Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, 22 декабря 2038 года, 07:00 GMT

На заставке экстренных новостей BBC ещё играла знакомая тревожная мелодия и догорала багровая плашка «Breaking News», когда в эфире появилось бледное, как всегда напряженное лицо ведущего. — Эмм... здравствуйте, вы смотрите BBC News. Мы начинаем этот час с беспрецедентного заявления, связанного с ультимативной парой века. — чеканя каждое слово, произнес он в камеру. — Данные, обнародованные Скотленд-Ярдом уже назвали главным потрясением года. Официально подтверждено, что прах, захороненный в 2026 году на Бромптонском кладбище в Лондоне, не принадлежит Итану Хоукинсу. Студия мгновенно исчезла, а экран захлестнул хаотичный видеоряд двенадцатилетней давности, снятый с дрона. Адское столпотворение у ворот кладбища, живая стена из военных и секьюрити в черной форме, удерживающая рыдающую толпу фанатов. Камера сквозь стекло крупным планом выхватила лакированные урны. — Получены неопровержимые доказательства подмены. Санкционированная судом эксгумация и повторный ДНК-скрининг выявили абсолютное генетическое несоответствие. — продолжал за кадром ровный, но напряженный голос журналиста. — В могиле все эти годы покоился прах неопознанного мужчины. С этого часа Итан Дарсель Хоукинс (1990-2026) хоть официально и признан погибшим, однако его тело объявлено в международный розыск по факту похищения и сокрытия останков. Картинка на экране плавно сменилась кадрами из гипнотического видеоклипа группы Dreamcatcher. Хрупкая, затянутая в темную кожу фигура Итана бесшумно скользнула в полумраке чьей-то подростковой спальни. Завораживающий взгляд, которым он встретился с едва проснувшимся подростком-альфой. Поцелуй – и изо рта юноши исходит светящаяся струйка дыма; он бледнеет и слабеет, пока суккуб на экране расцветает. — Для миллионов людей это – воистину леденящие душу новости. Внезапная смерть музыканта прямо в туре по США была сродни тому, как если бы у них «забрали небо». — комментировал диктор, цитируя обсуждения из интернета. Лиричная композиция Dreamcatcher и съемка с телефона, где глубоко беременный Итан с умилительной непосредственностью таскает с фуршета канапе с копченым лососем, будто не замечая камер. И снова концертная нарезка. Становилось очевидно, что предыдущий короткий, но такой трогательный эпизод был лишь жестокой уловкой, посмертным фансервисом для тех, кто продолжал оплакивать группу и Итана в частности. — Культовый музыкант, законодатель мод и первый мужчина-омега, достигший планетарной популярности, Итан Хоукинс совершил настоящую культурную революцию. Ещё двадцать лет назад группу Dreamcatcher проклинали консерваторы за разврат и отсутствие морали, но на сегодняшний день она вне всяких сомнений носит статус элитарного искусства. Прямо посреди фразы видео сменилось архивным снимком. Далеко не профессиональным, как бэкстейдж съемки. На фоне растрескавшейся каменной стены Итан в тяжелом серебряном чокере-пентаграмме полулежал, опираясь спиной на грудь мужа. — Его союз с Калебом Хоукинсом, легендарным отцом биотехнологий и главой корпорации Gnosys Industries, безоговорочно считали главной power couple начала века. Следующее фото было с того же бэкстейджа, но ракурс другой. И теперь на коленях у Итана, обхваченный его тонкими татуированными пальцами, сидел маленький Сорен. Крошечный он был одет в вельветовый пиджачок и забавно вытянул губы, изображая воздушный поцелуй без помощи рук. Итан в ответ зеркально повторял его мимику, будто целуя воздух между ними. Кадр медленно наплывал на лицо маленького мальчика на фото. — Третьего марта две тысячи двадцать шестого года, прямо во время публичной презентации первых исследований детей со вторичным полом «энигма», Калеб Хоукинс скончался от фатального разрыва связи по метке. В этот момент на экране поверх студии возникает архивная запись новостей двенадцатилетней давности. Репортаж с места событий можно было спутать с дрожащей любительской съемкой. — Это выглядело... просто жутко... — задыхаясь от пережитого шока, говорит очевидец в подставленный репортерский микрофон. — Они погасили свет в зале, но ведь там тысячи людей сидели у экранов в прямом эфире! Не могу я сказать, что случилось! Откуда мне знать? Там сначала кровь полилась литрами, точно... он пытался дозвониться кому-то... а потом просто как живой труп оставшиеся минуты... Боже... Кадр резко обрывается, возвращая зрителя в стерильную студию BBC. — К сожалению, никаких официальных записей той трансляции сохранить не удалось. — ведущий продолжает так же холодно. — Эфир был стёрт организацией во избежание осквернения памяти в ту же секунду, когда смерть подтвердилась. Картинка на экране начала быстро меняться – последовала классическая телевизионная нарезка мнений с улиц. Пожилой лондонец на фоне Бромптонского кладбища, поправляет кепку: — Да бросьте, все же помнят, как это было. Похоронили их тишком, за закрытыми дверями. Хех... хотя в интервью незадолго до этого оба говорили, что хотели бы похороны пышными. В разных интервью. Но настоящий дурдом начался, когда вскрыли завещание. — он заговорщицки хлопнул в ладоши перед собой. — Бизнес такого уровня... единственную такую биотехнологическую машину! – и вдруг отдают пятнадцатилетнему пацану. У всех просто челюсти отвисли, я лично... ну, я ставил на Сидни Монро. Потом черная женщина в деловом костюме, которая подписана как эксперт-аналитик, дает интервью на ходу в Сити: — Конечно, на это кресло зубы точили десятки матерых топ-менеджеров... крупные акционеры... Да проще сказать, кто был безразличен! — она хихикнула. — Не было таких... и начались ультиматумы, бесконечные суды, сознательный саботаж внутри компании... Им было плевать, что они толкают корпорацию в финансовую пропасть, понимаете? Им нужно было избавиться от подростка любой ценой. Молодой репортер в дождевике, с микрофоном у зеркального офиса Gnosys с поставленной речью обращается к зрителю: — На удивление, Сорен Хоукинс выстоял и буквально зубами удержал компанию на плаву. Сейчас он, понятное дело, залег на дно и не дает никаких комментариев, но именно он дал добро на размещение информации в средствах массовой информации. В финале репортажа семейный снимок растворился, уступая место строгому официальному бланку Интерпола. Зазвенела по-отвратительному жуткая сирена и на экран вывели фото Итана в анфас. Всё очень официально, его никто с таким расслабленным взглядом, аккуратно убранными волосами и едва заметной ухмылкой не видел. Справа от фотографии ползли сухие строчки примет: физические данные, ольфакторный профиль феромонов, перечисление татуировок и модификаций. А в самом низу экрана ровным белым светом зажглась тяжелая плашка:

ОРДЕР НА РОЗЫСК И ИДЕНТИФИКАЦИЮ ОСТАНКОВ. СКОТЛЕНД-ЯРД ПРОСИТ ВСЕХ, КТО ОБЛАДАЕТ ИНФОРМАЦИЕЙ...

***

Парадную дверь в особняк отворил дворецкий – какой-то новый, совсем мальчишка. Видимо, прежний уволился или умер; в любом случае, тот, старый, добросовестно отработал здесь добрых лет сорок. Новый слуга вытянулся во весь рост, узнав гостью, но едва успел разомкнуть губы для приветствия, как мимо него пронеслась волна кошачьей мяты, смешанная с мягким, леденцово-кислым ароматом омеги. — Привет, как дела? Где бабушка? — Делора на ходу стянула перчатки, сверкнув обручальным кольцом, и сама же ответила. — В гостиной, конечно. Где же ещё ей быть в такую рань... Шерстяное пальто цвета каберне из прошлогодней рекламной кампании – единственное, что выдавало в ней модель. Вместо глянцевой укладки – наспех собранный пучок и пара выбившихся бордовых прядей. После ночного рейса удалось поспать от силы часа три; только выпитый в такси двойной эспрессо и предвкушение рождественского хаоса держали её на ногах. Следом за ней в холл потянулись остальные. Делора уверенно вела всех за собой, как утка утят. Сразу за ней – Айвори, её омега и мать двоих их детей. На фоне уставшей Делоры она казалась персонажем старой сказки. Всё дело в волосах. Это тяжёлое, невозможное золото, сейчас убранное в толстую косу. Распусти она её – пряди укрыли бы до пят. — Простите нас, сэр... — Айвори произнесла одними губами, поймав ошеломлённый взгляд молодого слуги. Потом также мягко улыбнулась и положила руку на плечо Делоре, продолжая послушно следовать за ней. Блайз переступила порог и на секунду замерла. Она не была здесь с семи лет, а ей уже девятнадцать. Своды холла показались выше, чем в детстве – хотя, скорее всего, дело было в её собственном росте под метр восемьдесят. Слуховой аппарат, почти незаметный под седой прядью, уловил гулкое эхо шагов. Она повела плечами, привычно поправила бархатный рукав и быстро показала Делоре: «Здесь. Изменения. Ничего». — Да, кроме запаха. — отозвалась Делора вслух, скрестив руки на груди. — Сорен тут всё пометил. Бессовестный. — Так даже лучше. — хмыкнул сзади Мэтью, замыкавший их импровизированный строй. Он стянул красные линзы ещё в самолёте и теперь щурился, привыкая к свету после комфортного сна в машине. Каштановые волосы рассыпались по плечам. Он выглядел помятым, но довольным, а отсутствие укладки не помешало ему пофлиртовать со бортпроводником, выпросить лишний десерт и проспать весь Атлантический океан. Из гостиной уже доносился голос Мэри – чуть дребезжащий, но всё ещё полный светской энергии, которую не могли погасить ни возраст, ни семейные драмы: — Делора! Твой акцент я способна расслышать даже сквозь две стены! — Нет у меня никакого акцента! — звонко бросила Делора, шагая на звук. — У тебя ужасный акцент, дорогая. — Мэри поднялась из кресла, опираясь на трость с серебряным набалдашником. — C'est comme avoir une pomme de terre dans la bouche. En pire. — Ça s'appelle l'anglais californien, grand-mère... — весело хихикнула Делора. — Это называется «я слишком долго жила среди американцев». — Мэри притянула внучку к себе, расцеловала в обе щеки и тут же переключилась на вошедшую следом Айвори. — Айвори, дорогая! Сколько же мы не виделись! Ты стала ещё краше. Как твоя бабушка? Айвори, всегда робевшая перед лавиной искренней похвалы, моментально порозовела и смущённо пробормотала, что миссис Хоукинс выглядит куда величественнее, а с её собственной бабушкой всё в порядке. Блайз и Мэтью вошли одновременно, едва не застряв в дверном проёме. Столкнувшись плечами, Мэтью тут же отступил и галантно пропустил сестру вперёд, изобразив утрированный театральный поклон. Блайз, даже не удостоив его взглядом, быстро вскинула руку: «Идиот». — Блайз! А я тебя даже не узнала! Это ты такая высокая или это я... — Мэри почти закричала и всплеснула руками. Она чуть притормозила, обдумывая, как будет лучше закончить фразу. — ...так скажем, с возрастом утрамбовалась. Блайз шагнула ближе к ней, по-детски робея. Мэри бережно взяла её за ладони и внимательно всмотрелась в лицо. Яркая гетерохромия глаз, запрятанные под пучок седые пряди и странный, словно кошачий разрез глаз. — Ты... вау! Ты похожа на эльфийское изваяние. — Мэри зачем-то продолжала кричать, но теперь уже почти ей в ухо. Просто ей Блайз помнилась болезненным и замкнутым ребёнком. Диагноз и старые медицинские книги, которые она непонятно где отрыла, заставили её вообразить, что Блайз – нечто вроде мутанта или умственно отсталого овоща. Блайз поморщила переносицу и растерянно моргнула. Быстро глянув на Делору, она ткнула пальцем себе в грудь – «я», резко выбросила ладонь от губ вперед – «ответить», и растерянно развела руки ладонями вверх – «как». — Скажи «спасибо». — так же вслух перевела Делора. — Бабуль, Блайз передает, что ей очень приятно. Не нужно так кричать, ради бога, она ведь слышит. Блайз едва заметно нахмурилась, но кивнула. Мэтью же, совершенно не заботясь о правилах приличия, бесшумно скользнул вперед и скрылся в объятиях пожилой женщины. Уткнувшись лицом в её скромную шерстяную шаль, он сделал глубокий вдох, успокаиваясь и растворяясь в знакомом с детства домашнем запахе. Мэри погладила его по голове рассеянно. Он как кот, который пришёл и улёгся прямо на колени, хотя хозяйка занята другими вещами. — А где Аманда? — спросила она. — У неё рейс через два часа, — отозвалась Делора, стягивая пальто и не глядя протягивая его Айвори, чтобы она его куда-нибудь повесила. — будет к ужину, если её опять не задержит таможня. Помнишь, как она пыталась провезти в Америку кровяную колбасу? — Да? Разве это запрещено? — Мэри удивлённо вскинула брови. — Le produit le plus saisi... Из-за содержания бычьей или свиной крови таможня там считает её опасной по санитарным нормам... — Делора пренебрежительно махнула рукой на запад. Мэри на мгновение задумалась, затем медленно кивнула. — Вот как... Вероятно, мне стоит отправиться в свою спальню, если Аманда будет к ужину, мне понадобятся силы. — она легонько похлопала Мэтью по бедру. — Кайя и Вивьен спят в своей комнате, не шумите в крыле... Мэтью проигнорировал жест и лишь глубже зарылся носом в шаль и что-то протестующе промычал. — Мэтти. — сказала Делора тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Бабушка хочет встать. — Она взрослая женщина, — приглушённо отозвался он. — и может сама решить, когда захочет встать. Я же её не держу. — Ты лежишь на ней. — Я её грею. — У неё есть плед! — Плед не такой милый. Делора возмущённо нахмурилась, собираясь выстроить красивую тираду, но не успела. Позади раздались тяжелые шаги и низкий голос: — У вас тут что? — Сорен скрестил руки на груди. — Сеанс коллективной регрессии? Мэтью, слезь с антиквариата. Он без церемоний подхватил Мэтью под мышки. Тот взвизгнул и истерично застучал кулаками по его предплечьям, требуя свободы, но Сорен поднял его как куклу и перехватил поудобнее, прижав к груди. Мэтью так и остался болтаться у него на руках, свесив ноги в нелепых киберпанковских ботинках почти до колен альфы. Никто не знал почему Мэри терпела пренебрежительное отношение Сорена к ней, но она любила его больше всех, а потому, услышав прозвище «антиквариат», лишь отвела глаза. Делора упёрла руки в бока и грозно посмотрела на Сорена. — Поставь его. — Поздно! — Мэтью хихикнул и послушно обвил руками шею Сорена. Он положил голову ему на плечо, что показалось Делоре каким-то нездоровым. — Меня украли и заявление в полицию я писать не буду. — Вот и славно. — Сорен чуть качнул его, устраивая поудобнее на своём бедре. — Потому что полиция сейчас занята куда более важными вещами, чем твоё похищение. Фраза, отдалённо напоминающая шутку, прозвучала донельзя цинично. У Делоры на секунду замерло сердце, и она отвернулась. Она заставила себя посчитать до десяти, чтобы не сорваться. — Ты видишь здесь что-то смешное, Сорен? — Здесь? Нет, конечно. На четвертом этаже? О да... В кальянной настоящее веселье. — альфа мотнул головой вверх. — Рэйвен с Каспианом заливают горе уже восьмой час. В говно. Могла бы предупредить, что самолет сел, тогда я успел бы выгнать их оттуда. — Они пьют? — переспросила Делора, медленно поворачиваясь обратно. — И рыдают. — О чём?.. Мэри многозначительно прокашлялась, привлекая к себе внимание, и мягко тронула ручку двери. — Могу я попросить, если Аманда будет к ужину, то разбудите меня. Если нет – не будите. — Да, конечно! Спокойной ночи! — донеслось хором. Когда дверь за ней закрылась, Делора повернулась к Сорену. Мэтью всё ещё висел на нём с до нелепого довольным видом. — Ты мог бы говорить менее грубо при бабушке. — она прошипела. — Я информативен. — Сорен приподнял ношу повыше. — Рэйвен пьёт, а Каспиан подливает. Что празднуют? Понятия не имею. Решил, что ты должна знать, а иначе посчитаешь, что у нас здесь притон. А я и оправдаться не успею. — Я должна знать. — Делора кивнула, не понимая почему это допущено, и что вообще происходит. Собравшись с мыслями, она иронично ухмыльнулась. — Спасибо, а теперь поставь моего брата на пол. Это неприлично. А во-вторых, меня смущает подобный физический контакт между такими как вы. — Какими? Он не хочет на пол. — Я не хочу на пол. — подтвердил Мэтью. Блайз, наблюдавшая за этой сценой, стремительно вскинула руку почти перед лицом Делоры и показала один-единственный жест. Однако, прекрасно знавшая бурную ночную жизнь брата Делора моментально надумала себе за этим движением целую криминальную драму: «Забей. Я еле как смогла снять эту нимфетку Мэтью с какого-то старика прошлой ночью. Мне пришлось созвониться с семнадцатью его знакомыми, лишь бы найти его местоположение. А там полный разврат и воняло яйцами. Прикинь, этот старый бета, этот пожилой извращенец поверил мне, что раз Мэтью – моя двойняшка, то он точно заразный». Делора страдальчески вздохнула. — Ладно. Пусть висит. Но если он уснёт у тебя на руках, ты сам понесёшь его в постель. — Я понесу. — согласился Сорен. — Айвори, ты устала? Выглядишь так, будто тебе нужен чай. — Я в порядке. — тихо ответила Айвори. Она была слишком сонной, чтобы вступать в какой-то конфликт, который начался по вообще неопознанному поводу. — Но чай – это хорошая идея. А попозже можем и... к мальчикам присоединиться? — Я сделаю, солнышко. — Делора смягчилась от вида полузакрытых век Айвори. Тут же она развернулась в сторону чайной комнаты, продолжая говорить на ходу. — Мистер Хоукинс, с вас я жду отчёт по всему, что здесь ещё случилось, пока нас не было. И не говори «ничего», как минимум я видела репортаж. Нормальный такой рождественский сюрприз. Сорен медленно кивнул. Мэтью на его руках наконец затих, тоже стремительно засыпая. — Без проблем. Мне тоже заварите чай, будьте добры, госпожа Хоукинс.

***

Сквозь панорамные внутренние окна тускло поблёскивал идеальный лед абсолютно пустого катка, добавляя мистического ощущения изоляции от остального мира. Здесь, среди раскиданных прямо на полу кожаных подушек и полупустых бутылок дорогого виски, яростно воевали два омежьих аромата. Приторно-сладкое, липкое яблоко в карамели и тёплый, чуть подгоревший лимонный пирог. Рэйвен был в сопли. Он сидел, поджав под себя колени, на огромном диване, отчаянно вцепившись тонкими пальцами в бархатную подушку. На задней части его шеи, прямо поверх позвонков, белел широкий медицинский пластырь. Из-под него уродливо проступала свежая кровь. Из портативной колонки на всю мансарду разливался издевательски-ироничный мотив Лили Аллен. Рэйвен, всхлипывая, пытался подпевать, завывая прямо в прокуренный потолок: — At first, when I see you cry... — выдал он такую фальшивую ноту, что где-то внизу сдохли фиалки. — Заткнись, Рэйвен, ради всего святого, заткнись! — Каспиан поморщился, перебивая его посередине строчки, и потёр зажмурившиеся глаза. — У тебя слуха нет абсолютно. Ноль. На, жуй. Он с раздражённым вздохом отрезал кусок зрелого чеддера и без церемоний запихнул его прямо в приоткрытый рот Рэйвена. Тот послушно захлопнул челюсть, забавно надул щёки и принялся обречённо жевать, продолжая ронять крупные слёзы прямо на воротник своего растянутого свитера. — Шея горит... И этот кошмар вокруг. Мне так страшно. Что теперь будет? Что, если... — жалобно пролепетал он, шмыгая носом. — Что, если это из-за меня? Какие-то... последствия кесарево и он просто... он ведь был в туре, может... — Замолчи. — резко, но беззлобно перебил его Каспиан, наливая в стакан ещё виски. — Не начинай. Тема закрыта, пей. Лучше уж про историка... Табу было абсолютным. Каспиан лишь крепче прижал к себе дрожащего младшего брата, зарываясь пальцами в его взъерошенные волосы, спасая от леденящих мыслей. Тогда дубовая дверь лаунж-зоны тихо скрипнула, и в клубы дыма бесшумно скользнула Делора. Пока что одна, она остановилась на пороге, слегка поморщившись от концентрации виски и кальяна, и плавным движением руки разогнала пелену перед лицом. Они с Каспианом не общались очень давно – водоворот взрослой жизни, её модельные контракты, его огромная семья, а также диаметрально противоположные мировоззрения развели их по разным полюсам. Но сейчас, глядя на младшего брата сквозь приглушенный свет мансарды, напряжение в её плечах впервые за этот сумасшедший день немного спало. Каспиан, хоть и был ужасно пьяный, выглядел неожиданно взрослым. Она медленно подошла сзади и запустила пальцы в его волосы. Чуть потянула назад, чтобы встретиться с ним взглядом. — Каспиан Бьорн Хоукинс. А где твой фамильяр? Каспиан изумленно округлил глаза и растерянно тряхнул головой, словно пытаясь прогнать наваждение. Лицо его вдруг озарилось искренней, сияющей улыбкой. — Чего? Ты здесь откуда нарисовалась? Что за фамильяр? Алекс дома, вспоминает... — он икнул и потянул ладони вверх к бордовым волосам над собой. — ...как быть отцом. А твои дети где? — Дома, с нянями и воспитательницами. Я не про Алекса. Офелия где? — Делора провела пальцами по его бровям, заставляя его расслабить лицо. — Понятия не имею. В Йорке? Я не общаюсь с ней особо. — Поссорились? Делора понимала, что брат и сестра изначально несхожи, разнополые ведь, но спаяны общей предвечной темнотой. Блайз и Мэтью тоже разнополые, но под её опекой они хорошо держат контакт. Все казалось таким странным. Первые полтора десятка лет они существуют как замкнутая экосистема, защищенная от внешнего шума. Прорастают друг в друга, создавая уникальный микромир, где один шаг на двоих кажется единственно возможным способом ходить. Тем необратимее момент, когда этот монолит дает трещину и жизнь бьет по ним с разных флангов, ломая каждого своим, особым способом, и внезапно оказывается, что больше нет у них никакого общего убежища. И тогда Каспиан и Офелия поступают по-своему красиво: не объявляют войну и не выясняют отношений, а потому их раскол остался таким незаметным для всех. Он просто слился вместе с переездом Делоры в Лос-Анджелес, ведь они вторые по старшинству, а старшим детям свойственно искать своё гнездо где-то в другом месте. Где-то, где нет родителей и старой жизни. Не потому что кто-то виноват или прошлое хочется забыть. Нет, это нормальный этап взросления. Они просто расходятся по разным орбитам, унося с собой фантомную боль ампутированной половины. Можно годами не пересекаться, строить собственные сложные вселенные и искренне считать друг друга чужаками, но до конца дней нести на периферии сознания глухое знание – где-то там дышит тот, кто одновременно с тобой делил утробу. Каспиан залпом выпил стакан виски и поставил пустое стекло на столик перед собой. Делора следила внимательно за ним, но ни одной гримасы. Она удивлённо замерла. Сама же, своими руками, ещё, казалось, пару недель назад двигала его пальцем по магнитной доске, собирая «м-а-м-а». А теперь этот же человек берет сорок градусов как лимонад. — Нет? Не знаю... — хрипло ответил омега после долгой паузы.

***

Сорен вернулся в гостиную, когда дом окончательно затих. Мэтью он отнёс в старую комнату Каспиана и Офелии ещё час назад. В их с Блайз старой комнате кровати слишком маленькие, а собирается ли Офелия вообще приезжать, никто не знает. Каспиана точно заберёт муж, а значит эта комната свободна для младших близнецов. Сон Мэтью остался безмятежным. С его губ слетел лишь неразборчивый шепот, после чего он снова уткнулся в подушку. Самое удивительное – вопреки бесчисленным стиркам, она до сих пор едва заметно пахла лимонным пирогом. Айвори тоже уснула, но в комнате Делоры, укрывшись её пальто. Просто не было сил расправлять кровать. И Рэйвен спит, но теперь Делора была вынуждена выхаживать Каспиана в ожидании приезда его альфы. Он и не помнил, почему именно начал рыдать. В чайной комнате горел только торшер у восточного окна. Блайз сидела на подоконнике, поджав под себя одну ногу, и смотрела на зимний сад через окно. Снег ещё не выпал – только голая земля, чёрные ветки, редкий свет из окон прислуги в дальнем крыле. Она не заметила, как Сорен вошёл – слуховой аппарат, видимо, уже сняла на ночь, – но когда он шагнул ближе и половица скрипнула под его весом, она рефлекторно обернулась. Сорен поднял раскрытую ладонь, извиняясь. Она расслабилась, кивнула. Потом быстро показала: «Мэтью спит?» Он не знал, как ответить. Жестовый язык он понимал фрагментами – отдельные слова, и то, только самые простые. «Спать» он помнил: сложенные вместе ладони, прижатые к щеке. Это всем понятно. Тогда он повторил жест, добавив кивок в сторону лестницы. Блайз мягко улыбнулась и закивала. Он сел в кресло напротив, не слишком близко, чтобы не давить. Между ними легла полоса жёлтого света от торшера. — Я никогда не спрашивал. — сказал он медленно вслух. — Как тебе у Делоры? Работа. Всё хорошо? Блайз поморщилась – не от вопроса, с работой все в порядке, а от необходимости отвечать голосом. Она слезла с подоконника и села на диван напротив, чтобы быть к нему лицом. Слуховой аппарат она успела надеть обратно – маленький, почти незаметный за прядью седых волос. Она набрала воздуха и произнесла, старательно выталкивая каждое слово: — Нет. Я... востребована. — с непривычной модуляцией, но слова она выговаривала твёрдо. — Из-за... — она запнулась и перешла на жесты: показала на свой глаз, на седую прядь, очертила лицо ладонью. — ...фактура. Сорен нахмурился, пытаясь собрать смысл из жестов. Он переспросил: — Они тебя берут, потому что ты... необычно выглядишь? Блайз кивнула. Потом пожала плечами – мол, да, так устроен рынок. Было множество причин, по которым она востребована. Социальная повестка и прочее, но у неё уже не было сил объяснять какие-либо тонкости. — То есть... ты работаешь как и все модели? Она задумалась, потом кивнула и быстро зажестикулировала, и Сорену пришлось напрячься, чтобы уловить: «Я умею читать по губам. Если на съёмке просят снять аппарат, я всё равно понимаю, что от меня хотят. По мимике и глазам. Это не сложно». Она добавила вслух, уточняя: — На показах... музыка. Ритм. Я слышу. Вибрации. — она прижала ладонь к груди, показывая, где именно чувствует басы. — Музыка? — спросил Сорен. Блайз улыбнулась шире. Потом она показала на дверь, на окно, на пол под ногами. Постаралась повторить вслух: — Хлопки, шаги, двери... всегда что-то. Слышу, что что-то происходит. Он кивнул, и повисла довольно продолжительная пауза. Наполненная, словно у двух незнакомцев, которые медленно анализируют информацию друг о друге. — А на каком языке ты думаешь? — спросил он вдруг. Блайз моргнула, а потом издала беззвучный смешок. Она словно не знала, что когда люди смеются, то звук довольно громкий. Но Сорену почему-то показалось это до жути милым. — Странно. — сказала она вслух. Потом перешла на жесты, и он увидел, как её руки ожили. Она показывала быстро, увлечённо, и Сорену приходилось переспрашивать почти каждое второе слово, но она терпеливо повторяла. «Сны – английский. Когда долго думаю – тоже. Но обычно...» — она на секунду замерла, подыскивая способ объяснить. Её пальцы задвигались иначе – не складываясь в слова, а рисуя в воздухе что-то абстрактное. Это для слышащего человека куда понятнее, чем жесты, имеющие значение, как она подумала. «Я думаю... движениями рук. Образами. Картинками. Может текст. Не слова». Он поймал себя на том, что смотрит не на её руки, а на лицо. Она говорила, просто не всегда ровным голосом и, казалось, сама этого не замечала. Её брови двигались, глаза сужались и расширялись, губы проговаривали отдельные слоги, когда жест требовал акцента. Это был язык, и он работал. — Папа, — сказала она вдруг вслух, и это слово прозвучало резче остальных. — тоже не знал жестовый язык. Сорен замер. Блайз не отвела взгляда, но руки её на секунду застыли. Потом она продолжила – медленнее, чем раньше, и он понял, что она взвешивает каждое слово. «Он хотел, чтобы я говорила голосом. Всегда. Он говорил: «Ты можешь». И я могла. Но я боялась его и делала так только тогда, когда он заставлял». Она замолчала и перевела дыхание, это все сильно выматывало. Её пальцы сжались в кулаки на коленях. «А жесты... это моё. Моя зона комфорта».

***

В детстве – ей было два с половиной, почти три – Блайз сидела на ковре в гостиной и играла с Мэтью. Кукольный домик, ещё старый, купленный Мэри для Каспиана на Рождество в 2012. Мэтью возил по полу пластмассового единорога и что-то лепетал – он всегда много болтал, даже когда ещё толком не умел. Блайз показывала ему руками: вот тут будет спальня, а вот тут кухня. Она ещё не знала, что это «запрещено», просто говорила с братом так, как умела. Сурдопедагог Теодора – тощая омега в сером кардигане, которую родители наняли для Блайз, чтобы та помогала няне – сидела на диване с чашкой чая и наблюдала. Когда Блайз в очередной раз вскинула руки, чтобы показать, как миссис Кролик спускается по лестнице, Теодора мягко, но настойчиво опустила её ладони вниз. — Без рук, дорогая. Используй голос. Блайз не поняла слов, но поняла движение. Она посмотрела на свои руки, потом на Теодору, потом на папу. Калеб стоял в дверях, и лицо у него было непроницаемое. Не злое, но и не доброе, он просто наблюдал в надежде на прогресс. — Голос. — повторила Теодора и постучала пальцем по своему горлу. Блайз сжала губы. Она попыталась выдавить звук, но вышло только сипение. Мэтью, сидевший рядом, тут же замахал руками – он всегда так делал, когда за неё было страшно. Теодора строго взглянула на него. — Мэтью, не подстрекай её. Калеб молчал. В глубине души ему было страшно, что Блайз потянет Мэтью с собой, и тот перестанет разговаривать тоже. Но ему было стыдно даже признаться себе в этих мыслях. Так что он заплатил этой женщине огромные деньги, потому что она была лучшей в своей области. Потому что все эксперты говорили одно и то же: жестовая речь тормозит развитие устной. Дайте ребёнку жесты – и он никогда не заговорит. Это была не его прихоть, это было то, во что верили все. Блайз посмотрела на отца жалобно. Ей было стыдно пытаться сказать хоть что-то, потому что она не понимала как. Наедине с собой она старалась тренировать устную речь, но наедине с собой она была крайне редко. А сейчас это и вовсе напоминало ей публичное унижение. Но Калеб не двинулся с места.

***

— Они правда так считали. — сказала Блайз вслух, возвращаясь в настоящее. Голос её звучал глухо, но она продолжала, и Сорен не перебивал. — Что жесты – это вредно. Что я должна говорить голосом, иначе... — она запнулась, подбирая слово. — ...не смогу жить в нормальном мире. Она перевела дыхание и добавила – уже жестами, потому что так было быстрее и точнее: «Но когда тебе два года и у тебя забирают единственный способ говорить... ты просто замолкаешь». — Но ты говоришь сейчас. — сказал Сорен. — Хоть и тихо. Ты уверена, что стоило переезжать в Америку? Блайз кивнула. «У меня рано появился аппарат. И Мэтью. Мы всё время болтали, он не давал мне замолчать. Он не обращал внимания на сурдопедагогов, просто продолжал общаться вместе со мной, пока она не видела». Она нежно улыбнулась. «Но мне всё равно трудно контролировать голос. Я не слышу себя со стороны. Я не знаю, громко я говорю или тихо, правильно или нет». Вдруг она ахнула и ее руки задвигались быстрее, как будто она давно хотела это сказать и наконец нашла того, кто способен понять. «Когда жили тут, после смерти родителей... Бабушка говорила, что мама музыкант, а я...» она осознанно повторила жест дважды. «Что нечего мне плакать по тому, кто тебя никогда не любил. Ведь его музыки я, как она говорила, всё равно никогда не услышу так, как он её слышал. И такой ребёнок ему не нужен.». Сорен почувствовал, как у него сжались челюсти. «Я знаю, что это неправда. Мама любил нас всех. Но бабушка... она говорила это каждый раз, когда я плакала. А я плакала часто, мне было семь. Я только что потеряла обоих родителей, но она переключила своё внимание на тебя, а остальным просто говорила: «Хватит, нечего реветь. Оно того не стоит». Блайз не плакала сейчас, она выглядела даже отстраненной. Ей не хотелось обижаться на бабушку, всё это было слишком давно. Но её руки дрожали. «Тогда я стала писать Делоре, чтобы она забрала нас. У неё получилось через год и то, без Мораны». Сорен медленно выдохнул. — Я не знал. — сказал он. «Никто не знал. Я не рассказывала». — Почему сейчас? «Потому что ты единственный, кто об этом спросил».