули, и вместо них в разорванный, кровоточащий вход упёрлось что-то гораздо большее. Пульсирующая, горячая, бесстыдная в своей готовности головка члена альфы. — Пожалуйста, — Итан уже не кричал, он скулил, уткнувшись лицом в холодный камень. Слёзы текли по щекам, замерзая на ветру. — Пожалуйста, не надо, я не могу, я... я же говорил, у меня муж, у меня дети, я не... Резкий толчок и Итан задохнулся. Мир раскололся на миллион осколков, каждый из которых был пропитан болью. Его насаживали на себя, как на кол, медленно, неумолимо, разрывая то, что не успело раскрыться. Он чувствовал, как лопается кожа, как горячая струйка крови стекает по внутренней стороне бедра, смешиваясь с той, что уже текла из разбитой ноги. Он бился, пытался вырваться, но тяжёлое тело прижимало его к парапету, не давая пошевелиться. Он и не помнил такой силы хоть в каком-нибудь альфе, раньше удавалось хоть как-то вырваться. Каждое движение только глубже вгоняло внутрь этот раскалённый кол. Итан рыдал в голос, не сдерживаясь, не пытаясь казаться сильным. Было страшно, казалось словно еще пара минут и он умрёт. Слёзы мешались с соплями, рот был полон слюны, которая стекала по подбородку, а внизу, в самом низу живота, разгоралось что-то чудовищное, что-то, чего он не должен был чувствовать. Но тело искренне не понимало таких игр в кошки-мышки с альфой, чья метка буквально на его шее. — Чувствуешь? — прошептали сзади, и голос дрогнул – первый намёк на то, что контроль даётся нелегко. — Твой член твёрдый, омега. Ты кончишь на моём члене, неважно сколько красивых слёз ты будешь лить. Итан замотал головой, убеждая себя в том, что он не верит. Но тело не обманешь. Каждое движение, каждый толчок отзывался не только болью, но и чем-то ещё – горячей, пульсирующей волной, которая поднималась изнутри, заставляя сжиматься мышцы в такт вторжению. — Не-ет, — выдохнул он, но это прозвучало как стон. Сзади засмеялись низко и довольно. И ускорились. Темп стал звериным. Итан перестал понимать, где боль, где удовольствие, где его собственное тело, а где то, что вколачивается в него сзади. Он просто висел на парапете, чувствуя, как ссадина на бедре пульсирует в такт сердцу, как кровь заливает джинсы со всех сторон, как слёзы замерзают на щеках. И вдруг – удар. Не физический, а внутренний. Оргазм накрыл его врасплох, вырвав хриплый, захлёбывающийся крик. Член дёрнулся, выбрасывая сперму прямо на холодный камень, на собственные джинсы, на снег. Итан кончил, даже не дотронувшись до себя, кончил от того, что его насиловали, кончил от боли и страха и того унижения, которое почему-то оказалось самым сильным афродизиаком в его жизни. — Приличные омеги предупреждают о таком, — выдохнули сзади, слишком дисциплинарно для насильника. — Давай, омега. Ещё. Итан попытался ответить, сказать, что не может, что больше не выдержит, но вместо слов из горла вырвался только всхлип. А толчки уже не прекращались. Его трахали сквозь оргазм, сквозь боль, сквозь слёзы, заставляя чувствовать каждый миллиметр этого чудовищного вторжения. Второй раз пришёл быстрее. Итан даже не понял, когда именно напряжение сменилось разрядкой – просто вдруг осознал, что снова кончает, сжимаясь вокруг чужого члена в судорожных спазмах, и сперма выплёскивается на снег новой горячей струёй. Сзади зарычали. Ритм сбился, стал рваным, неконтролируемым. — Омега... — прошипели сквозь зубы. — Ты... ннгх, Итан... Итан почувствовал, как внутри становится горячо и мокро. Как чужая сперма заливает его, смешиваясь с его собственной кровью и смазкой. Как тяжёлое тело содрогается в последнем толчке и замирает, прижимаясь к его спине. Только ветер и тяжёлое дыхание двоих. А потом – тихий, почти неслышный звук. Мягкое хихиканье. Итан, всё ещё распластанный на холодном парапете, с разбитым бедром, с кровью на ногах, со спермой, текущей по внутренней стороне бёдер, – захихикал. Тихо, едко, совершенно невпопад. — Быстро ты, — выдохнул он, утыкаясь лицом в рукав. — Совсем быстро. Минут семь прошло, я не успел до конца вжиться в роль... Руки, которые только что сжимали его до синяков, вдруг стали нежными. Они разжались, позволяя Итану повернуться. Калеб – теперь уже просто Калеб, без маски насильника, без роли чужого – опустился на колени прямо в снег, рядом с разбитой ногой Итана. Он достал из кармана белый, идеально чистый платок и начал вытирать слёзы с его лица. Медленно, осторожно, как вытирают ребёнку разбитую коленку. — Идиот, — прошептал Калеб, но в его голосе не было злости. Только изумление, только обожание. — Еще немного и у тебя бы случился приступ. Ты мог просто сказать «милосердие». Я бы остановился. Итан шмыгнул носом, глядя на него снизу вверх. Ссадина на бедре кровоточила, джинсы были порваны, внизу всё горело огнём. Но он улыбался. Той самой странной, кошачьей улыбкой, от которой у Калеба всегда ёкало сердце. — Я знаю, а смысл? — хрипло спросил Итан. — Я же хотел именно это. Чтобы ты... не останавливался. Калеб замер с платком в руке. Посмотрел на него долгим, немигающим взглядом. В его глазах было что-то, что невозможно было описать словами – смесь ужаса, бесконечной нежности и безумия, которое когда-то свело их вместе. — Ты... — начал он. — Знаю, я икона саморазрушения, а теперь... — перебил Итан. И, поморщившись от боли, приподнялся на локтях. — Помоги встать. И принеси антисептик, пожалуйста. А то я тут, кажется, полбедра оставил на твоём парапете. Калеб рванул с места быстрее, чем любой альфа в его положении имел право двигаться. Он подхватил Итана на руки, прижимая к груди, и понёс в дом, оставляя на снегу тёмные капли крови. — Я люблю тебя, — выдохнул он куда-то в макушку. — Ты же знаешь. Итан, висящий у него на руках, с разбитой ногой, с кровью на джинсах, со спермой, затекающей в самые неподходящие места – снова хихикнул. — Знаю, — он кивнул. — А теперь неси быстрее, а то я истеку тут прямо на твоём любимом кашемире. Калеб нёс его через тёмный сад, через заснеженные дорожки, и впервые за долгое время чувствовал, что его сердце бьётся не от адреналина и не от злости. Оно билось от того, что он снова нашёл. Снова получил подтверждение: этот человек, этот безумный, хрупкий, невероятный омега – его влажная мечта. Сон, который снится каждую ночь. Тот, ради которого стоит просыпаться по утрам, даже если утро обещает быть кровавым. Он вошёл в дом, аккуратно опустил Итана на диван в гостиной и наклонился, чтобы легко поцеловать его в лоб. Калеб суетился вокруг него с почти пугающей нежностью. Он принес таз с теплой водой, антисептик и чистые полотенца, опустившись на ковер у ног Итана. Когда ватный диск, пропитанный перекисью, коснулся рваной ссадины на бедре, Итан резко втянул воздух сквозь зубы, вцепляясь пальцами в обивку дорогого дивана. — Шипишь теперь? — Калеб поднял на него взгляд. Его зрачки всё еще были расширены, а на скуле виднелось красное пятно – след от того самого удара пяткой, который Итан нанес в порыве сопротивления. — Самое время сказать «милосердие», хотя сейчас я бы на твоем месте просил его у хирурга. Итан смотрел на макушку мужа, на его сильные руки, которые сейчас так бережно промывали рану, нанесенную им же самим. В голове после пережитого ужаса и двойного оргазма воцарилась пугающая, кристальная ясность. — Калеб, — тихо позвал он. — М? — Альфа не отрывался от дела, сосредоточенно накладывая мазь. — Я люблю тебя. Калеб замер. Ватный диск замер в сантиметре от кожи. Он медленно поднял голову, и Итан увидел, как на лице этого жесткого, властного человека, возглавляющего многомиллиардную корпорацию, проступило замешательство. За почти шесть лет брака Итан был преданным, нежным, страстным — но он никогда не произносил этих слов первым. Он принимал любовь Калеба как должное, как стихию, но сам хранил это признание в самом темном и защищенном уголке своей души. Всегда было так заведено, с самого начала их отношений. Итан бедняга, которого втянули в сексуальные отношения, а он забеременел и подписался на нежеланный брак. Для всех, кроме Итана это казалось логичным. — За что, кактусоед? — выдохнул Калеб иронично. — Я люблю тебя, — Итан позволил себе слабую, измученную улыбку. Он не умеет говорить это. — И это пугает меня больше, чем то, что ты сделал со мной на парапете. Знаешь, я сегодня думал... с тобой нельзя быть в безопасности, ты – хищник, который залипает на кровь и насилие. Но при этом мне... с тобой невыносимо спокойно. Итан протянул руку и коснулся волос Калеба, пропуская пряди сквозь пальцы. — Кажется, даже если ты приставишь дуло пистолета к моему лбу и снимешь его с предохранителя, я просто буду смотреть на тебя и ждать, что ты сделаешь дальше. И я буду влюблен в каждую секунду моей смерти, если причиной будешь ты. Калеб смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы – редчайшее зрелище, которое Итан видел лишь пару раз в жизни. Это было высшее признание его власти над этим монстром. Калеб выглядел так, будто его только что самого вывернули наизнанку без наркоза. Но спустя секунду маска вернулась. Калеб шмыгнул носом, его взгляд на мгновение стал прежним – едким и собственническим. Он посмотрел на ярко-красную, сочащуюся сукровицей ссадину на бедре Итана, которая выглядела действительно жутко на бледной коже. — Икона саморазрушения, значит? — пробормотал Калеб. И прежде, чем Итан успел среагировать, Калеб с размаху, звонко шлепнул его ладонью прямо по открытой ране. — Ай! Сука! — Итан взвился на диване, едва не опрокинув таз с водой. В глазах потемнело от острой, обжигающей боли. — Ты что творишь?! — Это за то, что ты чертовски хороший актер, — Калеб ухмыльнулся, хотя его руки продолжали дрожать от переполнявших его чувств. Он вытер лицо руками. — Ты так натурально скулил про «мужа и детей», что я на секунду сам поверил, что краду чужое. Никогда больше так не делай. Или делай всегда. Я еще не решил. Он снова притянул Итана к себе, зарываясь лицом в его живот, прямо над разорванными джинсами. — Я люблю тебя больше. Но если ты когда-нибудь решишь уйти, я действительно пристрелю нас обоих. Убью быстрее, чем это сделает метка. Но пока... давай просто попробовать сделать этого чертового пятого ребенка. Кажется, сегодня был идеальный задел. Итан уснул мгновенно, как только голова коснулась подушки. Измотанное тело, пережившее каскад адреналина, боли и разрядки, просто отключилось. Калеб долго лежал рядом, вглядываясь в черты его лица в лунном свете. Омега спал спокойно, его дыхание было ровным, а губы, все еще припухшие от поцелуев и криков, были расслаблены. Повязка на бедре была белой.

***

Калеб осторожно выбрался из постели, накинул шелковый халат и вышел на балкон, плотно прикрыв за собой стеклянную дверь. Морозный воздух ударил в лицо, выветривая остатки хмеля и похоти. Он достал телефон и набрал номер, который знал наизусть. Трубка ответила после пятого гудка низким, едва проснувшимся голосом. — Если Gnosys не горит, а твои дети не вызвали экзорциста, у тебя ровно десять секунд, мистер Хоукинс. — Сид... — Калеб прижал телефон к уху, глядя на темные очертания сада и тот самый парапет внизу. — Как меня можно любить? В трубке повисла тишина. Сидни Монро, который видел Калеба в те моменты, когда его стоило бы лучше посадить на пожизненное, явно проснулся окончательно. Было слышно, как он садится в постели, чиркая зажигалкой. — Ты звонишь мне в два часа ночи, чтобы заняться самокопанием? — Сидни затянулся. — Ты вроде год назад психологическое получил? В чём сложность вопроса? Ты – Хоукинс. Ты неприлично богат, ты старше его на семь лет, что для неопытного мальчишки – огромный авторитет. Ты чертовски красив, у тебя манеры принца крови и вкус, который заставляет дизайнеров плакать от восторга. — Это фасад, Сид. — Ну да, — Сидни хмыкнул, и в его голосе прорезалась трезвая, циничная логика. — А ты поставь себя на место Итана. Представь: ты омега, который в один момент потерял всё. Семью, будущее, опору. Ты в ужасе, ты один. И тут появляешься ты – рыцарь в сверкающих доспехах, пусть и с плёткой вместо меча. За крышу над головой в этом замке, за миллионы на карманные расходы, за статус и безопасность... Не полюбил бы ты любого альфу? Даже если у этого альфы есть маленький нюанс в виде склонности к садизму и извращениям? Это стокгольмский синдром в золотой обертке, дружище. Ему просто выгодно тебя любить. Калеб слушал, и каждое слово Сида должно было приносить облегчение, подтверждая его собственную теорию о том, что всё в этом мире покупается и продается. Но сегодня это не работало. В груди больно защемило. — Нет, — отрезал Калеб, и его голос сорвался на шепот. — Ты не понимаешь. Можно жить припеваючи и играть роль идеального мужа за чековую книжку. Можно терпеть меня в постели ради бриллиантов. Но... смотреть такими глазами, как он сегодня? По собственной воле просить еще одного ребенка от человека, который пять минут назад рвал на нем одежду? Доверить мне – именно мне – повторить его самый страшный опыт, ту травму, которая сломала ему жизнь... а потом так спокойно спать в моей постели, прижавшись к моему боку? Калеб замолчал, чувствуя, как холод пробирается под шелк халата. — Сид, он спит. Он не боится. Он не ждет удара. Он даже перестал дёргаться, если я резко поднимаю руку... Он предложил мне сценарий, который должен был его убить морально, но вместо этого он смотрит на меня и говорит, что влюблен в каждую секунду своей смерти, если я – её причина. Это не расчет, Сидни. Это что-то... что-то за гранью психиатрии. На другом конце провода Сидни долго молчал. Слышно было только его тяжелое дыхание и тихий шорох тлеющей сигареты. — Тогда у меня для тебя плохие новости, Калеб, — наконец произнес Монро, и в его голосе больше не было цинизма. — Если это правда... если он действительно видит в твоем безумии свой покой... то ты в еще большей заднице, чем я думал. Потому что теперь ты не просто его хозяин. Ты его единственный бог. А боги, как известно, всегда заканчивают тем, что сгорают на жертвенном костре своих последователей.