Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон 2038, Gnosys Industries

Хирургические лампы над кушеткой горели в полную мощность, выжигая малейшие намёки на тени в углах процедурной. Этот безжалостный белый поток делал всё вокруг плоским и стерильным, превращая обстановку в подобие анатомического чертежа. Рэйвен представлял себе всё куда хуже. Думал, это будет в месте, подобном какому-нибудь подвалу из фильмов ужасов. Не так уж и плохо, но точно не комфортно. Воздух, пропитанный йодом и едким спиртом, забивал легкие, воскрешая в памяти Рэйвена пыльные коридоры Gnosys из далекого детства. Он уже бывал здесь. Статус сына гендиректора гарантировал ему доступ к медицине высшего уровня. К тому же, Калеб всегда скептически относился к стандартным клиникам. Безоговорочно он доверял только Бладвудам, но те были спецами в омегологии, а здоровье – сфера куда более широкая. В итоге Калеб решил вопрос радикально: лучшие умы лаборатории Gnosys в добровольно-принудительном порядке стали личными врачами его детей. Рэйвен лежал на боку, слушая, как под его весом жалобно хрустит и сминается бумажная простыня. Он неосознанно подтянул колени к груди, пытаясь занять как можно меньше места на узкой кушетке. Селена, которую он помнил лишь по редким семейным обедам ещё до того, как он повстречал Эхо, как молчаливую женщину с неизменным строгим пучком на затылке, теперь стояла за его спиной. Она с сухим металлическим звоном перекладывала инструменты на лотке, проверяя остроту игл и целостность ампул. В гнетущей тишине кабинета каждый этот звук отдавался в затылке тупой, пульсирующей тяжестью. Пожилой врач-бета, чьё лицо за годы работы превратилось в сетку глубоких морщин, опустился на табурет возле его левой руки. Его имени Рэйвен не знал, но раз он работает в Gnosys и выглядит старым, то вероятно его наняли ещё при Калебе. А значит, он безусловно профессионал и не причинит ему вреда. Он молча затянул жгут, и Рэйвен почувствовал, как вены на предплечье наливаются тяжестью под давлением его сухих, мозолистых пальцев. Рэйвен упорно смотрел перед собой, изучая серую звукоизолирующую панель на стене. На её поверхности не было ни единой зацепки для взгляда – только бесконечные ряды крошечных перфораций, уходящих в бесконечность. На затылок и плечи легла латексная накладка, отсекая лишний свет и оставляя в поле зрения лишь кусок стены и край стального стола. Влажный тампон, пропитанный йодом, коснулся кожи над самой меткой. Селена начала обрабатывать зону широкими круговыми движениями, и резкий запах мгновенно вытеснил все остальные ароматы. В его горле запершило. — Дыши носом, — Селена поправила налобный фонарь, и яркий луч скользнул по его шее. — Сейчас появится ощущение, будто под кожей ворочается мелкое битое стекло. Но сразу подай знак, если почувствуешь резкий жар во рту. Она проверила настройки капельницы и одобрительно кивнула ассистенту. Тонкая игла катетера проткнула кожу на сгибе локтя, и Рэйвен ощутил, как по вене поползла холодная змейка раствора. Сердце тут же ускорило бег, выбивая рваный ритм где-то в районе горла. Он мог слышать, как часто забилось его сердце. Первая игла вошла в периметр метки на задней части шеи медленно, с ощутимым сопротивлением тканей. На смену точечному проколу пришло едкое щипание, о котором предупреждала Селена. Словно тысячи невидимых насекомых одновременно впились в его плоть. Рэйвен закусил губы и сосредоточился на дыхании, стараясь делать выдохи максимально длинными. Селена взяла следующую ампулу, на мгновение задержав взгляд на его затылке. — Кстати, у тебя нет никакой аллергии? Лет двадцать назад отец проводил кесарево сечение. У омеги, как оказалось, сильнейшая аллергия на любые анестетики. После эпидуралки ноги отказали. Еле как, за полгода, восстановили чувствительность. Так что не вздумай молчать, если почувствуешь что-то, о чём я не предупреждала. Рэйвен сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он дождался, пока очередная игла выйдет из кожи, и только тогда заговорил. — У меня нет аллергии. Я не принимаю никаких стимуляторов или успокоительных, последние анализы это подтвердили. Он на мгновение закрыл глаза, представляя лицо матери, которое всё чаще всплывало в памяти в самые неподходящие моменты. — И у моей матери... у него было только одно кесарево за всю жизнь. Какие-то осложнения были, но я не знаю подробностей. Со мной. Твой отец как раз и... проводил его. Рука Селены, сжимавшая шприц, на долю секунды замерла в воздухе. Она перевела взгляд на монитор с показателями жизнедеятельности, затем снова на затылок Рэйвена, и в её движениях появилась какая-то новая, едва уловимая сосредоточенность. — Вот оно что. Значит, ты тот самый ребёнок. Она сменила иглу и снова склонилась над его шеей. — Ну, тогда ты и сам понимаешь, что наследственность у тебя выносливая. Сейчас я закончу с контуром и перейду к глубокому введению. Постарайся не дергаться, лежи смирно. Работа, я клянусь, ювелирная. Рэйвен снова уставился в серую стену, заставляя себя игнорировать жжение, которое теперь разливалось по затылку и лопаткам. Паралич? Его укололо чувство вины. Он не хотел причинять никому боли, особенно маме. Но, если Итан выбрался, не остался инвалидом, сделал так, что Рэйвен ни разу не видел его слёз, то сейчас Рэйвен и сам обязан перенести это. Это всего лишь «Клеймо Атласа», никто не умирал от этого. Это неприятно, но не смертельно. Он просто обязан встать с этой кушетки, оставить позади шрамы, связи и всё то, что тянуло его в бездну. Выйти отсюда другим человеком, свободным. Процедурная наполнилась влажным, чавкающим звуком. Игла, ведомая твёрдой рукой Селены, входила в очередную точку по контуру метки. Рэйвен слышал и слишком точно чувствовал, как его собственная кровь, смешанная с прозрачным раствором, стекает по шее и капает в подставленное судно. Звук падающих капель был монотонным, и он цеплялся за него, чтобы не соскользнуть в панику от нарастающего жжения. Селена работала молча, лишь изредка бросая короткие команды ассистенту. — Давление. — Смени катетер. — Промокни. Её пальцы, затянутые в латекс, двигались с точностью часового механизма, находя рубец за рубцом. Рэйвен чувствовал, как ткань бумажной простыни под его щекой становится влажной – то ли от пота, то ли от слёз, он не мог точно сказать. В какой-то момент, когда очередная игла вошла особенно глубоко и заставила его непроизвольно дёрнуть плечом, он решился заговорить. Ему нужен был хоть какой-то звук, кроме этого бесконечного капанья крови на судно и шипения капельницы. — Селена, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — А Вивьен... она ведь тоже через это прошла? Рука Селены замерла на полпути к лотку со свежей ампулой. Она нахмурилась, не отрывая взгляда от его затылка. — Вивьен? — переспросила она, и в её тоне сквозило искреннее непонимание. — Поток тут... немалый. Может, имя другое? — Нет, — Рэйвен сглотнул, чувствуя, как по горлу расползается металлический привкус. — Вивьен Хоукинс. Моя сестра. Ну, та... тёмненькая близняшка, которая первая в мире прошла через это. Селена на мгновение задумалась, а потом едва заметно хмыкнула, возвращаясь к работе. Игла снова коснулась кожи. — А, эта... Странная она какая-то, извини за прямоту. Вся зашуганная, словно её всю жизнь в подвале держали и только с Кайей разрешали общаться. Не удивлюсь, если у них там отношения куда ближе, чем у сестёр должны быть. Вечно держатся за руки, ходят вместе, как приклеенные. А стоит кому-то просто «здравствуй» ей сказать, как эта Кайя тут же выскакивает, будто это не приветствие, а нападение с кулаками. Рэйвен нахмурился, пытаясь сопоставить этот образ с той Вивьен, которую он помнил. До того, как всё рухнуло. В груди что-то сильно сжалось, он вдруг почувствовал, словно оно остановилось на секунду. — Она не всегда была такой. До смерти родителей... она была другой. Совсем другой, она подавала надежды больше нас всех. Но на похоронах родителей она познакомилась с одним парнем, сыном друзей семьи. Это его метку она и сводила. Он добил её, кажется. Селена замерла, и на этот раз пауза затянулась. Она выпрямилась, разминая затёкшую шею, и Рэйвен услышал, как хрустнули её позвонки. Её голос стал чуть более заинтересованным, но по-прежнему деловым. — С альфой? Я думала, друзья твоей семьи – мои родители, а вот оно как. И что, дети есть? — Нет, — Рэйвен резко мотнул головой, насколько позволяла фиксирующая накладка, и тут же пожалел об этом – острая боль пронзила затылок. — Ай... детей нет. По крайней мере, я не слышал. Он замолчал, чувствуя, как скользкая правда вертится на языке. Слухи об абортах, которые якобы делала Вивьен, были грязными и неподтверждёнными. И, главное, незаконными. Даже намёк на такое мог разрушить её репутацию окончательно, привлечь к наказанию человека, от которого и так ничего не осталось. А он не имел права, он и так слишком долго отсутствовал в жизни старшей сестры. — Я не знаю подробностей, — твёрдо сказал он, глядя в серую перфорацию стены. — И не намекаю ни на что, я вообще не говорил с ней толком с похорон родителей. Так что... не спрашивай. Селена снова склонилась над его шеей, и в её голосе зазвенела сталь профессионала, уставшего от лишних разговоров. — Вот и славно. Потому что меня твои семейные драмы не касаются. Моя задача – чтобы ты вышел отсюда с чистой шеей и, в идеале, с работающими почками. А для этого мне нужна тишина и твоя неподвижность. Так что... лежи смирно и не отвлекай меня своими генеалогическими изысканиями. Она кивнула ассистенту, и тот пододвинул судно чуть ближе, потому что кровь, стекающая с шеи Рэйвена, уже начала заливать край простыни. Селена взяла новую, более толстую иглу, и её голос стал сухим, как медицинский отчёт. — Сейчас начнётся глубокое введение. Будет больно. Но это последний рывок. Сосредоточься на дыхании и не смей терять сознание. Мне нужно, чтобы ты был в ясном уме, чтобы отслеживать твою реакцию. Рэйвен зажмурился, вдавливаясь виском в кушетку, и приготовился. Он не помнил, как оказался на улице. Громада Сити навалилась на него всей тяжестью зеркального стекла и серого камня. Рэйвен пошатнулся. Здания вокруг казались нереально высокими, они сходились вверху, превращая небо в узкую серую трещину. Ветер, вырвавшийся из переулков возле Корнхилл, ударил в лицо, принося запах речной тины и дорогого одеколона. Чужие феромоны, которые вдруг снова стали казаться для него лёгкими и приятными. Мимо него чеканили шаг люди в строгих пальто, их лица были бледными масками, зацикленными на цифрах в смартфонах. Никто не замедлялся. Его пальцы судорожно сжимали холодные перила, и этот холод был единственным, что удерживало его от падения в обморок. Он боялся, что станет таким же как Вивьен, что это «Клеймо Атласа» сделало её такой, какая она сейчас. Но он всё ещё Рэйвен. Он не пугался прохожих, ему не хотелось спрятаться. Лишь физически он чувствовал себя плохо. Конечности были слабыми, не слушались. Невыносимо хотелось пить, казалось, что его рот наполнен кровью. Рэйвен даже нагнулся над стоящим близко к нему мусорным ведром. Его воображение рисовало себе картинку того, как его рвёт кровью и он трагически умирает. Но ничего не вышло из него, только слюна. Ветер с Темзы пробирал до костей, но Рэйвен почти не чувствовал холода. Он смотрел, как его собственные пальцы, бледные до синевы, безвольно соскальзывают с перил, и не мог заставить их сжаться снова. Где-то на периферии сознания билась мысль: «Нужно вызвать такси, нужно добраться до особняка, нужно лечь, попросить grand-mère посидеть рядом». Но эта мысль была далекой, как крик чайки над рекой. — Прошу прощения. Вам нужна помощь? Голос прозвучал прямо над ухом. Низкий, с хорошо поставленной интонацией, которая выдает долгие годы в закрытых школах и на семейных обедах с серебряными приборами. Рэйвен медленно, с огромным усилием повернул голову. Перед ним стоял альфа. Высокий, широкоплечий, в темно-сером пальто из мягкой шерсти, которое сидело на нем так, как сидит только одежда, сшитая на заказ. Светлые волосы зачесаны назад, открывая чистую линию лба. От него пахло чем-то свежим, будто цитрус, старыми книгами и чем-то. Неразбавленный ни единой грязной нотой феромон. Он говорил о голубой крови громче любого герба. Рэйвен смотрел на него, и мир вокруг начал расплываться. Светлые волосы и та спокойная, уверенная манера держать себя, словно весь мир – лишь декорация к его присутствию. В груди что-то сжалось, дыхание перехватило. Папа. На одно безумное, невозможное мгновение ему показалось, что это Калеб. Что он пришел за ним, как приходил когда-то в детстве, чтобы забрать из школы после неудачного дня. Что сейчас он просто возьмет его за руку и скажет: «Ты так медленно шел к выходу, что я успел состариться, передумать и снова помолодеть». — Эй, — альфа чуть наклонился, вглядываясь в его лицо. Его брови сошлись на переносице. — У вас течка? Запаха нет, не переживайте. Но выглядите совсем потерянным. Могу я помочь вам добраться до дома? Рэйвен попытался улыбнуться. Губы слушались плохо, вышло что-то жалкое. — Все хорошо, — его голос прозвучал сипло, почти неслышно. — Я просто... задумался. Спасибо. Как вы? Он хотел отвести взгляд, но не мог. Папа мертв уже двенадцать лет. Но в глубине души он надеялся, что он сейчас находится где-то между реальностью и сном. Что он отчаянно пытается проснуться, а как получится тщательно открыть глаза, то он тут же увидит папу. А потом и маму, и всю семью в сборе. И никто не уезжал, не умирал и не сходил с ума. Альфа не уходил. Он продолжал изучать Рэйвена, и его взгляд становился все более профессиональным. Он заметил то, что не заметил бы обычный прохожий. Серо-лиловую полоску, проступившую на десне, когда Рэйвен попытался улыбнуться. Мертвенную бледность кожи и кисти рук, висящие как плети, без малейшего намека на мышечный тонус. — Это не течка, — сказал альфа тихо, почти про себя. Потом сам себе утвердительно кивнул. — Вы живёте далеко? Рэйвен не ответил. Он просто смотрел на него, и в его глазах, расширенных и затуманенных, плескалась такая бездна боли и растерянности, что альфа, кажется, принял решение за долю секунды. — Пойдёмте, — он мягко, но настойчиво взял Рэйвена под локоть, принимая на себя вес его тела. — Вам нельзя сейчас быть одному. Я отвезу вас домой. Где вы живете? Рэйвен хотел ответить, но язык не слушался. Он только качнул головой, не в силах выговорить адрес. Альфа понял. — Ясно. Надеюсь, вы понимаете английский. Если вы против того, чтобы я отвез вас к себе домой, то покажите два пальца. Рэйвен промямлил что-то отдалённо напоминающее согласие, и тогда альфа повел его прочь от перил. Он пошел, спотыкаясь, как сломанная кукла. В его голове все смешалось: он знал, что это не папа. Знал. Но когда альфа усадил его на заднее сиденье черного автомобиля, где почему-то был тонкий запах выпечки, и сам сел рядом, Рэйвен невольно привалился к его плечу, закрывая глаза. — Всё будет хорошо, — сказал альфа, и его голос прозвучал как обещание. — Я из династии врачей, я сам тоже. Ну, я дантист. Но вам обязательно поможет кто-нибудь из моей семьи.

***

Дверь распахнулась раньше, чем Алекс успел нашарить ключи в кармане пальто. На пороге стоял Каспиан, босиком, в растянутом домашнем свитере оливкового цвета и с таким выражением лица, будто он лично договаривался со вселенной о тихом вечере, а вселенная его кинула. В одной руке он сжимал бокал красного вина, и, судя по следу на стекле, уже не первый. В другой – детскую пластиковую уточку, которую, видимо, только что подобрал с пола по пути к двери и забыл выбросить. Его волосы, обычно уложенные в небрежный, но продуманный беспорядок, сейчас торчали в разные стороны. Он в самом деле выглядит как человек, который провел день, разнимая драки тринадцати отпрысков и убеждая младших, что зубная паста – не десерт. Сам он называл такое своё состояние концом рабочего дня как начальника исправительно-воспитательной колонии имени Бладвуд. Он окинул взглядом картину: его муж, высокий и безупречный, словно сошедший с рекламы зубов «под ключ» (он действительно на ней изображен), и на его плече – тело его младшего брата. Рэйвен висел, как тряпичная кукла, его голова моталась в такт шагам Алекса, а с губ срывалось невнятное бормотание. Каспиан прищурился, сделал глоток вина и прислонился плечом к дверному косяку. — Художественный фильм «Тело». Алекс, — произнес он тоном, каким обычно говорят с детьми, притащившими в дом дохлую мышь. — Ты где Рэйвена взял? Положи, где лежало. У нас сегодня по плану ужин, вино и... — он выразительно посмотрел на мужа, — ...культурно-развлекательная программа. Алекс, не снимая пальто, аккуратно перехватил Рэйвена, не давая тому сползти на пол. — Он не пьяный, Кас. Рэйвен? Я нашел его в Сити, он едва стоял на ногах. Посмотри на шею. Каспиан нехотя отлепился от косяка и подошел ближе. Он отодвинул ворот рубашки Рэйвена и замер. Под слоем марли, пропитанной чем-то желтоватым, угадывался контур свежей, воспаленной раны – десятки точечных проколов, сливающихся в одно сплошное кровавое кольцо. Запахло антисептиком и чем-то металлическим. — Ага, мой младший брат и идеологический последователь... «Клеймо», — выдохнул Каспиан, и в его голосе не было вопроса. Он знал, что Рэйвен планировал это, или, как минимум, Сорен планировал отвести его на эту процедуру. Он устало потер переносицу. — Ну конечно. Наш добрый братец Сорен не мог просто дать ему таблеточек и отправить к психотерапевту. Нет, нужно обязательно пройти через свинцовую интоксикацию, безвозвратно утратить связь с мужем... Он развернулся и пошел вглубь дома, бросив через плечо: — Окей, заноси. Только на диван в гостиной, а не в спальню. Там малой разлил гуашь на ковёр, а я все ещё не отмыл. И сними с него обувь, умоляю, ты же не американец. Алекс цокнул языком, но послушно занес Рэйвена в гостиную и уложил на широкий кожаный диван. Рэйвен тут же свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и что-то забормотал. Его веки дрожали, зрачки под ними бегали, как при лихорадочном сне. Каспиан поставил бокал на каминную полку, присел рядом на корточки и всмотрелся в лицо младшего омеги. Рэйвен был бледен до синевы, на висках выступила испарина, а губы пересохли и потрескались. Он выглядел так, словно его пропустили через центрифугу. Внезапно Рэйвен открыл глаза. Его взгляд, мутный и расфокусированный, уперся в лицо Каспиана. На несколько секунд в комнате повисла тишина, а потом по щеке Рэйвена скатилась слеза. — Мам, — прошептал он. — Я ведь не сумасшедший. Каспиан моргнул. Потом еще раз. Он оглянулся на Алекса, который застыл в дверях с потерянным видом и тут же ретировался в коридор, снимая с себя всякую ответственность, и снова повернулся к брату. — Рэйвен, — сказал он медленно, как слабоумному, — У меня тринадцать детей и ни одного из них я не называл в честь сомнительного культурного явления конца 80-ых. И я точно слишком молод. Во сколько, по-твоему, я тебя родил, в шесть лет? Рэйвен не слушал. Он вцепился дрожащими пальцами в рукав свитера Каспиана и прижался к нему щекой, как ребенок к любимой игрушке. — Ты пахнешь лимонным пирогом, — пробормотал он. — Как тогда... на кухне. Ты всегда пахнешь пирогом, когда я болею. Каспиан закатил глаза к потолку, но руку не отнял. — Потому что это мой феромон. Бинго, — прошипел он едва внятно. Обсуждать запахи было неловко и неприлично. Это равно тому, как если бы Рэйвен обратил бы внимание на его гениталии. — А ты просто бредишь. Ладно, валяйся. Только не слюнявь простынь. Он поднялся и, достав телефон, набрал номер. После нескольких гудков Рэйвен услышал разговор. Но он услышал его так, будто Каспиан отдалился не на пару десятков сантиметров, а на сотню метров, перед этим надев на голову Рэйвена ведро. — Мам? Приветики... Извини за поздний звонок, но у меня тут твой бывший пациент. Рэйвен. Да, всё ещё Хоукинс. Нет, не пьяный. Хуже, «Клеймо»... Сорен постарался, а я понятия не имею, что делать с ним. Приедешь? Скорее жив, чем мёртв, ага. Ага, ждём, спасибо. Через двадцать минут дверь снова открылась, и в гостиную вошел Эдж Бладвуд. В свои пятьдесят один он выглядел так, словно время было к нему благосклонно. Подтянутый, со свежеокрашенными каштановыми волосами, но действительно уставшим взглядом. Он скинул пальто, оставшись в простой, но дорогой водолазке и брюках, и сразу направился к дивану. Присел рядом с Рэйвеном, который теперь уже полностью отключился, лишь изредка вздрагивая во сне. — Ну-ка, ну-ка, — пробормотал Эдж, осторожно отодвигая повязку на его шее. Он ахнул, но не от шока, который от него вообще-то ожидался. — Ого. Вот это я понимаю – ювелирная работа. Селена, моя крошка... Ну что за красота! Надо было ей в пластические хирурги идти... мадам Пемброук и не превратилась бы в это силиконовое месиво, если бы работала моя девочка. Он достал из сумки фонендоскоп, послушал сердце Рэйвена, проверил пульс, оттянул веко. Потом хмыкнул и, порывшись в сумке, извлек ампулу и шприц. — Противосудорожное, — пояснил он Каспиану, который стоял рядом, скрестив руки на груди. — Жить будет. Это организм, как адекватный организм, сопротивляется гениальному свинцу в составе «Клейма». Вдвоем они уложили Рэйвена поудобнее, и Эдж сделал укол в бедро. Рэйвен даже не дернулся. — Ну, конечно, ваш добрый братик Сорен, — заворчал Эдж, убирая шприц. — Решил, что лучше уж медленная смерть от свинца, чем быстрая от расставания. Кошмар какой... А главное – никакой романтики! Каспиан фыркнул. — Какая это романтика? Побочный эффект прогресса. Плодимся как кролики, это круто, но метки, которые обещают единство, на деле лишь отсчитывают секунды до конца, не позволяя большинству переступить даже порог зрелости. Эдж только отмахнулся и, достав из сумки бутылочку с водой, начал аккуратно, по глотку, вливать Рэйвену в рот. Тот рефлекторно глотал, не просыпаясь. — Вот так, маленький, — приговаривал Эдж. — Ты не помечен, Каспиан. Не тебе и не мне пазмышлять о плюсах и минусах биологических уз. Пей, пей. Организму нужен ресурс, чтобы очиститься. Он бросил взгляд на Каспиана, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то теплое, почти ностальгическое. Его голос стал мягче. — Ты очень на него похож, знаешь? — На кого? — Да на обоих. — Обычно дети похожи на родителей, это правда. Удивительное открытие науки, мам. — Калеб, не разговаривай со мной. Каспиан закатил глаза.

***

Через полчаса дом наконец затих. Тишина тёплая, нарушаемая только мерным сопением Рэйвена на диване и далеким гудением посудомоечной и стиральной машин. Алекс уже был на кухне – без пиджака, в расстегнутой на две пуговицы рубашке, он стоял у столешницы и наливал в чайник воду. Его светлые волосы чуть растрепались, а на лице застыла усталая сосредоточенность, которую Каспиан обожал и которая обычно появлялась у Алекса после долгого рабочего дня. — Ну что, культурная программа отменяется? — спросил Алекс, не оборачиваясь. Каспиан подошел сзади и прижался лбом к его спине, обхватив руками за талию. — Даже не надейся, — пробормотал он в ткань рубашки. — У меня был адский день. Тринадцать детей, Алекс. Тринадцать. И каждый из них сегодня решил, что он – единственный ребенок в семье. А теперь еще и Рэйвен. Мне нужно расслабиться, тем более, ты обещал. Алекс мягко развернулся в его объятиях, и Каспиан тут же поднял голову, встречая его взгляд. В тусклом свете кухонной лампы глаза Алекса казались почти черными, и в них горел огонек, который Каспиан помнил с их первых, украденных ночей в родительском особняке Хоукинсов. — Я ничего не обещал, — сказал Алекс низким, чуть хрипловатым голосом. — Ты сам себе напридумывал. — Ой, да ладно... — Каспиан привстал на цыпочки и коснулся губами его подбородка. — Ты смотрел на меня так, будто хотел съесть. Еще когда Рэйвена на диван укладывал. — Это был взгляд сочувствия. Ты выглядел как побитая жизнью ворона. — Ворона? — Каспиан возмущенно отстранился, но Алекс уже притянул его обратно, одной рукой обхватив за талию, а второй запутавшись в волосах на затылке. — Которая птица. Красивая ворона, — прошептал он, наклоняясь к его губам. — Самая красивая. Поцелуй вышел медленным. Каспиан почувствовал, как напряжение дня начинает уходить из плеч, растворяясь в тепле мужских рук и знакомом вкусе. Алекс целовал его нежно, но настойчиво. Словно боялся, что Каспиан сейчас снова начнет ворчать и выскользнет из рук. — Стол, — выдохнул Каспиан между поцелуями. — М? — Стол... Алекс, не разрывая объятий, сделал два шага вперед, вынуждая Каспиана упереться бедрами в край кухонного стола. Пользуясь моментом, он легонько толкнул его в грудь, заставляя присесть на столешницу. Каспиан послушно устроился на ней, раздвинув колени. Он обвил голени вокруг талии альфы. — Вот так, — прошептал он, зарываясь пальцами в светлые волосы мужа. — Теперь ты мой пленник. — Ужас, — Алекс улыбнулся, но его руки уже скользнули под свитер Каспиана, лаская теплую кожу спины. — И что же ты со мной сделаешь? Каспиан, вместо ответа, снова поцеловал его – на этот раз глубже, жаднее, прикусывая нижнюю губу. Алекс застонал, притягивая его ближе, и Каспиан почувствовал, как твердеет его собственный член, прижатый к бедру Алекса. Он начал медленно, почти лениво двигать бедрами, потираясь о него, но Алекс чуть отстранился, его дыхание было теплым и неровным, но взгляд вдруг стал серьезным. Взгляд, который не предвещал ничего хорошего для его задницы. — Знаешь, — начал Алекс, его большой палец медленно провел по нижней губе Каспиана, прижимая ее вниз, — я тут подумал. Ты сегодня был груб с моей мамой. Каспиан моргнул, его бедра, уже начавшие двигаться в соблазнительном ритме, замерли. — Чего? Я не был груб. Он сказал, что я похож на родителей, я сказал, что это логично. Где грубость? — В тоне, — Алекс легонько сжал его подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты фыркал, закатывал глаза и вел себя как капризный подросток, которому сделали замечание. А моя мама, между прочим, приютил тебя, когда тебе было четырнадцать. Беременного, напуганного, сбежавшего из дома. Он принял тебя как родного, хотя мог просто выставить за дверь. Каспиан нахмурился, отводя взгляд. Алекс был прав, и от этого становилось только досаднее. — То, что у тебя сложные отношения с родителями, не дает тебе права срываться на моих, — продолжил Алекс, его голос оставался мягким, но в нем уже звенела сталь. — Моя мама заслуживает уважения. И ты будешь его уважать. Понял? Каспиан сглотнул и кивнул. Это был не гнев, а... воспитание. Алекс применял эту привилегию альф крайне редко, но всегда – по делу. Раньше в законе от альф требовалось воспитывать омег, но даже сейчас, даже после того как эту законную обязанность убрали, большинство всё же изредка находит это полезным. Не Алекс, нет. Алекс просто хочет поиграть, когда вспоминает об этом. — Хорошо, — Алекс легко поцеловал его в лоб, а затем, не дав опомниться, резко развернул Каспиана спиной к себе. Тот ахнул, упираясь ладонями в холодную столешницу. — Тогда по... существу... Руки Алекса скользнули под свитер, задирая его до лопаток. Каспиан почувствовал, как прохладный воздух кухни касается разгоряченной кожи спины, и поежился. Алекс провел ладонями по его бокам, спускаясь к бедрам, и одним движением стянул с него домашние штаны вместе с бельем. — Ты вообще в курсе, что у нас гости? — прошептал Каспиан, но его голос предательски дрогнул, когда пальцы Алекса коснулись внутренней стороны его бедра. — Т-твоя мама и... — Гости спят, — парировал Алекс, и Каспиан услышал, как расстегивается его ремень. Звук пряжки, звякнувшей о ткань, отозвался где-то внизу живота тугой, горячей волной. — А ты будешь вести себя тихо. Каспиан хотел возразить, но в этот момент Алекс прижался к нему сзади, и все слова вылетели из головы. Он почувствовал жар его тела, твердость эрекции, упирающейся в ягодицы, и его собственный член, зажатый между животом и краем стола, отозвался ноющей пульсацией. Алекс не стал тратить время на долгие прелюдии. Его пальцы, смазанные чем-то прохладным, скользнули между ягодиц, находя вход. Видимо, оливковое масло со столешницы. Каспиан мысленно поставил галочку протереть тут всё потом. Один палец, второй – он закусил губу, стараясь внезапно не застонать слишком громко, когда Алекс растягивал его быстрыми, уверенным движениями. — Вот так, — выдохнул Алекс ему в затылок. — Мне как-то раз здорово влетело от твоего отца, когда он узнал, что я этого не делаю... Он вошел одним плавным, глубоким толчком, и Каспиан все-таки не сдержал тихого, сдавленного всхлипа. Ощущение наполненности было острым, почти болезненным. Но именно таким он его и любил. Алекс дал ему секунду привыкнуть, а затем начал двигаться. Медленно, глубоко, с силой, которая могла свести с ума даже просто наблюдающего за этим актом. Каждый толчок заставлял его приподниматься на носках, вцепляться пальцами в край столешницы и кусать губы, чтобы не закричать. — Тише, — шептал Алекс, его рука легла Каспиану на затылок, мягко, но настойчиво прижимая его голову вниз, к прохладной поверхности. Каспиан мог только часто и рвано дышать, чувствуя, как внутри него нарастает знакомая спираль, готовая вот-вот сорваться в ослепительную вспышку. Алекс ускорился, его движения стали резче, глубже, и Каспиан уже был на грани, когда... — Господи помилуй. Голос Эджа прозвучал как гром среди ясного неба. Каспиан замер. Алекс замер внутри него. Время, казалось, остановилось. На пороге кухни стоял Эдж Бладвуд – босиком, переодетый в домашние брюки, и с выражением лица человека, который вышел попить водички, а попал на съемки порнофильма. Время остановилось. Каспиан, распластанный по столу с приспущенными штанами и членом Алекса глубоко внутри, встретился взглядом с Эджем, который стоял в дверях с кружкой в одной руке и пакетиком ромашкового чая в другой. Алекс замер, его хватка на бедрах Каспиана стала железной. — Мам, — выдавил Каспиан, чувствуя, как его лицо заливает краска. — Это не то, что ты думаешь... — А что я должен думать? — Эдж, казалось, сам был в легком шоке, но быстро взял себя в руки. — Что вы тут репетируете сцену из французского артхауса? Алекс, сохраняя остатки достоинства, медленно и очень осторожно вышел из Каспиана. Звук был влажным и неприличным. Очень громким и полностью выдающим их. Каспиан готов был провалиться сквозь землю. Он поспешно натянул штаны, не глядя на мужа. — Мы просто... — начал Алекс, поправляя свою одежду с каменным лицом. — Это был воспитательный момент. — Воспитательный? — Эдж приподнял бровь. — Если папа воспитывал тебя так, то мне явно есть, о чём с ним поговорить. Каспиан, воспользовавшись моментом, попытался прошмыгнуть к выходу, но Эдж, с неожиданной для его возраста прытью, схватил с раковины влажную тряпку и замахнулся. — Я тут, значит, спасаю твоего брата от свинцовой интоксикации, а ты на моей кухне открываешь филиал «Black Daffodil»?! — Это Алекс! — взвизгнул Каспиан, уворачиваясь от тряпки и прячась за мужа. — Это он меня соблазнил! Я был невинной жертвой! — Невинной жертвой с мокрыми штанами, — парировал Эдж, делая еще один выпад. Тряпка просвистела в воздухе, но Каспиан ловко пригнулся. Алекс поднял руки вверх, капитулируя. — Ладно, ладно, — сказал он, и на его губах наконец появилась улыбка. — Моя вина. Это я не смог устоять перед его... кофтой. Эдж фыркнул, опуская тряпку. — Ну-ну. Чтобы я этого больше не видел, понятно? У меня и так давление скачет от ваших выходок. В душ бы хоть сходили, горе-любовники. Он развернулся и пошел к чайнику, всем своим видом показывая, что инцидент исчерпан. Каспиан, все еще красный, но уже улыбаясь, высунулся из-за спины Алекса и показал Эджу в спину средний палец. Алекс только покачал головой, притягивая мужа к себе и целуя в макушку. — В следующий раз, — прошептал он, — будем умнее и запрем дверь. — И отключим дверной звонок, — добавил Каспиан, прижимаясь к нему. — И телефон. И, возможно, уедем в другую страну. Эдж, заваривающий чай, только хмыкнул. Он слишком хорошо знал эту семью, чтобы удивляться. И, честно говоря, после всего, что он повидал за свою практику, застукать своего сына и крестника-невестку в пикантной ситуации было не самым шокирующим событием за день. Не говоря уже о всей его жизни. Перед смертью это будет последним, о чём Эдж вспомнит, если вспомнит вообще.