Биастофилия: Формула фатальной связи

Утро в особняке никогда не было тихим. Скорее это был хаос, который Итан научился усмирять с грацией дирижера, управляющего оркестром, где каждый музыкант играет свою партию, не глядя в ноты. Он двигался по детской комнате, как заведенный механизм, несмотря на то, что каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью в разбитом бедре. Ночные приключения оставили свой след – спина казалась одеревеневшей, а мышцы ныли так, будто он пробежал марафон. Но останавливаться было нельзя. В этом доме время не щадило никого, особенно по утрам. Воздух в комнате был густым и теплым, пропитанным теми запахами, которые Итан любил как часть себя: тальк, свежевыстиранный хлопок, яблочный сок и едва уловимая сладость детского шампуня. Солнце только начинало пробиваться сквозь тяжелые шторы, рисуя золотистые полосы на паркетном полу, а четверо маленьких Хоукинсов, как голодные птенцы в гнезде, требовали внимания. Итан усадил двухлетнего Каспиана на высокий стульчик перед большим трюмо. Мальчик сидел смирно, что само по себе было чудом, и с любопытством разглядывал свое отражение. У омег волосы росли удивительно быстро и густо – словно природа компенсировала их уязвимость этой темной, шелковистой красотой. Пряди лакричного цвета уже спускались Каспиану ниже лопаток, и Итан каждое утро тратил не меньше десяти минут, чтобы привести эту гриву в порядок. — Сиди смирно, — прошептал Итан, проводя расческой с редкими зубьями по спутанным после сна локонам. Движения его были мягкими, потому что он точно знал, как легко поранить нежную кожу головы, если дернуть слишком резко. — Мам, а мам... — пролепетал Каспиан, вертя в пухлых ручках плюшевую уточку, которую отказывался выпускать даже по ночам. — Зачем волосики круть? — Чтобы они не лезли тебе в глазки, пока ты будешь в садике, — ответил Итан, ловко разделяя пряди на три равные части. Его пальцы двигались с удивительной ловкостью – результат месяцев ежедневной практики. — И чтобы твоя воспитательница не предъявляла мне никаких претензий. Она и так на меня косо смотрит с тех пор, как я... пришел забирать вас в сценическом макияже. Он начал плести косу – сложную, с аккуратными перехватами, которые не дадут волосам растрепаться до самого вечера. Каспиан завороженно следил за движением пальцев мамы в отражении зеркала. Офелия тем временем вела собственную войну. Она сидела на ковре, раскинув ноги в разные стороны, и сражалась с колготками. Борьба была неравной: колготки явно выигрывали, путаясь в штанинах и норовя вывернуться наизнанку. Девочка сердито сопела, ее пухлые щеки раскраснелись от усердия, а на лбу выступила легкая испарина. — Сама, — бормотала она себе под нос, когда Итан обернулся на неё. — Я сама... В манеже годовалый Сорен усердно грыз деревянный бортик, издавая радостные слюнявые звуки, похожие на бульканье маленького вулкана. Его беззубый рот исследовал мир самым доступным способом, и дерево, судя по всему, оказалось на удивление вкусным. Итан, не прекращая плести косу Каспиану, ногой пододвинул Офелии ее маленькие ботиночки, которые та в пылу битвы с колготками отшвырнула куда-то под кровать. Одновременно он успел поймать за шиворот Делору, которая пыталась выскользнуть из комнаты в одной пижаме, надеясь, видимо, что утренний туалет пройдет сам собой. — Шея, Делора, — мягко пожурил ее Итан, не повышая голоса. Делора фыркнула – этот звук она копировала у отца с пугающей точностью, – но нехотя поправила воротник своей темно-синей водолазки. Как юная альфа, она с ранних лет привыкла, что шея должна быть закрыта плотной тканью. Это не просто прихоть родителей, а необходимая мера предосторожности. В детском саду, во время активных игр, можно было легко получить случайную царапину или даже укус – и хотя дети редко причиняли друг другу серьезный вред, береженого Бог бережет. Такую же высокую горловину Итан позже наденет и на Каспиана. — Мам, мне надоело, — заявила Делора, усаживаясь на край кровати и наблюдая, как Итан закрепляет косу Каса шелковой лентой цвета спелой вишни. — Почему я должна спать в одной комнате с ними? Они мелкие и глупые. Я хочу свою комнату. Большую. Чтобы там не пахло подгузниками Сорена. В ее голосе звучала неподдельная обида пятилетнего ребенка, который чувствует себя обделённым вниманием вселенной. Итан закончил с бантом и повернулся к старшей дочери. Он заговорщицки прикусил указательный палец – жест, который дети всегда воспринимали как игривый сигнал к чему-то важному и секретному. — Хочешь секрет? Строительство детского крыла почти закончено. Глаза Делоры расширились, став похожими на два темных озера, в которых отражалось утреннее солнце. — Совсем? Настоящее крыло? — Ага. — Итан кивнул, позволяя себе улыбнуться. — Ну, не буквально крыло, а как башенка... Там куча комнат – с балконами, каминами и огромными шкафами. И папа разрешил мне сказать тебе, что свою комнату ты выберешь первой. Какую захочешь. Делора замерла. Её маленькое личико, обычно серьезное не по годам, озарилось такой искренней, почти детской радостью, что у Итана на мгновение защемило сердце. — Первой? — переспросила она, боясь поверить. — И даже ту комнату, где окно выходит на пруд? — Даже ту, — подтвердил Итан. — А я? — Офелия мгновенно забыла про колготки. Она вскинула голову, и ее нижняя губа предательски задрожала. Она перевела взгляд на своего близнеца, который как раз слез со стульчика и теперь пытался надеть на голову Сорена свою футболку, в которой спал. — Отдельно? Без Каса – нет! Не хочу одна... Она уже набрала в легкие воздух для первого ультразвукового крика, но Итан сработал на опережение. В одно мгновение он оказался рядом, прижал ее к себе, и девочка уткнулась носом в мягкую ткань его кардигана. — Никто не запрещает вам жить вместе, — тихо сказал он, гладя ее по спутанным волосам. — В новом крыле есть комнаты, соединенные общей дверью. Вы сможете бегать друг к другу всю ночь, если захотите. Или есть общие комнаты – для двоих. Офелия подозрительно прищурилась, переваривая информацию. Ее маленький мозг работал на полную мощность, оценивая предложение на предмет скрытых подвохов. — Кас рядом? — уточнила она на всякий случай. — Зачем рядом? — влез Каспиан, оставив Сорена в покое и подходя к ним. Он заглянул в глаза Итану с той серьезностью, на которую способны только двухлетние дети, обсуждающие вопросы вселенской важности. — Я хочу домик... как у белки! В дупле! Можно мне дупло в новой комнате? Итан легко хихикнул, чуть запрокидывая голову. Боль в бедре отступила на задний план, растворившись в этом моменте чистой, ничем не замутненной радости. — Мы обсудим проект дупла с дизайнерами, — пообещал он, все еще улыбаясь. — Но не обещаю, что они смогут реализовать беличье жилье с соблюдением всех строительных норм. А теперь – обуваемся. Кто первый до лестницы, тот сегодня выбирает образ на день для Сорена! Комната взорвалась движением. Делора сорвалась с места первой – ее длинные ноги несли ее к двери быстрее ветра. Офелия, забыв про обиды и колготки, с топотом бросилась за ней, на бегу пытаясь натянуть второй ботинок. А Каспиан, смешно перебирая ножками в новых сандалиях, побежал следом, выкрикивая на бегу: — Я жажда! Я жажда! — Каспиан, «первый»! — крикнул Итан ему вслед, но дверь уже захлопнулась, поглотив детский смех и топот. В комнате стало тихо. Только Сорен в манеже продолжал грызть дерево, с любопытством наблюдая за мамой. Итан прислонился к косяку, чувствуя, как ноет бедро. Под повязкой пульсировала тупая боль – напоминание о ночи, о холоде, о крови на снегу и о тех руках, которые сжимали его до синяков, а потом так же бережно перевязывали раны. На душе было странно легко. Он достал из кармана сигарету – помятую, последнюю в пачке, – и закурил, приоткрыв окно, чтобы дым не задерживался в комнате. Сорен в манеже смешно поморщился, когда струйка дыма долетела до него. Итан драматично пожал плечами и раскрыл глаза так широко, будто говорил: «Прости, не мы такие, жизнь такая». Сорен в ответ издал звук, очень похожий на возмущённое гуление. — Знаю, знаю, — Итан затянулся, чувствуя, как никотин разгоняет утреннюю сонливость. — Мама плохой пример. Но у мамы был тяжелый день. И тяжелая ночь. И вообще, мама заслужил. Он докуривал уже вторую сигарету, когда дверь детской скрипнула. Сухой, обвиняющий скрип, возвещающий о прибытии высшего суда в лице экономки. Итан даже не обернулся. Он продолжал стоять у окна, прислонившись здоровым бедром к подоконнику, и выпускал дым в приоткрытую форточку. Джейн застыла в проёме, словно высеченная из того же холодного камня, что и весь особняк. Ее серое платье было накрахмалено до состояния панциря, седые волосы уложены в тугой пучок, а лицо, исчерченное глубокими морщинами, не выражало ничего, кроме векового, застывшего осуждения. Она служила Хоукинсам пятьдесят лет – она помнила отца Калеба еще мальчишкой, разбивающим колени в саду, помнила покойного деда, помнила те времена, когда этот особняк был не просто домом, а цитаделью старых традиций. И она считала себя не просто прислугой, а живой совестью этого дома. Она сделала шаг внутрь, и ее ноздри хищно затрепетали, уловив запах табачного дыма в стерильном воздухе детской. — Итан, — ее голос прозвучал как удар хлыста по замерзшей мостовой. — Это переходит всякие границы приличия. Курить в присутствии младенца? В доме, где каждый кирпич пропитан традициями и благородством? Итан даже не обернулся. Он медленно затянулся, чувствуя, как горький дым оседает в легких, и выпустил изящное колечко прямо в сторону её лица. Сорен с интересом проследил за серой дымкой, растворяющейся в воздухе. — Вы только посмотрите на себя, — ахнула Джейн, театрально отмахнувшись от дыма, подходя ближе, но не решаясь нарушить личное пространство омеги. — Никакого воспитания. Ни малейшего представления о том, как должен вести себя супруг главы рода. Вы бессовестны, Итан. Просто бесстыдны. Она говорила тихо, но в ее тишине было больше ярости, чем в любом крике. — Я всегда говорила, что ваша семья допустила фатальную ошибку: вас слишком мало пороли. Розги – вот чего вам не хватало, чтобы выбить эту дурь. Если бы покойный Чарльз Хоукинс увидел это... Итан молчал. Он слушал ее тираду как далекий шум дождя за окном. Внутри него поднималась волна едкого, почти истеричного смеха. Старая Джейн со своими викторианскими методами воспитания даже в самых смелых фантазиях не могла представить, что «мистер Хоукинс» делал с ним несколько часов назад на холодном каменном парапете, пока снег падал на их разгоряченные тела и кровь капала на белый наст. Она говорила о порке как о высшей мере наказания. И может, обычного омегу это бы испугало, но Итан находил это смешным. Ее слова звучали так наивно, так жалко на фоне того первобытного ужаса и восторга, который он испытал ночью, когда мир сузился до точек зрачков Калеба и ощущения его тела внутри себя. — Вы меня вообще слушаете? — Джейн почти шипела от возмущения. Ее трясущийся палец указывал на сигарету, как обвинительный приговор. — Мистер Хоукинс узнает об этом сию же секунду. Он не потерпит такого осквернения своего дома. Он сотрет вас в порошок за вашу дерзость! Вы будете молить о прощении на коленях! Итан наконец повернул голову. Он посмотрел на Джейн сквозь пелену дыма – взгляд его был затуманенным, глубоким и совершенно безумным. На губах играла та самая кошачья улыбка, которая пугала людей посильнее старой экономки. Он не сказал ни слова оправдания. Не попытался спрятать сигарету или затушить ее в спешке. Он просто медленно, демонстративно, глядя ей прямо в глаза, стряхнул пепел на ворс дорогого ковра. Пепел упал мягко, серой пыльцой на темно-бордовый узор. Джейн захлебнулась воздухом. Её лицо пошло красными пятнами, глаза расширились до такой степени, что казалось, еще немного – и они выпадут из орбит. Она выглядела так, будто ее ударили по лицу. Будто сам дьявол явился к ней в образе этого тощего, татуированного омеги с наглой ухмылкой. — Вы... вы просто пропащий человек! — выдохнула она, отступая к двери. — Грязь. Грязь на пороге этого особняка. Мистер Хоукинс научит вас манерам, помяните мое слово. Она вылетела из комнаты, забыв закрыть за собой дверь. Итан проводил ее взглядом и снова затянулся. Сорен в манеже издал короткий звук, очень похожий на смешок – или, может быть, Итану просто показалось. — Видишь, Сорен? — прошептал он, прикусывая фильтр. — Она думает, что папа будет ругаться. Она думает, что меня нужно наказывать... Бедная, старая сука Джейн. Ты ведь меня не сдашь? Он затушил сигарету о подоконник и спрятал окурок в пустую чашку из-под сока, стоявшую на комоде. Ему было смешно от того, насколько слеп этот мир, скрытый за накрахмаленными воротничками и тяжёлыми дубовыми дверями. Он был самой защищённой вещью в этом доме, и ни одна гувернантка в мире не смогла бы этого изменить.

***

Итан загружал Сорена в детское кресло автомобиля, когда в кармане кардигана завибрировал телефон. Он мельком глянул на экран – контакт был подписан как «28 cm». Уголок губ невольно пополз вверх. Должно быть, Джейн не просто вылетела из комнаты, а телепортировалась к стационарному телефону, чтобы исполнить свой гражданский долг. — Алло, 28 сантиметров? — Итан прижал трубку плечом к уху, застегивая ремни безопасности на пухлом животике сына. На другом конце провода послышался приглушенный шум офиса Gnosys – далекие голоса, стук клавиш, гул вентиляции. Видимо ходит по зданию, кошмарит сотрудников. А затем низкий, бархатистый смех Калеба. В его голосе не было и капли того стального холода, которым он пугал подчиненных на совещаниях. — Доброе утро, painslut, ты тоже у меня смешно записан, не переживай. Мне тут только что доложили, что ты терроризируешь персонал и разлагаешь дисциплину в особняке. В его голосе сквозила явная насмешка, смешанная с тем особым теплом, которое Калеб приберегал только для Итана. — Джейн звонила в такой истерике, будто ты вызвал сатану посреди детской. Что ты там опять устроил? Итан фыркнул, закрывая дверь машины и обходя ее, чтобы сесть за руль. — Она преувеличивает. Я просто стоял у окна и развлекал Сорена. Между прочим, ребенку понравилось. Он смеялся. — Как дети? — голос Калеба стал чуть мягче, в нем появилась нотка, которую Итан про себя называл «папин режим». — Ты их уже увез? — В процессе. Делора воодушевлена перспективой новой комнаты, близнецы спорят, кто из них белка, а Сорен просто насладился шоу. Но раз уж мы заговорили о вредных привычках, мистер Хоукинс... Итан устроился в водительском кресле, поправил зеркало заднего вида и посмотрел на свое отражение. Синяки под глазами, бледная кожа, но глаза горят. — Чья бы корова мычала. Ты сам не выпускаешь стакан виски из рук после восьми вечера и куришь свои вонючие сигариллы на каждой террасе. Почему тебе можно осквернять традиции дома, а мне – нет? Калеб снова рассмеялся. Итан почти физически почувствовал его улыбку через сотни километров телефонных проводов. — Touché. Он замолчал на секунду, и Итан услышал знакомый звук – Калеб постукивал дорогой ручкой по столу, его привычный жест, когда он переходил от шуток к делу. В этом стуке всегда слышалась ритмичность, почти музыкальность. — Но, Итан... — голос альфы стал вкрадчивым, с той самой опасной искрой, от которой у омеги внутри все сжималось в тугой узел. — Ты ведь знаешь правила. Даже если ты у нас такой неугомонный и своенравный, старайся хотя бы визуально поддерживать статус-кво. Играй в подчинение, когда на тебя смотрят свидетели. Не доводи Джейн до инфаркта, она нам еще нужна. Ты ведь вряд ли сам станешь заниматься управлением особняком и организацией малышей. — Я подумаю над твоим предложением, — отозвался Итан, чувствуя, как лицо обдает легким жаром. — Вообще-то я могу, если ты перестанешь спонсировать ее лекции о морали. — Договорились. Езжай осторожнее. Разобъешь мне машину – убью. — Тск, давай... Час пик уже миновал, но улица перед элитным детским садом все еще была забита дорогими внедорожниками. Итан припарковал черный Range Rover, поморщившись от резкой боли в бедре, когда выходил из машины. Прохладный декабрьский воздух немного протрезвил голову после утреннего инцидента и разговора с мужем. Он открыл заднюю дверь, и салон мгновенно наполнился радостным щебетанием. Итан привычными, до автоматизма отточенными движениями отстегнул ремни безопасности. — Так, выходим по одному, в идеале – не разбегаемся, — скомандовал он, подхватывая Сорена на руки. Малыш тут же вцепился пухлыми пальцами в ворот его кардигана и издал довольное гуление. Делора, поправив воротник своей темно-синей водолазки, чинно вышла первой, стараясь держаться с достоинством, подобающим будущей владелице собственной комнаты. За ней, толкаясь и лепеча что-то про «порожки», выскочили близнецы. Каспиан, как всегда, послушно протянул руку Делоре, а Офелия на бегу пыталась поправить сползающий колготок, но в итоге плюнула на это дело и побежала так. Вестибюль садика встретил их теплом, запахом манной каши и чистоты, приглушённым светом и детским смехом, доносящимся из игровой. У входа в группу их уже ждал молодой воспитатель – омега лет двадцати, с мягкими чертами лица, светлыми волосами и бейджиком «Орин». — Доброе утро, мистер Хоукинс! — улыбнулся Орин, приседая на корточки перед близнецами. Его улыбка была искренней, во все зубы. Такие улыбки бывают только у людей, которые действительно любят свою работу. — Привет, Делора. Офелия, Каспиан, готовы к завтраку? — Да-да! — хором ответили близнецы, но Каспиан тут же спрятался за ногу Итана, высунув оттуда один глаз. Орин мягко протянул руку к Касу, и Итан замер, наблюдая за происходящим с профессиональным интересом. Воспитатель действовал быстро, но аккуратно. Отработанным движением он проверил шею мальчика, просунув палец под тугой ворот водолазки. Он убедился, что ткань плотно прилегает к коже, надежно скрывая то место, где когда-нибудь в будущем появится метка. Это был обязательный ритуал. Садик славился своей безопасностью для юных альф и омег – здесь знали, что во время активных игр можно легко получить случайную царапину или даже укус. В прошлом веке, говорят, множество детей погибло именно от таких нелепых случайностей – заражение крови, сепсис, и никто не успевал помочь. — Всё отлично... — как-то сонно, почти медитативно констатировал Орин, поднимаясь. — Можете не переживать. В этот момент Сорен, сидящий на руках у Итана, вдруг ожил с новой силой. Он заёрзал, вытянул пухлые ручки к Орину и издал громкий, восторженный звук, больше похожий на победный клич маленького завоевателя: — Аввуу! Смех Орина разнесся по вестибюлю, заставив обернуться нескольких проходящих мимо родителей. — Ого, какой активный молодой человек! — воскликнул он, глядя на годовалого малыша с явным умилением. — Напомните... как зовут? Итан хитро прищурился, глядя на смущенного воспитателя. В его глазах заплясали кошачьи искорки, которые так любил Калеб. К тому же Итан идентифицирует себя как бисексуал, так что, пофлиртовать с омегами – за милую душу. — Ох, это Сорен... — Итан сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Губа не дура. Ты приметил себе очень симпатичного омегу, да? Орин вспыхнул легким румянцем, залившим его щеки и даже кончики ушей. Но вместо того чтобы смутиться окончательно, он подыграл – глубоко поклонился Сорену, сложив руки перед грудью в шутливом жесте. — Что ж, Сорен Хоукинс, я официально заявляю: я подожду вас. Лет через двадцать обсудим детали. Итан хихикнул и поправил Сорену шапку. — Ну смотри, это Хоукинс. Он ведь действительно может вернуться через двадцать лет и потребовать свое. Он поцеловал каждого ребенка в макушку – Делора позволила это с явным снисхождением, как королева, разрешающая подданному выразить почтение, – передал их Орину и вышел из садика, прижимая к себе Сорена. Малыш обернулся и помахал ручкой воспитателю. Орин помахал в ответ, и его улыбка была видна даже через стеклянные двери. Они вернулись в машину. Сорен был еще слишком мал для садика – его время придет через год или два, – так что он оставался постоянным спутником Итана в его дневных приключениях с тех пор, как близнецы сменили эту должность на студентов детского сада. Итан усадил сына в кресло, завел мотор и первым же делом достал сигарету. Он приоткрыл окно, впуская морозный воздух, и закурил, чувствуя, как никотин смешивается с адреналином, все еще бродящим в крови. — Ну что, Сорен, — Итан затянулся, выдыхая дым в окно. — Поедем, посмотрим, как дядя Аскерот снова похмеляется, а Пластик пытается его за это убить барабанными палочками? Драммеры вообще опасные люди, запомни это, сынок. Сорен в ответ выдал серию сложных звуков, которые, вероятно, на его языке означали глубокое одобрение плана. Они ехали через Лондон, и Итан всю дорогу болтал с сыном. Сорен, конечно, не понимал слов – или понимал, но по-своему, – но его это не смущало. Он гулил в ответ, как самый активный и заинтересованный собеседник, таращился на мелькающие за окном машины, автобусы и прохожих, и с энтузиазмом грыз резиновую игрушку в форме жирафа. — Только не пугайся, когда Пластик начнет тебя тискать, — предупредил Итан, сворачивая на Ист-Энд. — У него детородный возраст, а он это отрицает. Dreamcatcher существовали уже семь лет. Семь лет безумных туров, скандальных интервью, запрещенных песен и концертов, после которых охране приходилось выводить особо впечатлительных зрителей. После выступления в Albert Hall почти год назад они приобрели мировую известность. Раньше они были группой, о которой многие слышали, но мало кто мог вспомнить название. Теперь они стали группой, за которой следили миллионы, а слышали вообще все. Калеб, побывавший на их концерте ровно один раз, был убежден, что это ничто иное как «порно на сцене». И, честно говоря, он был не так уж далек от истины. Но он не ограничивал Итана ни в чем – ни в сценических образах, ни в провокационных текстах, ни в безумных турах. А большего омеге и не нужно было. Он выехал на Степни-Грин, где поток машин был уже не таким плотным. Утренняя суета схлынула, город перешёл в режим ожидания ланча. Итан расслабился, позволив себе чуть откинуться в кресле. Бедро ныло, но к боли он привык – она была как старый знакомый, который иногда заходит без приглашения, но хотя бы знает, где лежит чай. Сорен засопел, убаюканный мерным движением и теплом салона. Итан покосился на него в зеркало заднего вида и улыбнулся. Спящий ребенок – это всегда маленькая победа. Можно включить музыку чуть громче, можно не следить за каждым шорохом. Он подъезжал к перекрестку на Глоуб-роуд, когда заметил машину на второстепенной полосе справа. Старый, видавший виды «Фиат» цвета выцветшей охры, с бампером, кое-как примотанным скотчем. Номера – итальянские? Или португальские? Итан не успел разглядеть и не разбирался. Он сбросил скорость, инстинктивно готовясь к тому, что сейчас начнется какая-то херня. Потому что машины с такими номерами и таким внешним видом всегда создают херню. Это был закон, который Итан выучил еще в те времена, когда сам передвигался по городу на своих двоих и знал каждую подворотню, где можно пересидеть дождь. Водитель «Фиата» – мужчина с загорелым лицом, в яркой гавайской рубашке, накинутой поверх футболки, – посмотрел налево. Потом направо. Потом снова налево. — Да ладно блять, только не говори, что ты сейчас... — прошептал Итан. Водитель «Фиата» начал поворот. И, разумеется, вместо того чтобы занять левую полосу, как предписывали правила левостороннего движения, он уверенно выкатился на правую. На встречную. Прямо под нос Итану. Итан ударил по тормозам. Range Rover заскрежетал шинами, Сорен дёрнулся в кресле и заверещал. В ушах зашумела кровь. Мир сузился до желтой махины, которая неумолимо приближалась к ним, и до маленького, сжавшегося в комок тела на заднем сиденье. «Фиат», конечно, затормозил в последний момент, но было поздно. Удар пришелся в передний бампер – не такой сильный, чтобы сработали подушки, но достаточно мощный, чтобы отправить Итана вперед, к ремню, а Сорена – в истерику. Треск пластика. Звук, от которого у Итана свело скулы. Он выдохнул, понимая, что дышит. Схватился за руль, чувствуя, как дрожат пальцы. Повернулся назад. — Сорен? Сорен орал. Но орал он так, как орут дети, которых разбудили слишком резко. Громко и требовательно, но без животного ужаса, который заставил бы Итана выпрыгнуть из машины и начать выдирать дверцу. Целый, просто напуганный. — Сиди тихо, — сказал он Сорену, открывая дверь. — Мама сейчас. Нога вступила на асфальт, и бедро отозвалось острой, режущей болью. Итан не обратил внимания, он смотрел лишь на «Фиат» с разбитой фарой и на мужика, который вылезал из него с таким видом, будто он только что выиграл в лотерею, а не проебался по-крупному. — Porra! — заорал бразилец, размахивая руками. — Caralho! Você está louco? Onde você estava olhando? Итан остановился в двух шагах от него. Он не понимал ни слова, но интонация была предельно ясна: этот тип считает, что виноват Итан. — Английский. — Итан вскинул брови вверх. Его голос опасно тихий. — Ты сейчас собрался мне предъявлять? Он обошел «Фиат» и ткнул пальцем в разбитую фару. — Во-первых, ты выехал со второстепенной на главную, не пропустив меня. Во-вторых, ты не в ебаной Бразилии, тут левосторонка. В-третьих, у меня в машине ребенок. Ребенок, ты понял? Если бы я не успел затормозить, ты бы его убил. Бразилец слушал, и его лицо медленно менялось – от растерянности к злости. Он смотрел на Итана сверху вниз, оценивая, и его взгляд задержался на шее, где ворот водолазки скрывал метку. Потом на запястьях, покрытых татуировками, на сплите языка, который Итан машинально облизнул, когда закончил тираду. — Você é um ômega, — выдохнул бразилец, и в его глазах вспыхнуло что-то, что Итан ненавидел больше всего на свете: узнавание, смешанное с презрением. — Omega. Você não devia estar dirigindo. É contra a lei. — Я не говорю на этой тарабарщине, — отрезал Итан, — но по твоей роже вижу, что ты сейчас сказал какую-то хуйню. Он шагнул вперед, сокращая расстояние, и бразилец инстинктивно отступил. Итану это понравилось. Он позволил себе улыбнуться. — Английский, приятель. Или ты только оскорблять умеешь, а объяснить, почему ты чуть не убил моего сына, не можешь? — Я сказал, — бразилец перешел на ломаный, тяжелый английский, — омега не водить. Законный. Ты проблема. Ты водить быстро. Ты нет остановка. Ты меня ударить. — Я. Тебя. Не. Ударить, — Итан разделил каждое слово, как кусок плоти на разделочной доске. — Ты выехал мне под нос. Ты что, в интернете даже не посмотрел, с какой стороны здесь ездят? Или ты думал, раз ты турист, то для тебя правила не писаны? — Ты... — бразилец замялся, подбирая слово, — нацист. Ненависть к мигрантам. Если машина лучше – ты лучше? Нет, идиот. Итан замер. На секунду ему показалось, что он ослышался. — Нацист? Я? — Итан вытер выступившие слезы. — Приятель, я метис. Я ходячий кошмар консерватора. Но это не значит, что я позволю тебе, приехавшему сюда на этом ведре, учить меня, как водить машину, когда ты только что чуть не убил моего ребенка из-за того, что поленился прочитать правила дорожного движения. Бразилец молчал. Итан заметил, как его взгляд изменился – он смотрел уже не на шею и не на татуировки. Он смотрел на лицо, пытался узнать. — Você é... — бразилец сглотнул. — Ты с Dreamcatcher. Гитара. Итан скрестил руки на груди, чувствуя, как внутри закипает новое, еще более тошнотворное раздражение. — Да. И? Бразилец выдохнул, и его лицо приобрело выражение, которое Итан видел тысячи раз – смесь подобострастия и расчета. Он вытащил из кармана помятый портсигар, достал сигарету, но зажигать не стал. — Смотреть. Я нет хотеть проблема. Ты нет хотеть проблема. Мы делать сделка, да? — Какой, нахуй, «сделка»? — Итан кивнул на разбитый бампер Range Rover. — Ты знаешь, сколько стоит эта машина? Ты её скотчем перемотать собрался? Это Range Rover, приятель. Он стоит больше твоей жизни. Бразилец побледнел, но не отступил. — Смотреть. Я идти газета. Я говорю, что ты говорить плохие вещи моя нация. Ты селебрити, они любят эта история, они платить. Итан замер. В груди что-то оборвалось, а потом снова встало на место, но уже тяжелее, холоднее. Он посмотрел на бразильца, и в его глазах не было ни злости, ни страха. Только усталость. — Ты серьёзно? — спросил он, и голос его был спокоен. — Хочешь шантажировать меня тем, что пойдешь в газеты? — Не чёрная почта, газета, — бразилец поправил его, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. — Есть справедливость. Ты ударить моя машина, говорить плохие вещи. Ты селебрити, я турист. Я мало денег, ты много денег и машина мужа. Люди верить я. Итан смотрел на него, и в голове проносились обрывки мыслей, слишком быстрые, чтобы за них зацепиться. Калеб. Калеб, который утром говорил: «Разобъешь мне машину – убью». Калеб, который будет в ярости, когда увидит машину. Калеб, который, если узнает, что какой-то турист угрожал Итану газетным скандалом, убьет и Итана, и этого туриста. Не образно, не метафорически. Реально убьет. Или сделает так, что тот пожалеет, что не умер. А потом убьет. Итан не хотел этого. Не сегодня, когда бедро еще болит, а Сорен орет на заднем сиденье, а внутри все кипит от бессильной злобы. Он вздохнул, посмотрел на небо – серое и слишком равнодушное. — Как тебя зовут? — спросил он. — Maрко. — Слушай сюда, Марко. — Итан наклонился к самому его лицу, и его голос стал тихим, как шепот в пустом зале. — Ты прав. Я не хочу проблем, поэтому я не буду звонить в полицию. Не буду вызывать страховую. Мы разъезжаемся, и ты забываешь, что когда-либо видел меня. Понял? Marco закивал, и на его лице расцвела маслянистая, облегченная улыбка. — Да-да. Не проблема. — Но запомни одну вещь, — Итан выпрямился, но в его голосе не было угрозы, лишь усталость, — Если я увижу хоть одну статью, хоть один пост, хоть одно слово в каком-нибудь дохлом таблоиде про меня и про нацизм... я найду тебя. Я найду твой адрес, твою семью, твою работу. И мой муж, который, кстати, очень не любит, когда кто-то угрожает его омеге, будет с тобой разговаривать. Mарко побледнел еще сильнее. Он что-то пробормотал на португальском, быстро закивал, сел в свой «Фиат» и через минуту уже исчез за поворотом, оставив после себя запах бензина, паленой резины и разбитой фары. Итан стоял посреди улицы, смотрел на разбитый бампер Range Rover, и чувствовал, как дрожь, которую он сдерживал последние десять минут, наконец добирается до его рук. — Какой же хуевый день, — прошептал он. — Какой же хуевый, хуевый, хуевый день. Он вернулся в машину. Сорен уже успокоился, всхлипывал и тер кулачками мокрые щеки. Итан пристегнулся, завел двигатель, который заурчал ровно и спокойно, словно ничего не случилось. Только на приборной панели загорелась красная лампочка – что-то с датчиками. Или с фарами. Или с чем-то еще, что Итан не понимал и знать не хотел. Он достал сигарету, прикурил, затянулся, и горький дым заполнил легкие, вытесняя оттуда панику. — Папа меня убьет, — сказал он вслух. — Нет, сначала он сделает вид, что не злится. Потом спросит, что случилось. Потом я скажу, что разбил его машину. Потом убьет. Сорен шмыгнул носом и протянул к нему пухлые ручки. — Авв! Итан посмотрел на него, и впервые за утро губы его дрогнули в настоящей, пусть и кривоватой улыбке. — Знаешь что, Сорен? — Он взял сына на руки, прижал к груди, чувствуя, как маленькое сердце бьется часто и громко. — Мы скажем папе, что это был лось. У нас есть лоси? Нет? Тогда олень. Или, блять, единорог. Плевать. Главное, что мы живы. Ну, ты точно, а я – временно.

***

Здание Gnosys Industries вздымалось над Сити, как черный монолит, бросивший вызов самому небу – сорок этажей стекла и стали, отражающих серую пелену декабрьских облаков, и даже воздух вокруг казался плотнее. За каждой из этих тысяч затемненных панелей кто-то работает, принимает решения, двигает деньги и судьбы, и все это происходит на такой высоте, что обычная городская суета внизу превращается в беззвучный муравейник, не имеющий доступа в эту стерильную, климатизированную реальность. Итан, прижимая к груди Сорена, который после аварии все еще был капризным и цеплялся за ворот его кардигана пухлыми пальчиками с такой силой, будто боялся, что его снова бросят одного в железной коробке машины, вошёл в вестибюль через вращающуюся дверь, и пространство мгновенно поглотило его. Холодный мрамор пола, в котором отражались его собственные растерянные шаги, светящиеся панели ресепшена, за которыми сидели девушки с идеальными причёсками и лицами, не выражающими ровным счетом ничего, кроме профессиональной готовности сказать «нет» любому, кто не значится в списке, утвержденном на этой неделе лично мистером Хоукинсом. Он чувствовал себя неуместным здесь, в своем мягком вязаном кардигане, с помятым после утренней суеты Сореном на руках, с запахом детского шампуня и табачного дыма, въевшимся в одежду. Он прекрасно понимал, как его сейчас видят – как чужого, как вторгшегося на территорию, где у него нет ни должности, ни пропуска, ни даже права просто войти, и это понимание заставляло его стискивать зубы и идти вперед, выпрямив спину, потому что если он сейчас покажет хоть каплю сомнения, эти девушки за стойкой скушают его за пять секунд и даже не подавятся. — Мне нужно к мистеру Хоукинсу, — сказал он, подходя к ресепшену, и голос его прозвучал ровно, без той дрожи, которая колотилась где-то в горле, и он даже позволил себе легкую, едва заметную улыбку. — У вас назначено? — спросила она, и ее пальцы уже лежали на клавиатуре, готовые вбить имя в поиск, и Итан вдруг остро, почти физически осознал, что его имя в этой системе не значится. — Нет, но я ведь его муж, вы же знаете, — сказал Итан, и тут же пожалел об этом, потому что в глазах девушки мелькнула вежливость, которая означает «я-то знаю, кто вы, но правила есть правила». — Мистер Хоукинс сейчас на совещании, — сказала она, и ее пальцы уже набирали какой-то внутренний код, и Итан видел, как на ее экране всплывает расписание, плотное, как расписание поездов в час пик. И для него, там нет места, и никогда не было, и он вдруг подумал о том, сколько раз Калеб уходил на работу утром, целовал его в лоб, говорил «до вечера». Итан даже не представлял, что происходит здесь, в этой высотной крепости, пока он дома возится с детьми. — Я подожду, — промямлил он, и это прозвучало как капитуляция, но он не мог уйти, потому что если он уйдет сейчас, он будет ехать домой, придумывать глупые оправдания, а потом сидеть и ждать вечера. Самого страшного вечера. Ресепшионистка посмотрела на него, потом на Сорена, который уже начинал хныкать, уткнувшись лицом в плечо Итана, и что-то в ее лице дрогнуло. — У нас есть комната для посетителей с детской зоной на третьем этаже. Я сообщу мистеру Хоукинсу, что вы здесь. Но он очень занят, и я не могу обещать... — Я знаю, — перебил ее Итан. — Просто сообщите ему, что я здесь. Он нашел комнату для посетителей – стерильное, безликое пространство с пластиковыми стульями, аквариумом, в котором плавали уставшие золотые рыбки, и углом с мягкими ковриками и парой игрушек для тех редких случаев, когда кто-то из сотрудников приводил детей на работу. Он усадил Сорена на коврик, дал ему резинового жирафа, который каким-то чудом отыскался в кармане, и сел на стул у окна, глядя, как сын тычет игрушкой в стекло аквариума, пытаясь дотянуться до рыбок. Итан думал о том, что полчаса – это много, если ждешь, и мало, если пытаешься собраться с мыслями, и еще о том, что он так и не придумал, что скажет, когда увидит Калеба. Он ждал сорок семь минут – он считал, потому что смотреть на часы было единственным занятием, которое не позволяло его мыслям соскальзывать в липкую, паническую темноту. Когда наконец пришла женщина в строгом костюме, которая должна его провести. Итан подхватил Сорена на руки и пошел за ней к лифту, и каждый шаг по этому мраморному полу казался ему шагом к эшафоту. Он даже подумал, что, наверное, так чувствуют себя люди, которые идут к директору школы, вызванные из-за проступка ребенка, только здесь ребенком был он сам, а проступок его был размером с разбитую фару и помятый бампер Range Rover. Лифт поднимался слишком быстро, и в ушах заложило, и Итан прижал Сорена крепче, чувствуя, как маленькое тельце расслабленно сопит, усыплённое мерным движением. Он попросил одну из работниц, которую видел уже пару раз, присмотреть за Сореном. Девушка с радостью согласилась. Дверь в кабинет была не распахнута, но приоткрыта, словно Калеб ждал его, или, может быть, просто не успел закрыть, потому что Сидни, который сидел напротив него в кожаном кресле, еще не вышел. Итан, сделав шаг внутрь, увидел их обоих – Калеба за огромным столом из черного дерева, с рубашкой, расстегнутой у ворота. Сидни замер с чашкой кофе в руке, глядя на вошедшего Итана с тем выражением вежливого недоумения, которое люди надевают, когда в кабинет заходит тот, кого здесь быть не должно. — Итан? — Калеб поднял голову от документов, и в его голосе не было ни удивления, ни радости. Почему-то Итану слышать этот тон было непривычно и больно. — Ты же должен быть на репетиции. Слова, которые Итан репетировал последние сорок семь минут, вдруг куда-то исчезли, оставив после себя только сухой, пустой комок в горле. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но вместо этого выдохнул, едва слышно, почти беззвучно. Совесть вынуждала сказать правду. — Я, кажется, разбил твою машину. Сидни, который успел сделать глоток кофе, замер с чашкой у губ, и его глаза округлились. Он перевел взгляд с Итана на Калеба, а потом обратно, и начал медленно, очень медленно опускать чашку на стол, стараясь не шуметь, но рука его дрожала. Калеб так и сидел, откинувшись в кресле, и его лицо было непроницаемым. Лишь пальцы, лежащие на столе, чуть заметно дрогнули, и на его скулах заиграли желваки. Он зол, не просто раздражен или удивлен, а по-настоящему, глубоко зол. Итан чувствовал, как волоски на его руках встают дыбом, и ему захотелось сделать шаг назад, выйти, закрыть за собой дверь и забыть этот день, как забывают страшный сон, но он не мог. — Сид, — голос Калеба был спокойным, ровным, как поверхность замёрзшего озера, — выйди. Сидни, который уже понял, что происходит, просто кивнул, поднялся из кресла и, проходя мимо Итана, на секунду задержался, посмотрел на него с выражением, которое Итан не смог прочитать. Он вышел, закрыв за собой дверь с мягким, почти беззвучным щелчком, который показался Итану громче взрыва. Калеб не двигался, не говорил, просто смотрел на Итана. Этого взгляда было достаточно, чтобы омега почувствовал, как его тело покрывается мурашками, а сердце начинает биться где-то в горле. — Подойди, — голос Калеба был ровным, без всякой интонации, и это было страшнее крика. Итан шагнул вперед, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он остановился у края стола, не зная, куда девать руки, и вцепился пальцами в подол кардигана, чтобы хоть как-то их унять. Бедро ныло, напоминая о вчерашней ночи, о том, как эти же руки держали его на холодном камне, и кровь прилила к щекам – от стыда или от воспоминаний, он не мог разобрать. — Как сильно? — спросил Калеб, и его пальцы, лежащие на столе, чуть заметно постукивали по полированной поверхности. Как секундомер, отсчитывающий время до приговора. Итан сглотнул. Он хотел сказать «не сильно», хотел соврать, что там пара царапин, но под этим тяжелым, неподвижным взглядом все слова рассыпались в прах. — Там спереди... — голос его дрогнул, и он услышал, как жалко это звучит. — Спереди просто пиздец. Калеб молчал, а его пальцы продолжали стучать по столу. Итан чувствовал, как пот выступает на спине, как дыхание становится прерывистым. Он не мог поднять глаза, смотрел на собственные руки, сжимающие край кардигана, и думал о том, что сейчас, наверное, Калеб встанет, подойдет к нему, и что-то случится. — Полицию вызвал? — голос Калеба стал тише, и от этого еще страшнее. — Нет. — Страховую? — Нет. — Аварийный комиссариат? Хотя бы фотографии сделал? — Нет, — Итан почти прошептал это слово, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я просто... я... — Ты просто..? — Калеб поднялся из-за стола. Медленно, как зверь, который вышел на охоту и знает, что добыча никуда не денется. Он обошел стол и остановился напротив Итана, заставляя его поднять голову. — Я не виноват, но я отпустил его, — выдохнул Итан. — Он был туристом, не знал правил, у него старая машина... Он хотел идти в газеты, шантажировать меня, что я оскорбил его нацию... Я не хотел проблем. Не хотел, чтобы ты... — Чтобы я что? — Калеб наклонился, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Итана. — Чтобы я не устроил скандал? Чтобы я не нашел его и не разобрался? Чтобы не убил его? — Типа того, — прошептал Итан, и это признание прозвучало как приговор. Калеб выпрямился, прошел к окну, стоял спиной к Итану, смотрел на серый Лондон внизу. Его плечи были напряжены, пальцы сжаты в кулаки. Молчание затягивалось. — Ну да, я же обычно так и делаю... — его вздох полон разочарования. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты подверг опасности себя и Сорена. Ты не вызвал полицию, не оформил ДТП, не зафиксировал его вину. А теперь этот человек, который чуть не убил моего ребенка, разъезжает по городу и знает, что может безнаказанно угрожать тебе. И если завтра он действительно пойдет в газеты, у нас не будет ни одного доказательства, что он виноват. Итан смотрел в пол. Он знал это. Знал, когда отпускал Марко. Знал, когда садился в машину. Знал всю дорогу сюда. И все равно сделал так, как сделал. Потому что боялся Калеба. Итан видел это раньше и не хотел видеть снова. Особенно сегодня, когда бедро еще болит, когда внутри все еще дрожит после вчерашней ночи, когда он так устал, что не может думать. — Значит, так, — Калеб подошёл к своему креслу, сел. — Иди сюда. Итан шагнул вперед, чувствуя, как ноги не слушаются. Он знал этот тон. Точно знал, что будет дальше. Пальцы Калеба потянули его за пояс брюк, разворачивая, укладывая через колено, и Итан не сопротивлялся, только опёрся руками о кожаное сиденье кресла, чувствуя, как теплая, твердая поверхность встречает его ладони. — Ты знаешь, за что, — голос Калеба прозвучал прямо у его уха, и от этого звука по спине пробежала дрожь. — За то, что отпустил виновного, — Итан выдохнул в кожаную обивку и стал тараторить. — За то, что не вызвал полицию. За то, что подверг опасности Сорена. За то, что... — За ложь, — перебил Калеб, и его рука легла на пояс брюк Итана, расстегивая пуговицу. — Ты не рассказал бы мне полной картины, если бы я не спросил. Итан дёрнулся, но Калеб уже стягивал с него брюки вместе с бельем, обнажая ягодицы, и воздух в кабинете был холодным, а кожа под ладонями Калеба – горячей. Итан уткнулся лицом в сгиб локтя, чувствуя, как краска заливает щеки. — Сколько? — спросил он в кожу. — Сколько нужно, — Калеб провел ладонью по его ягодицам, проверяя, и Итан вздрогнул, чувствуя, как его тело предательски откликается на это прикосновение. — Чтобы запомнил. В следующий раз, когда какой-то мудак попытается тебя шантажировать, ты не будешь его отпускать. Ты позвонишь мне. Ты не будешь в одиночку разбираться с этим дерьмом. Понял? — Понял, — голос Итана был глухим, сдавленным. Первый шлепок обжёг кожу, и Итан вцепился пальцами в край кресла. Он не считал, Калеб тоже не считал. Удары размеренные, тяжелые. Каждый из них выбивал из омеги хриплый, сдавленный выдох. Они были сильными, но не теми, от которых ломают кости, а теми, от которых горит кожа, а внизу живота разгорается что-то запретное. В их отношениях уж точно. Итан чувствовал, как его тело предает его. Как кровь приливает не только к горящим ягодицам, но и туда, ниже. Точно ощущал, как член твердеет, упираясь в колено Калеба, как между ног становится влажно. Но он не чувствует запаха ванили, который заполняет кабинет, смешиваясь с запахом кожи и древесными нотами альфы. Калеб замер на секунду, и Итан услышал, как он тихо, едва слышно выдохнул что-то отдалённо напоминающее смех. — Серьезно? — голос Калеба звучал почти нежно, и от этого унижение становилось невыносимее. — Кайфуешь, что ли? — Прости, — выдохнул Итан, и его голос сорвался на стон, когда Калеб снова опустил ладонь, теперь медленнее, почти лаская. — Бог простит, — Калеб провел пальцами по внутренней стороне бедра, убеждаясь в том, что они все в смазке. — Как натекло уже. Это все от боли? Или ты приготовился, что я буду трахать тебя на рабочем столе? — Не знаю, — прошептал Итан, и его лицо горело. Он чувствовал, как капает с члена на брюки Калеба, как его собственное тело бессовестно позорит его, и ничего не мог с этим сделать. Пальцы Калеба, скользнувшие между ягодиц, были уверенными, требовательными. Они нащупали вход, уже влажный, раскрывающийся, и Итан выгнулся, вцепившись в кресло. Глаза широко раскрыты, он обернулся, медленно прикусывая нижнюю проколотую губу. — Значит, так, — Калеб говорил спокойно, как будто обсуждал план совещания, пока его палец медленно погружался в тело Итана. — Сейчас я пойду вниз, подниму записи с камер, найду этого долбоёба по номерам, вызову полицию, оформлю ДТП как положено. А ты будешь сидеть здесь и думать о том, что если однажды какой-то мудак снова попытается тебя шантажировать, ты не будешь играть в героя. — Я понял, — простонал Итан, чувствуя, как палец внутри него двигается медленно, дразняще. — Я больше никогда... мннф... не буду... — Не будешь что? — Калеб добавил второй палец, и Итан задохнулся, чувствуя, как растягивается, как его тело поддается, просит больше. — Не буду врать, — выдохнул Итан, и его бедра дёрнулись навстречу пальцам. — Не буду... отпускать... не буду... — Не будешь чего, кошка? — Калеб наклонился, и его голос прозвучал прямо у уха, горячий, тяжелый. — Не буду играть в героя, — прошептал Итан, и его голос сорвался, когда пальцы внутри нащупали то место, от которого в глазах темнеет. — Не буду... один... разбираться... я буду звонить... тебе... — Вот именно, — Калеб вытащил пальцы, и Итан всхлипнул от внезапной пустоты, вызывающей зуд. Калеб чуть потёрся о него обещающе. — Ты хочешь этого? — спросил он, и его голос был хриплым, сбитым. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя здесь, в кабинете? — Да, — выдохнул Итан, и это было честнее всего, что он сказал сегодня. — Не сегодня, — Калеб отстранился, и Итан почувствовал, как его снимают с себя и садят на колени на полу, как пальцы Калеба поднимают его лицо, заставляя смотреть в глаза. — Сегодня ты будешь сидеть здесь и ждать, пока я разберусь с твоими проблемами. А когда вернусь... Он не договорил, просто провел большим пальцем по губам Итана, собирая с них слюну, и сунул его в рот, заставляя очистить. — Будешь хорошо себя вести? — Мгм, — Итан кивнул, чувствуя, как смазка на бедрах остывает, становится липкой плёнкой, как гореть продолжают не только ягодицы, но и все тело. Калеб выпрямился, поправил брюки, и на его губах мелькнула тень улыбки, от которой у Итана перехватило дыхание. — Твой запах на всём этаже... — сказал он, направляясь к двери. — Сотрудники теперь будут думать, что я тут порно снимаю, а не работаю. Итан, все еще стоя на коленях у кресла, с приспущенными брюками, с горящими ягодицами и мокрыми бедрами, посмотрел на него снизу вверх и толкнулся бёдрами. Калеб шагнул к нему, и его нога – дорогой ботинок из черной кожи, начищенный до зеркального блеска – остановилась в сантиметре от члена Итана. Омега замер, его дыхание прервалось, и он поднял влажные, умоляющие глаза. — Ты хочешь, чтобы я к тебе прикоснулся? — голос Калеба был тихим, опасным. — Сейчас? Итан кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Калеб опустил ногу, и подошва ботинка мягко, почти невесомо накрыла член Итана, придавив его к животу. Омега ахнул от остроты ощущения: холод подошвы, грубая текстура резины, давление, которое не позволяло двинуться, но заставляло все тело дрожать в такт бешено колотящемуся сердцу. — Считай это напоминанием, — Калеб говорил медленно, наблюдая, как лицо Итана меняется, как его губы приоткрываются, как он пытается дышать, но не может. — О том, что... это я решаю, когда и где. Он чуть усилил давление, и Итан застонал, вцепившись пальцами в ковер. Сперма выплеснулась на ботинок Калеба, на его собственный живот, на дорогой персидский ворс, и Итан кончил, не дотронувшись до себя, от одного этого унизительного, пьянящего прикосновения. Калеб смотрел на него сверху вниз, и в его глазах горело что-то первобытное, едва сдерживаемое. — Няня заберёт детей из садика, — сказал он, и его голос был ровным, только легкая хрипотца выдавала, чего ему стоит это спокойствие. — Они поужинают дома, лягут спать, и до моего возвращения ты будешь здесь, со мной. Терпеть. Он наклонился, схватил Итана за подбородок, заставляя поднять голову, и их взгляды встретились. Калеб смотрел в эти голодные глаза, и что-то внутри него растаяло, как лёд на весеннем солнце. — Боже, — выдохнул он почти неслышно. — Ну что за глазки... Он притянул Итана к себе, впиваясь в его губы жестко и требовательно, словно хотел выпить его до дна, будто боялся, что этот взгляд исчезнет, если он отпустит хоть на секунду. — Я вернусь через час, — прошептал он, отрываясь от губ Итана, и его дыхание было сбивчивым, тяжелым. — Ты будешь сидеть здесь, на этом кресле. И не вздумай... — Не буду баловаться, — перебил его Итан, и его голос был хриплым, но в нем слышалась улыбка. Калеб выпрямился, провел ладонью по волосам Итана, поправляя их, и в этом жесте было столько привычной, давно устоявшейся нежности, что у омеги защипало в глазах. — Умница, — сказал Калеб, и уголок его губ дрогнул в той самой улыбке, которую Итан видел только наедине. Он вышел, и дверь за ним закрылась с мягким, почти ласковым щелчком. Итан какое-то время оставался на ковре, наслаждаясь тем, как остывает сперма на животе, как саднят ягодицы, как всё ещё ноет бедро. Он медленно поднялся, подтянул брюки. Поморщился, ощущая, как ткань противно липнет к влажной коже, и опустился в кожаное кресло Калеба. Через стеклянную стену кабинета был виден весь город. Такой равнодушный, но кипящий своей бесконечной суетой. А здесь, в этой стеклянной клетке на высоте птичьего полета, было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды до возвращения хозяина. Итан закрыл глаза, прижался щекой к спинке кресла. Он чувствовал себя нашкодившим котёнком, которого наказали, но который точно знает, что вечером его все равно пожалеют. Потому что Калеб всегда его жалел.