Люди Gnosys Industries привезли его через три часа после того, как Сорен отдал приказ. Не связанного, не избитого, даже не напуганного. С ним работали
аккуратно, потому что начальник службы безопасности помнил, что случается с теми, кто оставляет синяки на теле человека, которого Сорен Хоукинс хочет допросить лично. Ничего сверхъестественного, просто увольнение с позором. А это значит –
потеря хороших денег и перспектив.
Эхо Норфолк вошёл в парадную дверь особняка с таким видом, словно нелюбимые соседи пригласили его на чай, а не выдернули из съёмной квартиры в Мэрилебоне посреди ночи. На нём была мятая рубашка цвета хаки и джинсы с разодранными коленями. Выражение его лица полупрезрительное, полуиспуганное. Сорен возненавидел эту гримасу с первой же их встречи. Запах Эхо, который должен был отражать уважение, сейчас был скорее похож на запах гниения.
Сорен встретил его в малой гостиной. Стены помнили голос Калеба. Тут семья собиралась чаще всего, если не считать столовой. Это было своеобразным
местом силы. Гон уже не привычно тлел под кожей, казалось, что воли для его контроля не осталось. Пальцы сжимались в кулаки, челюсть сводило от напряжения, а член стоял колом.
Конкретный запах горького шоколада, исходивший от чисто выведенного,
в отличие от Эхо, альфы, стал почти осязаемым. Он першил в горле и заставлял задыхаться в подчинении. Он не предложил гостю сесть, не предложил выпить.
Неприлично до безумия, но у Сорена не осталось сил на малейшую тактичность. Он просто стоял у окна, спиной к Эхо, и смотрел на сад, где двенадцать лет назад любил курить Итан. Курить и делать вид, что работает, пока болтает с соседкой ни о чем.
—
Ты знаешь, зачем ты здесь, — сухо сказал Сорен, не оборачиваясь.
Эхо хмыкнул. Прошёлся вальяжно по гостиной, рассматривая картины на стенах, словно был искусствоведом на экскурсии. Его пальцы, грязные под ногтями, скользнули по резной спинке стула.
—
Догадываюсь. Ваш дед, насколько я понял, до сих пор не отошёл от нашего милого разговора, — Он остановился напротив портрета Кристиана в молодости, стараясь выглядеть иронично и сильно, добавив символизма в диалоге с альфой, что выиграл его уже заранее,
по факту своего рождения. —
В вашей семье вообще умеют умирать по-человечески? Или только трагично, как в индийском сериале?
Сорен медленно повернулся. Его глаза были чёрными. Гон расширил зрачки до предела, и в этой темноте не было ничего человеческого.
Светло-серые? Копия Калеба, как до сих пор пишут в СМИ? Сейчас – нет, сейчас это выглядит страшно.
—
Сядь.
Стул или кресло не были предложены. Просто слово, от которого у Эхо дрогнули колени. Он сел, но не потому, что испугался –
альфы не пугаются альф, по крайней мере, так они любят себе врать. Просто потому что ноги перестали слушаться от запаха шоколада, который стал удушающим. Эхо вдруг понял, что это не просто феромоны раздражённого самца. Он вдруг вспомнил причину, по которой он возил этого альфу в бордель.
Гон, конечно.
—
Расскажи мне, — Сорен подошёл ближе, его тень накрыла Эхо, заставив того вжаться в бархатную обивку, —
Моя мама. Какого хуя?
Эхо вскинул брови. Пытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, похожей на оскал.
—
Ваша мама, мистер Хоукинс? Я его никогда не видел. Он умер ещё за десять лет до нашей первой встречи с Рэйвеном.
—
Не ври мне. — Сорен наклонился, упёршись ладонями в подлокотники кресла, зажимая Эхо в ловушке из собственного тела. —
Неупокой. Откуда тебе известно?
Эхо побледнел. Скорее всего от того, что Сорен произнёс это вслух –
превратил ночной кошмар в факт. Эхо больше не один на один с призраком, но ему не стало легче. Значит, это точно не
галлюцинация от недосыпа. Точно не
влажный сон, и точно не
фантазия.
Губы его задрожали, но он быстро взял себя в руки. Провёл ладонями по волосам, поправил воротник мятой рубашки. Он пытался показать безразличие, но всё в нём выдавало панику.
—
Он приходил ко мне несколько раз, — сказал Эхо, глядя куда-то в сторону, на мерцающие угли камина. —
Первый раз – после того, как я начал копать архивы. Несерьёзно, я просто... музыку услышал и заинтересовался. Там алгоритмы колонки... и Рэйвен сказал что-то вроде: «Послушай гитару, это моя мама». Я-я... думал, это галлюцинация. Но он был... слишком реальным, поэтому я и спросил тебя. Его запах ваниль и карамель, как выпечка. Говорил так... театрально.
—
Что он говорил? — Сорен не отстранялся, наоборот. Его лицо оказалось в сантиметре от лица Эхо, и гость чувствовал жар, исходящий от альфы, видел, как расширены его зрачки, как вздрагивают крылья носа, втягивающие воздух.
Он верил ему на тысячу процентов. Запахи феромонов не обсуждают, это неприлично, как обсуждать чужую зарплату. Да и около ячейки на кладбище с посмертным концентратом феромонов в фиолке Эхо вряд ли бывал.
А запах назвал точно.
—
В первый раз он спросил, не скучно ли мне с Рэйвеном. Сказал, что я заслуживаю большего, что я слишком хорош для его сына, — Эхо усмехнулся, но звук был сухим, похожим на кашель. Из-за феромонов Сорена в лёгких не хватало места для воздуха. —
А потом он просто... исчез. Оставил после себя запах и чувство, будто меня облизали с ног до головы.
Сорен выпрямился и отошёл к камину. Пальцами он вцепился в мраморную стойку. Гон пульсировал в висках, и каждый удар сердца отдавался в паху тяжелой, ноющей болью. Он не мог контролировать это – не сейчас, когда фантомный запах Итана всё ещё витал в этой комнате, смешиваясь с горечью его собственного возбуждения.
—
Это первый раз. Дальше что? Продолжай, — бросил он через плечо.
—
А что продолжать? — Эхо развёл руками, и в этом жесте была такая усталая, раздражённая покорность, что Сорену захотелось ударить его. Просто так, за сам факт существования. —
Он являлся ещё три или четыре раза. Мы разговаривали.
—
Потом, — Сорен резко обернулся, и в его глазах горело то, что невозможно было описать словами. Смесь ярости, ревности и чего-то такого первобытного, что Эхо инстинктивно вжался в кресло.
—
Он предложил мне секс. Являлся в мою постель вместо Рэйвена. Сказал, что соскучился по живому теплу. — Эхо запнулся, глядя на Сорена снизу вверх. —
А я, видите ли, напоминаю ему Калеба.
Слышно было, как потрескивают угли в камине, как где-то наверху, в спальне Кристиана, мерно пищат мониторы. А потом Сорен звонко засмеялся.
Что за чушь? Это слишком сладко – любая здравая логика распознала бы подвох. Но эгоцентризм – идеальная почва для глупости.
Мать просто защищала своего ребенка, выставляя заслон против человека, не заслуживающего доверия. План сработал безупречно, союз Эхо и Рэйвена сгорел как спичка. А стоило лишь поднести зеркало к Эхо и его раздутому «Я», как
он с готовностью принял такую бездарную лесть за искреннее восхищение. Его собственное тщеславие стало его же приговором.
—
Напоминаешь, значит, — прошептал Сорен, приближаясь и активно жестикулируя. —
Ты, нищий историк с немытыми руками, без гроша в кармане и какой-либо личности... напоминаешь кому-то Калеба Хоукинса. Нормально ты размечтался. Ничего не смутило?
Он резко схватил Эхо за горло. Не душил – просто сжал пальцы на кадыке, чувствуя, как бьётся под кожей чужая жизнь. Не смертельно, лишь унизительно, для альфы особенно. Сорен прикусил нижнюю губу.
—
И, конечно, ты трахал его. Мою маму. Ты, свинья, совокуплялся с тем, что осталось от человека, который был для меня всем, — его тон такой слащавый, совершенно неподходящий к ситуации. Он просто не выдерживает уровня абсурдности происходящего.
Эхо не сопротивлялся, казалось, любое движение сейчас будет воспринято как вызов, а гон Сорена, лишённый разрядки, требовал только одного – подчинения. Эхо не стал сопротивляться,
мало ли, ещё убьют. Он расслабил шею, откинул голову на спинку кресла, позволяя пальцам Сорена сжимать его горло.
—
Он сказал, что я – единственный, кто его видит, — выдохнул Эхо, и голос его был хриплым из-за сдавленной трахеи. —
И так и было. Когда я спросил тебя, ты посмеялся, подумал, что я больной. Вы все слишком заняты своими трагедиями, чтобы заметить призрака в собственной гостиной. Буквально.
Сорен отдёрнул руку, будто обжёгся. Отшатнулся к стене, ударился спиной о книжный шкаф, и несколько томов немецкой классики посыпались на пол с глухим, утробным стуком.
—
Что ещё? — прохрипел он. Он ненавидел умолять, но если бы не спросил, то никогда бы себе не простил. —
Он говорил что-то ещё? Про нас, меня?
Эхо потёр шею, оставляя красные следы на бледной коже. Единственным проявлением чувств Итана,
отдалённо напоминающих человеческие была одержимость старой раной – ожогом на внутренней стороне бедра в виде логотипа Gnosys Industries, полученным от покойного мужа, который призрак оберегал со свирепостью раненого зверя. Белая кобра, обвивающая последнюю букву греческого алфавита.
За этим запретом скрывалось невыносимое одиночество. Желание уйти вслед за супругом, воссоединиться в небытии. Он не говорил вслух, может боялся упоминать, но буквально бредил упокоением, желая лишь одного: чтобы его прах смешался с прахом супруга.
Вдова в посмертии, запертая в бесконечном цикле скорби.
—
Послушай, — начал Эхо, и голос его зазвучал примирительно, почти умоляюще. —
Я не хотел... я не знал, что всё так обернётся. С Рэйвеном, с вашим дедом... Я просто запутался. Этот призрак, он свёл меня с ума. Я сожалею...
Сорен стоял у камина, не двигаясь. Его профиль на фоне огня казался высеченным из камня, и только дрожь пальцев, вцепившихся в мраморную полку, выдавала, что он вообще жив.
—
Ты сожалеешь, — повторил Сорен. Голос его теперь был пустым, лишённым интонаций. Итан не говорил ни о нём, ни о ком-то из его братьев и сестёр. Он ничего не потерял, но это ранило. —
Как мило. Ты сожалеешь, что трахал призрак моей мамы, что разрушил брак с моим братом, что довёл деда до полусмерти. Но ты сожалеешь обо всём этом только сейчас, в эту минуту, когда твоя задница в опасности.
—
Да, — выдохнул Эхо. Он не хотел, но признался. Ведь иначе Сорен в гоне действительно может сделать с ним всё, что угодно.
—
А знаешь, я тоже кое о чём сожалею.
Эхо замер, не понимая, куда клонит Сорен.
—
Моя мама, — Сорен произнёс это слово медленно, смакуя каждый звук, —
Не был просто омегой. Просто музыкантом или просто тем, кто родил одиннадцать детей и умер слишком рано. Он умел... смотреть на что-то пугающее и не отворачиваться, каким бы пугающим оно ни было.
Он отошёл от камина, приблизился к креслу, где сидел Эхо, и опустился на корточки напротив него. Их лица оказались на одном уровне, но в этой позе не было ничего угрожающего. Усталость и желание, чтобы кто-то наконец понял.
—
Мне было два года, когда они впервые заметили, что со мной что-то не так. Я инстинктивно понимал, что такое секс, хотя не умел говорить. Пытался... делать вещи, которые двухлетний ребёнок не должен даже знать.
Он замолчал, опустив голову, и Эхо увидел, как дрожат его плечи – мелкой, едва заметной дрожью, похожей на озноб. Сорен провёл рукой по волосам, взъерошил их, и в этом жесте было столько отчаянной, беспомощной злости на самого себя, что гость невольно замер, боясь пошевелиться.
—
Панику забили, когда я похитил у соседки ручную лисицу, выведенную в Новосибирске. Дал ей какие-то таблетки, от которых она сдохла, и поиграл в хирурга, — Сорен цокнул языком и внезапно потянулся к руке Эхо, как ребёнок, который боится, что его оттолкнут.—
Я не помню этого, но Делора рассказывала мне, что я предлагал ей посмотреть, как я втыкаю лисице мелки для рисования в самые разнообразные отверстия.
Дыхание Эхо перехватило, он резко отдёрнул руку. Он сглотнул, лихорадочно всматриваясь в лицо собеседника. Постепенно осознание проступало в его расширенных глазах – Сорен вел дело к однозначному финалу, и Эхо с ужасом понял, что
на этот раз трахать собираются именно его. Он надеется, что ошибается.
—
Мой отец... хотел отдать меня в клинику, на принудительное лечение, подальше от семьи, чтобы я никому не навредил. Так мне казалось. Даже нашёл лучших врачей, готов был заплатить им столько, сколько они просили, лишь бы меня забрали, — Сорен усмехнулся, но без веселья. —
Но мама сказал: «Он останется дома. Я справлюсь».
Он вновь провёл рукой по волосам, и в этом жесте вдруг проступило что-то подростковое, абсолютно незащищённое.
—
Справился. Он водил меня к лучшим психиатрам, сидел со мной на сеансах, читал разную литературу по психиатрии, стал почти экспертом... Он не ругал меня за то, что я ломал игрушки или пытался причинять боль. Даже... если ему. Он просто... давал разноцветные таблетки и учил, как делать правильно. К шести годам показатели пришли в норму, и даже в подростковом возрасте рецидива не случилось.
Эхо хранил тяжелое молчание. В его картине мира концепция принятия маньяка или извращенца попросту не умещалась. Изоляция, принудительное лечение, клиника – это были логичные, осязаемые меры. Но
понять? Впустить это в свою душу? Сама мысль о том, что кто-то способен на подобное милосердие, заставляла его всерьез сомневаться в психическом здоровье того, кто это принятие проповедовал.
Не может ли такой человек и сам сделать что-то столько же страшное, раз может просто понять и простить?
—
В подростковом возрасте появилась другая проблема, — Сорен заговорил теперь тише, почти шёпотом. Он немного покрылся румянцем в районе шеи, но тут же поправил ворот, словно увидел себя в отражении глаз Эхо. —
Я вдруг понял, что моя мама – не просто моя мама. Он омега. Самый красивый омега, которого я когда-либо видел. И я... хотел его. Так, как сын не должен хотеть мать.
Эхо открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сорен жестом заставил его замолчать. Он не успел понять эмоцию Эхо, но осуждения боялся. По неясной причине факт увлечения матерью смущал его
куда больше, чем садистские игры с живыми существами.
—
Да знаю я, как это звучит. Но знаешь, что смешно? Мама знал. Он всегда всё знал про своих детей, особенно про меня. Но он... подыгрывал. — Сорен усмехнулся, и в этой усмешке была такая боль, что у Эхо защемило сердце. Его воображение стало рисовать ужасающие картины
растления несозревшего альфы. —
Он дразнил меня специально. Надевал те вещи, которые сводили меня с ума. Садился рядом слишком близко. Смеялся над моей реакцией, но никогда не осуждал. Для него это была просто шутка.
Сорен замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Он решил не пояснять Эхо, что
давно уже осознал, что это его пубертатный мозг додумал все эти глупости. Если Эхо поймет сам, то он побоится осудить вслух. А если не поймет, то – идиот.
—
А Калеб... то есть, папа злился. Он не мог смотреть, как я пялюсь на его омегу. Мы часто ругались из-за того, что я пытался давать ему советы, как обращаться с мамой. Говорил, что он слишком груб, что омеги любят ласку, а не боль. — Сорен горько рассмеялся, нахмурился в попытке диссоциироваться от этой истории. —
Я делал вывод по засосам и растрепанным волосам. А папа смотрел на меня своими этими глазами и говорил: «Да? Ух ты! А я и не задумывался об этом, спасибо». Это заставляло меня вспылить и не раз.
Он посмотрел на Эхо, и в глубине его зрачков застыло такое нечеловеческое горе, что гость невольно отпрянул.
—
Они любили меня. Даже когда я был отвратительным, даже когда мои желания были больными, а я ненавидел себя за то, что не могу быть нормальным. Не отказывались, а помогали справиться вместе. Благодаря этому я до сих пор не покончил с собой.
Сорен встал, возвышаясь над Эхо, и его тень снова накрыла гостя.
—
А ты пришёл в мой дом после того, как растлил призрак человека, который спас мою жизнь. Теперь ты говоришь мне, что сожалеешь? — Голос его сорвался, впервые прорвав ледяную броню.
Эхо смотрел на него снизу вверх. Он теперь не пытался изобразить из себя кого-то, кем не является. Он чувствовал лишь полную растерянность, и единственной его уверенностью было осознание того, что он залез не в ту жизнь.
—
Я не знал, — сказал он, и голос его сел, превратившись в хриплый, едва слышный шёпот. —
Про ваше детство, мистер Хоукинс... про то, что он для вас значил... я не знал, то есть...
—
А что ты знал, Норфолк? — спросил Сорен. Он устало подошёл к нему ещё ближе, накрывая его тенью, как могильной плитой. —
Ты знал, что он умер. Я думал, для человека без умственной отсталости, это очевидные вещи.
Сорен не договорил. Провёл ладонью по лицу, стирая то ли пот, то ли слёзы, которых не было.
—
Я знал, что совершаю что-то неправильное, — перебил его Эхо. —
Я понимал, что это... грязно, по меньшей мере. Но я не мог остановиться.
Сорен опустил руку. Посмотрел на Эхо долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ничего, кроме пустоты и всепоглощающего отвращения. Эхо молчал. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла, побелели на суставах.
—
Я не герой, — продолжил он наконец. —
И точно не святой. Я думал, что так я докопаюсь до правды. Думал, что имею право на неё.
Сорен безрадостно усмехнулся. Он отошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу, чтобы хотя бы немного снять жар от гона. Он сделал глубокий выдох, постучал пальцами по стеклу, прежде, чем хихикнуть.
—
Ты мне надоел. Ты не убивал моих родителей. Ты даже не знаешь, кто это сделал.
Он обернулся и на его лице больше не было ярости, только скука.
—
Зачем ты собирал информацию? Для книги? Для желтушной статьи? Впрочем, неважно, — Он махнул рукой, словно отгонял муху. —
Твои мотивы меня не интересуют. Я выложил тебе все карты, больше ловить тут нечего. У тебя всё равно ничего не выйдет. Ни одна газета не напечатает твои бредни о призраках. Ни один издатель не возьмёт книгу, где главный герой – реальный покойный музыкант, который является какому-то шизоисторику в эротических снах. Ты смешной, но не опасный.
Он подошёл к бару в углу гостиной, достал бутылку виски и два стакана. Налил себе щедрую порцию, выпил залпом, не поморщившись. Второй стакан толкнул по столешнице в сторону Эхо.
—
Пей, — сказал он. —
Тебе это нужно больше, чем мне.
Эхо не двинулся с места. Смотрел на янтарную жидкость, на пузырьки воздуха, поднимающиеся к краям. Он думал о
цене этого алкоголя, который Сорен так буднично ему налил. И Эхо бы скорее продал его на аукционе, чем сделал хоть глоток.
Деньги...
—
Я не копал в сторону Калеба, — выдохнул он вдруг. —
Совсем. Я знаю, что он гендерил в Gnosys, знаю, что он был богат и влиятелен. Но я не смотрел его интервью и не читал статьи.
Сорен поднял бровь. В этом движении было что-то от Калеба – та же ленивая насмешка, то же превосходство, которое не нужно демонстрировать, потому что оно въедено в кости. Но Эхо не мог этого оценить.
—
Прикольно, — Сорен хмыкнул пьяно и взял со стола планшет, повертел в руках, потом протянул Эхо. —
Держи, от сердца отрываю. Последнее интервью. 2025-й, незадолго до смерти. Там почти нет бизнеса или политики. Такое невозможно достать, это секретная информация с 132 миллионами просмотров. Не благодари только.
***
«КАЛЕБ ХОУКИНС О GNOSYS INDUSTRIES, ЖИЗНИ В БРАКЕ И БУДУЩЕМ. РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ВЫПУСК»
YouTube-канал «The Louis Perspective»
21 декабря 2025.
Экран оживает. В кадре – просторный кабинет с высокими потолками, тёплый свет от камина, в углу – наряженная ёлка, игрушки на которой выглядят так, будто их выбирали дети (и, кажется, один ангел на верхушке приклеен криво). В центре – два кожаных кресла, между ними столик с бокалами и графином темного рома.
Луи Вега, бета в аккуратном сером костюме, сидит в кресле слева в кадре. Напротив – Калеб Хоукинс. Черная шёлковая рубашка заправлена в бархатные брюки цвета оникса. На его лице настоящая, чуть расслабленная, даже какая-то мальчишеская улыбка. Он немного пьян.
Луи: «Мистер Хоукинс, спасибо, что согласились. Вы редко даёте интервью, и я слышал, что моя редакция уговаривала вашего PR-директора полгода. Что изменилось сейчас? Почему декабрь 2025-го?»
Калеб откидывается в кресле, делает глоток, медленно ставит бокал. «Не редко. Я просто работаю. Ходить по съёмкам вместо законных выходных – это любовь одного другого уважаемого человека, упоминать которого всуе уже стало моей привычкой на подобных мероприятиях».
Луи улыбается в ответ, подыгрывая. «Вы имеете в виду Итана Хоукинса?»
Калеб закатывает глаза, но уголки губ всё ещё подняты. Он произносит нараспев, с преувеличенной неохотой. «Ну коне-ечно...»
Луи: «Вы CEO крупнейшей биотехнологической компании в мире, которая занимается, по сути, самой интимной стороной жизни людей – их вторичной природой. При этом в публичном поле вы известны не столько как учёный или бизнесмен, сколько как "муж Итана Хоукинса". Вас это задевает?»
Калеб поднимает бокал, рассматривает янтарные блики. «В каком публичном поле? Если вы о шоу-бизнесе, то я просто предпочитаю не отсвечивать. Можете называть меня как угодно... Но вы ведь не называете Франсуа-Анри Пино мужем Сальмы Хайек? А ведь он генеральный директор группы Kering, которая владеет Gucci и Balenciaga...» Он пожимает плечами. «Если у человека плохой кругозор, то меня это не обижает».
Луи: «Говоря об Итане. Вы вместе 19 лет, но у вас всего 11 детей. Многие альфы вашего статуса имеют по два-три десятка наследников. Это не претензия, просто вопрос. Интересующий зрителей, конечно.».
Калеб: «Для меня важнее качество, а не количество. И в первую очередь качество детей заключается в воспитании. А если их будет около пятидесяти...» Он смотрит на Луи с притворным ужасом. «Я едва ли их имена помнить буду, не то что воспитывать».
Луи: «Разумно. Вашу пару часто называют "истинной". Gnosys Industries ещё в 2017 году вывела формулу биосовместимости, и теперь это не мифическая связь, а измеримый процент. Вы считаете это даром или проклятием? И если не секрет – каков ваш процент?»
Калеб замирает на секунду. Лицо становится серьёзнее, но не мрачным – скорее задумчивым. «Это... сложная связь. Я не могу сказать, дар это или проклятие. В мире нет человека, к кому я испытывал бы подобные чувства. Процент есть в открытом доступе, это восемьдесят три. И это чудо, что нам удалось встретить друг друга. Своими глазами на бумагах я ни разу не видел пару с процентом выше шестидесяти, что уже классифицируется как "истинная". Насчёт построения отношений? Всё всегда было хорошо».
Луи прищуривается с профессиональным любопытством. «Вы не ссоритесь?»
Калеб медленно мотает головой, но отвечает быстро, почти отрывисто. «Нет. Нет, совсем нет».
Луи: «Поделитесь секретом?»
Калеб: «Постель?»
Луи смеётся, запрокидывая голову. «Ах, понятно! Говоря о Gnosys, ваша компания недавно запустила программу доступных подавителей для омег с низким доходом. Критики говорят, что это способ закрепить монополию и одновременно усыпить социальную активность омег, сделав их более управляемыми. Что вы ответите?»
Калеб вздыхает, поправляет рукав шёлковой рубашки. «Это значит, что в них меньше активного вещества, но и меньше побочных эффектов по сравнению с другими производителями». Он наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени, сцепляет пальцы. «Выбирая алкоголь при ограниченном бюджете, вы склонны к 10 литрам дешёвого пива или 50 мл хорошего дорогого алкоголя? Никто не призывает вас выбирать второе, но я хочу, чтобы у людей был этот выбор».
Луи: «Вы лично известны как сторонник традиционных ценностей в ABO-иерархии. Например, публично поддерживаете ритуал ночи невинности. При этом ваш муж – омега с татуировками, сплитом языка, который на сцене имитирует половые акты. Не видите здесь противоречия?»
Калеб закатывает глаза так выразительно, что это могло бы стать мемом. Он откидывается на спинку кресла, будто устал от глупости вопроса. «То, что я участвовал в этом, не значит, что я это поддерживаю. Да, это было в моей жизни. Даже дважды. Оба раза, очевидно, постановочные. Но это обязательно для заключения брака или обновления клятв. Такой закон, а я законопослушный гражданин». Он проводит рукой по волосам, откидывая их назад. «Что касается омеги, чьё имя нельзя называть...» Усмехается, и в этой усмешке семейная шутка, понятная только посвящённым. То есть, только этой паре. «...то его внешний вид был таким и до меня. А анализ Gnosys Industries подтвердил нас как биологически истинную пару, так что с меня взятки гладки. Любовь зла, такой у меня истинный... Пришлось брать эту чушь, забитую краской и дырками. Шучу, конечно».
Луи: «Как зовут вашего омегу?»
Калеб поднимает бокал для немого тоста, после делает глоток.
Луи смеется. «Понял. Ваш старший сын, Сорен, недавно был назначен временным главой европейского подразделения Gnosys. Ему 14 лет. Это обычный непотизм или вы действительно верите в его способности? И как Итан отнёсся к тому, что подростка бросили в корпоративные воды?»
Калеб: «Глава европейского подразделения Gnosys Industries – значит, что он делает то, что говорю я, но учится заполнять бумажки и по-злому смотреть на подчинённых. Подработка после школы с самым пафосным названием. Но я действительно верю в его способности. Он способный, и голова работает. Более серьезные должности, конечно...» Калеб смотрит куда-то вдаль, поверх камеры. «...лет через тридцать минимум только начнут обсуждаться».
Луи: «А Итан?»
Калеб вздыхает. «Существо сказало, что пока у Сорена так горят глаза, то всё в порядке. Я воспринял это как благословение».
Луи: «Говорят, что в вашем доме царит железная дисциплина, а дети знают, что за проступки их могут... наказать физически. Это правда?»
Калеб замирает. Его лицо становится непроницаемым, будто он решает, стоит ли тратить на это эмоции. «Я не бью детей. Откуда вы взяли эту информацию?»
Луи: «Одна из ваших бывших сотрудниц. Она поделилась фактом порки».
Калеб медленно кивает, будто запоминая лицо Луи для будущих разбирательств. «Это – физическое наказание? Боже мой. Нет, конечно. Я признаю, но я бы это и поркой не назвал. Я могу по пальцам одной руки посчитать количество шлепков на всех детей за всё время. И это всегда что-то рефлекторное. В моменты, напрямую угрожающие жизни ребёнка по его же глупости...» Пауза. «...я, конечно, могу».
Луи: «Почему это звучит как неправда?»
Калеб: «Потому что я не хочу нести ответственность за родителей, которые после просмотра нашего разговора пойдут избивать своих детей и считать себя безнаказанными».
Луи: «То есть, для вас это всё-таки скорее плохо?»
Калеб: «Абсолютно. Избивать можно только после восемнадцати лет и только по взаимному желанию. В идеале – с подписанными бумажками...»
Луи: «Как в "50 Shades of Grey"?»
Калеб вдруг смеётся громко. «Типа того».
Луи удивлённо распахивает глаза и смеётся. «Неужели вы смотрели?»
Калеб: «Меня заставили. Это кошмар».
Луи: «Вы говорили о постели как о секрете ваших отношений. Но, если позволите, вопрос личный. Вы можете не отвечать. У вас двое взрослых детей, двое подростков и семеро младших. При таком графике и количестве... как вы находите время и желание поддерживать физическую близость? Или это уже не столь важно, как в первые годы брака?»
Калеб поднимает бровь, его губы изгибаются в усмешке. «Странный счёт... Кто писал тебе вопросы?» Он загибает пальцы, будто пересчитывает. «У нас трое старших, пятеро подростков и трое младших. И они умеют пользоваться интернетом, поэтому без подробностей...» Голос становится чуть тише. «Это всегда важно».
Луи: «Ещё один деликатный вопрос, и я прошу прощения за прямоту. В мире, где альф часто воспринимают как охотников, а омег как добычу, существует стереотип, что в постели альфа всегда доминирует. Вы согласны с этим? Или, может быть, за закрытыми дверями вашего особняка всё устроено иначе?»
Калеб: «Всё ещё без подробностей, простите. Но, если честно...» Он наклоняется вперёд, понижая голос до конфиденциального шёпота. «...не люблю я омег с желанием доминировать, это абсурд. Для больших подробностей уточняйте у одного магистра струнных инструментов. Его не сильно заботит, на что могут наткнуться его дети в сети. И он очень болтливый».
Луи: «Ох, наконец-то. Я тоже, если честно. Хотя Итан на некоторых концертах выглядит как доминатрикс. А мой мозг отказывается представлять вас снизу. Я надеялся, что вы не из этих. Спасибо. Ваш отец, Кристиан Хоукинс, основатель Gnosys, до сих пор является председателем совета директоров. Говорят, ваши отношения сложные. Он одобряет ваш брак? Ваши методы управления? И как вы ощущаете себя в его тени?»
Калеб отпивает ром, ставит бокал. «Я не ощущаю себя в его тени. У нас хорошие отношения. Он чрезмерно консервативен, но последнее слово в компании всегда за мной, так что... это тоже не проблема».
Луи: «А Итан? Вы старательно игнорируете вопросы про него. Боитесь навлечь на себя толпу металлистов? Ваш отец принял его?»
Калеб коротко и тихо смеётся. «Ужасно боюсь... Я без понятия. По большей части, я думаю, да».
Луи: «А вы сами когда-нибудь жалели о том, что связали жизнь с Итаном? Если бы можно было вернуться в 2006 год, в тот день рождения, когда вы впервые его увидели, вы бы поступили так же?»
Калеб: «Я бы поступил так же. Но жалею каждый раз, когда это существо заставляет меня потреблять вторичный кинематограф».
Луи смеётся. «Да почему "существо"?»
Калеб: «Секрет фирмы».
Луи: «Хорошо, не буду приставать. Что для вас самое трудное в вашей повседневной жизни – быть генеральным директором, мужем или отцом?»
Калеб: «Моменты, когда нужно быть генеральным директором и отцом одновременно». Он наигранно нагнетающе поворачивается в камеру. «Сорен, привет. Я жду отчётики».
Луи: «Если заглянуть в 2035 год, через десять лет. Каким вы видите себя? Свою семью? Gnosys? Итан всё ещё будет выступать с Dreamcatcher, или вы наконец запретите ему это?»
Калеб: «Всё будет как сейчас, но...» Он замолкает, подбирая слова. «...да, возвращаясь к одному из первых вопросов, мне хотелось бы побольше малышей. А эта чушь будет выступать до тех пор, пока она не загнётся одним днём от какой-нибудь передозировки. Я не знаю, от чего обычно умирают рок-звёзды».
Луи: «Оптимистично. И последний, необязательный вопрос, но наши зрители обожают лёгкую ноту под рождество. Вы когда-нибудь пели своим детям колыбельные? И если да – то какие?»
Калеб смеётся мягко. «Я – нет. Мне рот затыкают, потому что одной реинкарнации Вивальди "ушки режет" мой голос. Разные... Я не знаю. Мне кажется, он их на ходу придумывает».
Луи: «Спасибо, мистер Хоукинс. Это очень мило».
Калеб поднимает бокал и кивает, чуть смеясь. «До безумия мило».
Титры. За кадром – голос Луи: «Интервью записано в декабре 2025 года в Лондоне. Gnosys Industries не оказывала редакционного влияния на содержание этого выпуска, клянусь».
Экран гаснет.
