Тень и пламя

Дребезжание повозки по равкианской мостовой отдавалось в костях глухой, монотонной болью. Каждый толчок встряхивал ящик, и Виктория прижималась к его грубым стенкам, пытаясь стать меньше, невесомее, невидимей. Воздух был спёртым, пах древесной трухой, краской и страхом — её собственным страхом, который, казалось, уже пропитал дерево изнутри. Снаружи доносились звуки жизни, от которой она отрезана: топот копыт, отдалённые голоса, лай собак. Ос Альта просыпалась, и она, как контрабанда, въезжала в его сердце. Усталость накатывала волнами, смешиваясь с адреналином. Веки отяжелели. Тьма перед глазами стала мягче, гуще, и в неё поплыли образы. Не сон даже, а наваждение. Запах пота и масла для клинков в тренировочном зале. Резкий голос инструктора: «Ялтаева, выше локоть! Ты хочешь, чтобы тебе его оторвали?» Смех Зои где-то сбоку — лёгкий, музыкальный и всегда чуточку язвительный. — «Не переживайте, она просто боится испортить ручки», — кричала она через зал, и Виктория, сквозь зубастую улыбку, мысленно обещала ей потом вмазать. А потом — Нина. Нина с её неукротимым аппетитом и таким же нравом, вваливающаяся в их отлаженный дуэт с Викторией и Зоей, как ураган. Ревность Зои была холодной, тонкой, как лезвие бритвы. Она не кричала. Она оттачивала слова. — «Новая игрушка, Виктория?» — могла спросить она, и Виктория в ответ закатывала глаза, но внутри что-то сжималось. Она осаживала Зою резко, беспощадно, потому что иначе — иначе эта ядовитая тишина между ними растянулась бы навеки. Но все эти будни, все эти ссоры и смех были лишь фоном, декорацией к главному угрызению совести. К нему. Генерал Кириган не был для неё просто командиром. Он был архитектором её силы. Он мог сломать её, приказать сломать другим. Вместо этого он выбрал иной путь — путь соблазнителя. Он заинтересовался. И в этой заинтересованности была страшная, пожирающая сила. Виктория вздрогнула и проснулась, но разницы почти не было. Та же давящая тьма, тот же стук колёс. Она судорожно вдохнула, нащупала под рубашкой холодный металл медальона. Круглый, гладкий, единственная твёрдая точка в этом качающемся хаосе. Прикосновение к нему стало спусковым крючком. Ночь. Четырнадцать лет. Не детство уже, но ещё не… ничего. Стража дремала, а она, худая, как тростинка, прокралась на тренировочный двор. В ладонях танцевали огненные мотыльки — неконтролируемые, дикие, её собственный бунт против всего мира: против матери, что смотрела на неё пустыми глазами; против нищеты, что скреблась когтями в дверь; против судьбы, что насильно запихнула её в форму Гриши. Она не хотела этой силы. Она хотела, чтобы она сожгла всё, что причиняло боль. — Ты собираешься спалить весь Двор? — Голос за спиной был низким, спокойным, без тени упрёка. Она обернулась. Он стоял, прислонившись к арке, силуэтом на фоне звёзд. Не грозный генерал, а скорее… наблюдатель. Привлекательный? Да. Но в тот момент её поразило не это, а внимание. Он увидел её. Не дезертира, не ученицу — её ночное, частное, яростное отчаяние. — Я собираюсь победить, — выдохнула она, сама не зная, что означает эта победа. Он улыбнулся. Не снисходительно. С интересом. — Победить можно лишь то, что понимаешь. Идём. Покажу тебе, с чем ты на самом деле сражаешься. С той ночи всё изменилось. Тренировки из каторги стали… диалогом. Он не давил — он раскрывал. Под его взглядом её дар из хаотичного пламени превращался в точный инструмент. Он говорил с ней не как с солдатом, а как с единомышленником. В его кабинете за полночь, над картами и древними фолиантами, рождалось странное чувство — не отеческой любви, нет. Скорее, соавторства. Он был скульптором, а она — идеальной глиной. Он строил из неё оружие, а она, опьянённая его верой, вниманием, этой опасной близостью, позволяла. Она стала его любимой ученицей, звездой наравне с Зоей. И в этом возвышении таилась самая страшная ловушка. Потому что хорошие моменты, его гордость, его одобрение — всё это было позолотой на клетке. Она превосходила обычных людей. Она пользовалась этим. А когда начали говорить о войне, о миссии, о долге перед Равкой, внутри что-то надломилось. Равка? Какая ей дело до Равки? До её амбиций и границ? Она дралась за воздух в этой клетке, за его улыбку, за своё место под этим ядовитым солнцем. Но сражаться и умирать? За что? Только за одно живое существо на этой земле она была готова драться до последнего вздоха. Маргарита. Сестра, которую она оставила в этой позолоченной тюрьме. Сестра, чьё лицо она надеялась увидеть сегодня — хотя бы мельком, хоть тень. — Ви? — Шёпот, острый как булавка, пронзил тьму. Джеспер. — Ты где? Чёрт, ты не задохнулась нигде? Виктория спрятала медальон, словно пойманная на краже. Щёлкнула засовом, приподняла крышку и выскользнула из ящика одним плавным, змеиным движением — тело, вопреки годам в грубой одежде и драках, помнило уроки гибкости из того самого детства, когда она забиралась в самые узкие щели, чтобы спрятаться от мира. Глаза Джеспера округлились в темноте фургона. — Ничего себе… — выдохнул он. — Где ты такому научилась? Мы могли дуэтом с Инеж выступать, а ты тут в ящиках прячешься! — Дурак, — буркнула она, отряхивая брюки. Адреналин ещё звенел в ушах, смешиваясь с эхом прошлого. — Мне светиться нельзя, забыл? А научилась… когда была пацанкой. Скучно было. Проверяла, куда могу влезть и откуда вылезти. — Она потянулась, кости хрустнули. — Гибкость, похоже, не потеряла. Деревянная, но гнётся. Она огляделась. Кабина фургона была их временным штабом. Инеж в облегающем, нелепо-ярком трико циркачки выглядела чужой и уязвимой без своих кинжалов. Каз в мундире офицера стражи был похож на гробовщика, нарядившегося на карнавал — его холодность лишь подчёркивала фальшь формы. Джеспер и Аркен в своих обычных одеждах казались теперь самыми нормальными. И посреди этого — развёрнутая схема Малого Дворца, как карта минного поля. — Ну что? — спросила Виктория, опускаясь на ящик рядом с Джеспером. — Джеспер кое-что обнаружил, — сказала Инеж, её голос был ровен, но в нём читалась готовность. —Не «кое-что», а «кое-кого»! — поправил её земенец, и на его лице вспыхнула торжествующая ухмылка охотника. — Я теперь знаю, как выглядит наша солнечная пташка. — Уверен? — голос Каза был ледяной струёй, смывающей любой энтузиазм. — Поверь мне, её в толпе не потеряешь. Она — шуханка. — Когда ты её видел? — После полудня. Инеж перевела взгляд на Каза: — Что в комнате? — Уборная для прислуги. Там она будет переодеваться к ужину, — отчеканил он. — Люди, свет, суета — идеальная неразбериха. — Там её и возьмём, — с жадной поспешностью заключил Аркен, потирая руки. — Подальше от глаз, — автоматически добавила Виктория, её мысли ещё наполовину были в том ночном дворе с Генералом. — Тише мыши, быстрее тени. — Тогда всё отлично! — воскликнул Джеспер. — Было бы отлично, — поправил его Каз, и в его тоне прозвучал тот самый, знакомый всем им, оттенок надвигающейся проблемы. — Если бы не дверь. Инеж нахмурилась: — Там нет дверей? — Есть. Но не для нас. Замок… особый. Магический. Нужен Гриш Субстанционал, чтобы вскрыть. Джеспер аж подпрыгнул:— Значит, мы не сможем войти?! — Вообще-то, сможем, — вмешался Аркен, и в его голосе зазвучали нотки самодовольства мелкого жулика, который держит козырь в рукаве. — Я пройду. Виктория, наконец полностью вернувшись в настоящее, медленно подняла на него взгляд, полный скепсиса. — И каким же волшебным образом, позволь спросить? —Запирающий механизм — фабрикаторской работы, — важно пояснил проводник. — А… — Виктория кивнула, на её губах появилась понимающая, чуть презрительная ухмылка. — Железные шестерёнки, скользящие без затвора. Классика. — Именно! — Аркен оживился. — И чтобы их разомкнуть, нужен магнит. Очень сильный магнит. Минимум… две тысячи гауссов напряжённости. Штука редкая. — Но ты, я смотрю, был готов, — не вопросом, а констатацией произнесла Виктория. — Ну, разумеется! — Он с победоносным видом потянулся к своему чемодану и вытащил оттуда невзрачный на вид камень. — Вот он. Только предупрежу, не носите в кармане подолгу. Репродуктивное здоровье, понимаете ли, может пострадать. — Ладно, — резко подвёл черту Каз, его взгляд уже строил новый план на руинах старого. — Аркен её схватит. Инеж насторожилась,её тело напряглось даже в этом нелепом костюме: — Ты позволишь новичку взять нашу цель за миллион крюге? — Только новичок сможет открыть эту дверь, — холодно парировал Каз. — На кону — будущее. Не только сделки, а всё. Остальные устраивают «рысий флэш». На лице Виктории,наконец, расцвела знакомая, акулья улыбка. Адреналин прошлого сменился адреналином настоящего. — Я ждала, когда ты это скажешь. Аркен моргнул: — Что за… «рысий флэш»? — Рыси охотятся стаей, — беззвучно соскользнув с ящика, объяснила Инеж. Её движения вновь обрели хищную грацию. — Они не бегут напролом. Они загоняют. Одна гонит жертву прямо в засаду к другим. Очень умно. — Значит… я хватаю её, а вы расчищаете путь? — уточнил Аркен. — В яблочко! — щёлкнула пальцами Виктория. — Всё делаем до ужина, — Каз свернул карту одним резким движением. — Ты хватаешь. Мы с Викторией и Инеж расчищаем и контролируем коридоры. Джеспер — на отходе, обеспечивает быстрый путь к фургону. И тут улыбка с лица Виктории исчезла,словно её сдуло ледяным ветром с равкинских равнин. — Подожди, — её голос стал низким, опасным. — Мы это обсуждали. Мне нельзя внутри. Меня узнают. — Поэтому ты будешь в парике, — парировал Каз, не глядя на неё, его пальцы выстукивали ритм по костылю. — И в форме, которую я раздобыл. Среди этого хлама, — он мотнул головой в сторону циркового реквизита, — должно найтись что-то, чтобы прикрыть лицо. Ты знаешь запасные пути. Если что-то пойдёт не так, нам понадобится кто-то, кто сможет провести нас по ним вслепую. Это ты. Его логика была железной. Непреложной. И от этого внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он был прав. И это было хуже, чем если бы он ошибался. — «Пока не увижу Марго — я не уйду», — пронеслось у неё в голове, тихая, но несгибаемая клятва, обращённая к самой себе. Не команде — себе. Это была её частная миссия внутри их общей аферы. Она молча кивнула. Спорить было бесполезно. Каз видел в ней инструмент — ключ от задних дверей Дворца. И сейчас она должна была этим ключом стать. — Хорошо, — выдохнула она. — Охота началась. Но в её глазах, когда она взяла безвкусный парик и грубую форму служанки, горел уже не только азарт предстоящей кражи. Горел холодный огонь другой охоты — тихой, личной и куда более опасной. Она возвращалась в логово льва не просто как вор. Она возвращалась как призрак. И призракам есть что сказать живым. Тень под массивной лестницей была густой, липкой, как вар. Она не просто скрывала — она давила. Виктория стояла в ней, прижавшись спиной к холодному резному дубу, и пыталась слиться с узором. Искусственный чёрный парик, пахнущий дешёвой краской и чужим потом, безжалостно щекотал лоб. Каждый мурашек под ним был иглой. Она морщилась, сдерживая порыв сорвать эту дурацкую маску и вдохнуть полной грудью, даже если воздух здесь был отравлен её прошлым. Форма рядового стража висела на ней мешком, сползая с плеча, и в этой нелепости была своя безопасность — кто заметит неуклюжую, забившуюся в угол фигуру? Никто. — Я не выделяюсь? — её шёпот прозвучал хрипло, прорвавшись сквозь ком в горле. Каз, стоявший в полушаге впереди, словно щит между ней и залом, медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ней. — Нет, — отрезал он. — Будто не ты. До… непривычности. — Спасибо, наверное, — она пожала плечами, и жест вышел неестественно резким. — «Спасибо за то, что я не похожа на себя. За то, что моя суть стёрта. Какая ирония,» — подумала она. — «Всю жизнь боялась, что меня не заметят. Теперь молюсь, чтобы остаться невидимкой.» Шорох шагов, и из тени появилась Инеж, закутанная в тёмный плащ. Каз молча протянул ей свёрнутую униформу. Сулийка взяла её, и её пальцы, привыкшие к тонкой ткани трико, ощупали грубое сукно. — Это мой размер? — её вопрос прозвучал не как просьба, а как требование факта. — А что? — Каз даже не повернулся, его внимание было приковано к проёму в зал. — Помнишь, что было в прошлый раз? — в голосе Инеж прозвучало редкое для неё возмущение. — Там была мужская форма. На два размера больше. — Ну и что? — Виктория встряла, её собственное напряжение вылилось в показную беззаботность. — Главное, всё прошло гладко. План сработал. — Именно, — сухо согласился Каз, поставив точку в дискуссии. Инеж вздохнула,но в её глазах мелькнула тень усталой покорности. — Радуйтесь, что мне надоело это трико, — она имела в виду пёстрый цирковой костюм, символ её временного перевоплощения. — Проехали, — отмахнулась Виктория и, почти не глядя, протянула ей свёрток с её кинжалами. Вес знакомого оружия в руках Инеж казался возвращением равновесия. Сулийка кивнула — коротко, по-деловому — и растворилась в темноте, чтобы переодеться. Следующим появился Аркен. Его глаза, обычно жадные и хитрые, сейчас блестели нервозным азартом. Он схватил свою форму и уже разворачивался. — Встретимся, как условились, — бросил он через плечо и засеменил вниз по лестнице, его шаги быстро затихли. — Что-то мне это не нравится… — прошептала Виктория, глядя ему вслед. В памяти всплыл образ: тайная встреча Аркена с Златаном у шатра. Быстрый, деловой рукопожатие. Они с Казом стали свидетелями этого случайно, и с тех пор этот факт лежал в её сознании холодным, не переваренным камнем. — Мне тоже, — тихо, но чётко ответил Каз. Он не стал отрицать. — И это нам на руку. Идём. Они поднялись в зал. Шум голосов, смех, звон бокалов обрушился на них стеной. Виктория инстинктивно съёжилась. Здесь пахло дорогими духами, воском свечей, жареным мясом и властью — запах, от которого её тошнило. Каз занял позицию у колонны, его поза была безупречной — поза стража, которому скучно. Виктория встала рядом, стараясь дышать ровно. Спиной ко всем. Просто часть мебели. Никто. Но паника, острая и живая, висела в воздухе, смешиваясь с ароматом роз. И её источник был прямо перед ними. На импровизированной сцене двое Гришей Инферни — молодой парень и девушка с высокомерно поднятым подбородком — жонглировали пламенем. Яркие языки перелетали из ладони в ладонь, выписывая в воздухе сложные дуги. Публика ахала. Кто-то в первом ряде отшатнулся, боясь опалить брови. — Позёрство, — прошипела Виктория сквозь зубы. В её голосе звучало не презрение, а что-то вроде брезгливой боли. Это было профанация. Осквернение дара, который в её руках был оружием выживания, а не игрушкой для развлечения толпы. — А разве ты не этим занималась? — голос Каза прозвучал прямо у неё за ухом, тихо, с присущим ему лезвийным сарказмом. — В том театре? Показывала фокусы? Его слова ударили точно в незащищённое место. Она резко обернулась, чтобы что-то бросить ему в ответ, но в этот момент к ним присоединилась Инеж, уже в мундире. Он сидел на ней чуть лучше, но всё же выглядел чужеродно на её тонкой, собранной фигуре. — Отражающее стекло, — без всяких эмоций констатировал Каз, кивком указывая на сцену. — Бросаешь свет в него, и люди не знают, куда он летит. Иллюзия. Виктория покачала головой,отводя от него взгляд. — Ты у нас теперь эксперт в Гришах? — её голос дрогнул, выдав напряжение. — Нет, — холодно ответил он. — Но я эксперт в обмане. А это — один и тот же язык. Инеж, явно не желая быть свидетельницей этой подспудной перепалки, сделала шаг в сторону, растворяясь в толпе других «стражей». Виктория машинально последовала за ней, найдя в её молчаливой, сосредоточенной фигуре точку опоры. Они встали немного поодаль. И тут зазвучали фанфары. Торжественные, гулкие. Шум в зале стих, превратившись в почтительный шёпот. На сцену поднялась она. Невысокая, хрупкая на вид девушка в чёрной кефте, расшитой золотыми нитями. Её каштановые волосы были убраны в строгую, но изящную причёску. Алина Старкова. Её лицо было миловидным, но в нём читалась напряжённость, будто она несла на плечах невидимую, неподъёмную тяжесть. — «Шуханка,» — мысленно повторила Виктория оценку Джеспера. Но в этом слове сейчас не было насмешки. Было что-то другое. Сожаление? Предчувствие? И следом за ней появился Он. Генерал Кириган. Его чёрная кефта, его цвет, сидела на нём как вторая кожа. Он двигался легко, уверенно, и каждый его шаг, каждый поворот головы приковывал внимание. Воздух в зале изменился. Он стал гуще, тяжелее. В нём появился металлический привкус — привкус ожидания и безоговорочной власти. Виктория почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Весь шум, весь свет, вся реальность сузилась до одной точки — до него. Её дыхание перехватило. Инстинктивно, прежде чем мозг отдал команду, её голова опустилась, подбородок почти коснулся груди. Она уставилась в узор на собственном сапоге, чувствуя, как её сердце колотится с такой силой, что, кажется, его биение видно сквозь толстую ткань мундира. — «Не смотри. Не дыши. Не живи.» Он остановился перед гостями, и его голос, низкий, бархатный, несущий в себе странную, гипнотическую силу, заполнил собой всё пространство. — Здесь перед нами Алина Старкова. — начал он, и в этом слове звучала и близость, и непререкаемое превосходство. — И она принесёт свободу. Всем нам. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание толпы, а затем спустился на пару ступеней. И хлопнул в ладоши. Один резкий, отрывистый звук. И свет погас. Не просто выключились лампы — тьма упала мгновенно, абсолютная, слепая, словно чёрный бархатный саван накрыл зал. В толпе послышались вздохи, испуганные вскрики. Виктория в темноте зажмурилась. Этот жест был ему так знаком. Театральный. Неотразимый. И в этой тьме родился свет. Сначала — крошечная искорка в ладонях Алины. Потом она выросла, разлилась тёплым, живым золотом. Девушка, казалось, боролась с ним, укрощала. Потом развела руки, и свет разделился на два сияющих шара, соединённых дрожащей нитью энергии. Они парили в воздухе, ослепительные, неземные. Она взмахнула руками — и шары рванулись под потолок, оставляя за собой шлейф искр, и взорвались. Не как бомбы из огня и металла, а как тихий, всеобъемлющий восход. Свет на мгновение затопил всё, выхватывая из темноты замершие в благоговении лица, блеск слёз на глазах, раскрытые рты. Он был эфирным, чистым, святым. И так же внезапно исчез, рассыпавшись на миллионы пылинок, растворившихся в воздухе. В зале снова зажглись люстры. Наступила тишина. А потом её разорвал сдавленный вздох, перешедший в ропот. Кто-то в первом ряде упал на колени. Послышались прерывистые шёпоты: «Санкта-Алина… Санкта-Алина…» Жест благословения пополз по залу, как волна: пальцы ко лбу, к груди, к плечам. Рядом с Викторией, Инеж замерла. Инферно видела, как по её щеке скатилась единственная, блестящая слеза. Сулийка медленно, с глубоким, почти болезненным почтением, повторила тот же жест: лоб, грудь, плечи. Её губы беззвучно прошептали: «Санкта-Алина». Виктория наблюдала за этим. Внутри неё боролись два чувства. Одно — почти физическое потрясение от увиденного. Это было чудо. Чистая, необузданная сила, проявленная так… красиво. Её собственный дар казался рядом с этим грубым, приземлённым ремеслом. Но второе чувство было сильнее. Глубокий, рациональный скепсис. Искра восхищения тут же гасилась холодным душем разума. — «Я признаю в тебе Святую, когда сделаешь для этого что-то»,— прозвучал в её голове её собственный, твёрдый внутренний голос. — «Пока что ты для меня просто… явление. Гриша, которым восхищаются не за поступки, а за потенцию. Потому что так велел Он. Прежде чем стать Святой — нужно это заслужить. Не светом в бальном зале, а кровью, потом и выбором. А я… я не иду за толпой фанатиков.» Она тоже поднесла пальцы ко лбу, к груди. Но жест вышел автоматическим, пустым. Не молитва, а маскировка. Её взгляд, скользнув по сияющему лицу Алины, вернулся к фигуре в чёрной кефте. К тому, кто стоял чуть в стороне и наблюдал за своим творением, за реакцией толпы. И в этот момент Виктория поймала его взгляд. Не на себе — он смотрел куда-то поверх голов. Но она видела это выражение. Удовлетворение архитектора, видящего, как его здание обретает жизнь. И её снова охватил холод. Не страх разоблачения. Холод понимания. Она видела механизм. Видела ниточки, которые он дергал. И знала, что Алина Старкова, была всего лишь самой яркой, самой важной куклой в его спектакле. А спектакль, как она знала по себе, рано или поздно заканчивается. И куклы часто ломаются. Атмосфера после «чуда» была другая. Она вибрировала возбуждением, фанатичным благоговением. Запах воска и духов теперь смешивался с пороховым оттенокым — оттенком экстатического потрясения. Виктория, Каз и Инеж стояли в тени массивного камина, островок ледяного расчёта в море тёплого восторга. Виктория украдкой наблюдала за Казом. Он опирался о каминную полку, маскируя отсутствие трости, но напряжение в его спине, в едва заметном смещении веса на здоровую ногу было видно только ей. — «Как долго он продержится?» — пронеслось у неё в голове. В этом показном, стоическом терпении была какая-то безумная, нерациональная сила. И за неё — против её воли — в груди вспыхнуло нечто острое и горячее. Не жалость. Уважение. Почтительное, как перед стихией, которую не понимаешь, но вынужден признать. — «Рысий флэш» должен был его выкурить, — тихо сказала Инеж, её взгляд скользил по залу в поисках Аркена или его жертвы. — Как я и сказал: от этого зависит наше будущее, — голос Каза был сух и безэмоционален, как отчёты бухгалтера. — В уборной я видел два одинаковых платья. Наша цель демонстрировала силы, потом на приёме, под предлогом безопасности, её подменили двойником. Я направил Аркена по следу куклы. Мы же следим за оригиналом. Мысль была безжалостно логичной. Виктория почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от опасности, а от чистоты этого расчёта. Он видел насквозь не только врагов, но и союзников. — Его же поймают, — выдохнула Инеж, и в её голосе не было сожалений, только констатация неизбежного риска. — Он принял решение в Новокрибирске, — произнесла Виктория, глядя куда-то поверх бокалов с шампанским. Образ тайной встречи в тусклом переулке встал перед глазами. — Когда встречался со Златаном. — А если это ошибка? — Инеж повернулась к ним, её глаза сузились. — Мы обманули его с «флэшем», а их встреча могла ничего не значить. Просто… деловая сделка. — Я очень в этом сомневаюсь, — покачала головой Виктория. Внутри всё сжималось от ясности. — Им выгоден Каньон. Златан хочет Западную Равку под своим сапогом. Аркену же нужен не просто бизнес. Ему нужна монополия. Каньон — его золотая жила. Он возит кого угодно за что угодно: за деньги, за услуги, за молчание. Они не просто союзники. Они части одного механизма. И этот механизм работает на разрушение. — Так и есть, — Каз коротко кивнул, его взгляд уже нашёл в толпе одинокую фигуру Алины, от которой потихоньку отошли её гришёвские «друзья». — Только они во всём мире выигрывают от Каньона. Он и Златан. Начали. Он оттолкнулся от камина, и Инеж, как тень, последовала за ним. Виктория сделала шаг, чтобы присоединиться, но её ноги будто вросли в паркет. Перед её внутренним взором стояли не схема и не цель. Стояли два лица: улыбающаяся, открытая Надя Шквальная и добродушный Фёдор Сердцебит. «Ясные солнышки». Такими они и остались. Частью того мира, который она предала. — «Сначала дело. Потом — ты», — прошептал ей внутренний голос, голос выживальщицы. Но сейчас он звучал слабо. Она осталась. Повернулась спиной к уходящим фигурам Каза и Инеж и растворилась в толпе, двигаясь не как стражник, а как призрак, высматривающий своё отражение в мире живых. Её глаза выискивали не охрану, не выходы, а синюю кефту с красной вышивкой. Острые черты. Бледную кожу. Каштановые волосы. Глаза цвета лесного ореха — не карие, не зелёные, а что-то среднее, уникальное, как у неё самой. И она увидела. Сердце в груди сжалось, потом рвануло в бешеной, болезненной скачке. Виктория отпрянула, прижавшись спиной к холодной резьбе колонны, скрываясь за её изгибом. Она стояла там. Маргарита. В полной, безупречной кефте Гриши Инферни. Она была чуть тоньше, чем помнилось, её плечи чуть более острыми под тканью. Но живая. Не сломленная. И рядом с ней… Зоя. В своём синем с серебром, излучающая ту же ледяную, совершенную уверенность. — «Девочки…» — мысль прозвучала в голове Виктории как тихий стон. Не слово, а чувство, настолько острое, что к глазам мгновенно подступила жгучая влага, а в горле встал ком, перекрывающий дыхание. Всё её нутро, каждая клетка, кричала, требовала рвануться вперёд, обхватить их, вдохнуть знакомые запахи, почувствовать их тепло. До боли. До удушья. Она видела, как Зоя что-то сказала, и уголок губ Марго дрогнул в лёгкой, усталой улыбке. Этого было достаточно. Цель достигнута. Марго жива. Этот факт ударил в неё с такой силой, что на миг выжег все остальные мысли. Но тут же, как ледяная вода, накатила реальность. Вытащить её отсюда сейчас — безумие. Не вариант. Не время. И это осознание было почти таким же мучительным, как её отсутствие год назад. И тогда, как ядовитая змея, подползла другая мысль, тихая и убийственно честная: «А вдруг она не захочет?» Прошёл год. Для Марго она могла быть мёртвой. Погибшей в тенистом чреве Каньона. И если её сестра смирилась с этим, если она нашла свой путь, своё место в этих стенах… Захочет ли она бежать навстречу призраку? К девушке, которая когда-то оставила её одну? — «Не сейчас, — приказала себе Виктория, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Смирись с этим. Дай им шанс дожить до другого дня.» Она судорожно, с хрипом выдохнула, отрывая взгляд от сестры. И тут же, с новой волной леденящего ужаса, осознала: она потеряла Каза и Инеж. Её щит и её меч растворились в море чужих лиц. — Чёрт… — шипение вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы. Паника, острая и ясная, прочистила разум. Она начала метаться взглядом, выискивая чужие мундиры в море одинаковых. И нашла — один. Высокий, подтянутый, с характерной, чуть скованной походкой человека, скрывающего боль. Каз. Он быстро, целенаправленно двигался к одному из боковых выходов. И за ним, на почтительной дистанции, но неотрывно — шёл тот самый позёр, Гриша Инферни, с высокомерным блеском в глазах. Без мысли, на чистом инстинкте, Виктория рванулась вперёд. По пути её рука машинально схватила с подноса проходящего слуги бокал с шампанским. Хрусталь был холодным, тяжёлым. Не оружие. Но символ. Прикрытие. Или… ёмкость для горючего. Если придётся — она подожжёт его заживо. Сожжёт этого самодовольного щёголя с его цирковыми фокусами, который, возможно, ведёт Каза прямиком в засаду или к Генералу. Пусть он и её «товарищ» по силе. Но он не товарищ по духу. Не по тем тёмным коридорам, через которые они прошли. Не по той хрупкой, выстраданной лжи, которая скрепила их. Она думала о Каза и Инеж. О Джеспере. О этих смертниках, которые могли бросить её, когда правда всплыла. У них были все основания. Выдать дезертира Генералу — это не предательство с точки зрения Равки, это долг. Но они не сделали этого. Они проглотили её ложь, впустили её обратно в свой тесный, опасный круг. Не как равную — сомнения и расчёты в глазах Каза она видела. Но и не как расходный материал. Как свою. И так же, как они поступили с предателем Аркеном, оставив его на растерзание его же жадности, они теперь шли выполнять дело. А она должна их прикрыть. Должна. Потому что в этом проклятом дворце, среди блеска и лжи, они были единственной правдой, которая у неё осталась. И за эту правду она готова была жечь. Церковное крыло пахло иначе. Не духами и едой, а старым деревом, ладаном и пылью — запахом вечности, которая здесь чувствовалась не утешением, а приговором. Виктория, прижавшись к холодной каменной арке, наблюдала, как тень Каза мелькает между рядами скамей. А за ней, как рыжий кот, крался тот самый Инферни. Его походка была развязной, уверенной. — «Он чувствует себя хозяином», — с горечью подумала Виктория. — «Потому что он здесь и есть хозяин. А мы — тараканы.» Она свернула в параллельный коридор, нашла другую, узкую арку и замерла в её тени. Отсюда было видно всё. — Ты ведь не должен быть здесь, верно, хромоногий? — голос Инферни прозвучал громко, насмешливо, эхом отражаясь от высоких сводов. Он с лёгкостью вскочил на спинку скамьи, потом на следующую, занимая позицию птицы-хищника. — Ты как раненый паук в моём доме. Знаешь, что мы с сестрой делаем с такими пауками? В его ладони, повёрнутой кверху, вспыхнуло пламя. Не цирковое, праздничное, а другое — компактное, густое, раскалённо-белое в центре. Пламя работяги, привыкшее жечь, а не развлекать. Виктория почувствовала, как её собственные пальцы непроизвольно сжались. Она знала эту температуру. Знакомый ужас сковал её на мгновение. И в этот момент Каз двинулся. Не отпрыгнул, не испугался. Его движение было неожиданным, почти неуклюжим — он рванул тяжелый бронзовый подсвечник с массивным основанием. Металл заскрежетал по камню. Раздался глухой удар, и Инферни с криком слетел со скамьи, пламя погасло, рассыпавшись искрами. Каз навалился на него, его хорошая нога, обутая в тяжёлый сапог, прижала запястье парня к полу с такой силой, что тот взвыл. — В отличие от паука, — голос Бреккера был низким, сдавленным яростью, — мне хватает одной ноги. А вот тебе… — он поднял подсвечник. — …нужны обе руки. Удар. Тупой, костоломный звук. Хруст. Негромкий, но отчётливый, как щелчок замка. Вопль Инферни перешёл в визг, полный животного ужаса и боли. Каз, не меняя выражения лица, резко локтем, ударил в лицо. Парень обмяк. Каз отшвырнул подсвечник. Звук металла, волочащегося по камню, был оглушительно громким в тишине. Он тяжело дышал, поправил мундир и, не глядя на тело, повернулся к выходу, его хромота стала заметнее. Но тело зашевелилось. Инферни, рыча сквозь сломанные зубы и собственную кровь, поднялся на колени. Его здоровая, левая рука дернулась. И в ней — медленно, неумолимо, как восходящее солнце ада, — родилось пламя. Оно было больше прежнего, бешеным, неровным, питаемым болью и ненавистью. — Нет… — прохрипел он. Каз остановился. Повернулся. Его лицо было бледным, но спокойным. Он видел смерть, летящую на него в виде огненного шара, и, казалось, уже принял её. Инферни занёс руку для броска. — Эй! Крик Виктории сорвался с её губ прежде, чем мозг успел обдумать действие. Она выскочила из-за арки. В её руке всё ещё был бокал. Дорогое, глупое шампанское. Парень обернулся на звук, его глаза, полные боли и ярости, встретились с её. В них не было узнавания — только ещё одна цель. Виктория выплеснула ему в лицо всё содержимое бокала. Холодная жидкость брызнула ему в глаза, он моргнул, дёрнулся. И в этот миг её собственная рука, уже свободная, взметнулась. Не нужно было щелчка, не нужно сложных жестов. Просто воля. Яростная, отчаянная, защищающая. Маленький, ярко-алый шар, размером с монету, сорвался с её кончиков пальцев и полетел. Не в него. В мокрый от шампанского мундир. Шипение. Белое пламя в руке парня дернулось и погасло, как его отвлекли. А потом раздался другой звук — сухой, яростный треск, и синее пламя алкоголя охватило его грудь, плечи, шею. Оно было другим — не магическим, а обычным, жадным, пожирающим. Человеческий крик, который разорвал тишину, был нечеловеческим. Это был звук абсолютной, невообразимой агонии. Парня охватила пламенная рубашка, он забился, упал, катаясь по каменному полу, но пламя лишь разгоралось. Каз замер, его глаза были расширены. Виктория стояла, не в силах пошевелиться. Она смотрела, как горит её товарищ. Не по духу, а по крови, по дару, по форме на плечах. Она слышала его крики, и они прожигали её изнутри куда сильнее любого её пламени. И вдруг крики оборвались. Резко. Абсолютно. Тело дёрнулось в последний раз и замерло. В кромешной тишине было слышно лишь потрескивание тлеющей ткани. А потом Виктория увидела — из складки мундира на шее торчала тонкая, изящная рукоять кинжала. Удар был точен, смертелен, милосерден. Они оба подняли глаза. На балконе, в тени колонн, стояла Инеж. В глазах горело чувство вины и неверие. А рука висела в воздухе. Та самая рука, что только что метнула клинок. Сулийка беззвучно спрыгнула вниз, её движения были механическими. Она подошла к телу, посмотрела на своё творение. В её глазах не было триумфа. Не было даже ужаса. Была пустота, заполненная одной-единственной, чудовищной правдой: «Я убила человека». Это было написано на каждом мускуле её лица. — Сюда! — чей-то отдалённый крик донёсся из глубин коридора. Каз встрепенулся, его инстинкт выживания пересилил шок. — Надо бежать. Сейчас. Но Инеж не двигалась. Она смотрела на свои руки. — Я… — её голос был хриплым шёпотом, полным недоумения. — Я убила его. Виктория подошла к ней. Её собственные ноги были ватными, в ушах звенело. Она взяла Инеж за плечи, почувствовав, как та дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. — Ты его не убила, — сказала Виктория, и её собственный голос прозвучал чужим, успокаивающим, каким Марго говорила с ней в детстве после кошмаров. — Ты избавила его от страданий. От той боли, которую… — она запинается, — …которую я ему нанесла. Грех на мне. И он куда тяжелее. Это не была ложь. Это была худшая правда. Она подожгла своего. Инеж лишь остановила мучения. Каз, уже стоявший у выхода, обернулся. Его взгляд, холодный и безжалостно ясный, перебежал с обугленного тела на Викторию, на сломленную Инеж. — Вы мне обе жизнь спасли, — произнёс он отрывисто. В его тоне не было благодарности. Была констатация факта, долга, который теперь висел на них всех. — Так что соберитесь. И уходим. Здесь мы уже не призраки. Здесь мы — убийцы. Виктория обняла Инеж за плечи, нежно, но твёрдо развернула её от тела. Сулийка позволила себя вести, её глаза были пусты. Они пошли за Казом, который уже скрылся в темноте коридора. Их шаги были быстрыми, но не бесшумными. Позади оставалось не просто преступление. Оставался дым и тишина, в которой навсегда изменилось что-то в каждой из них. Охота кончилась. Началась война. Холодный ночной воздух ударил в лица, как оплеуха. Он не был чистым — пах дымом, конским навозом и сыростью от близкой реки, — но после церковного ужаса и банкетной духоты он казался нектаром. Виктория глотала его большими, жадными глотками, пытаясь смыть со вкусовых рецепторов привкус гари и... шампанского. Её рука всё ещё лежала на плече Инеж, чувствуя сквозь ткань мундира мелкую, не утихающую дрожь. Впереди, у неказистой повозки, запряжённой парой усталых кляч, маячила фигура в поношенном плаще кучера. Джеспер. Он прислонился к колесу, скрестив руки, и его поза была развязной, но глаза в темноте блестели остро, как у барсука, высматривающего добычу. — Что это было? — спросил он, и его обычная беззаботность была приглушена, заменена настороженной оценкой. Его взгляд скользнул по ним: по бледному, как полотно, лицу Инеж, по сжатым челюстям Каза, по застывшей маске Виктории. — Вы как? На вас вид... будто вы глотнули адского самогона и он вас не взял. Инеж подняла на него глаза. В них не было слёз — они были сухими, огромными, полными чего-то сломанного и нового. Её голос, когда она заговорила, был тихим, почти благоговейным шёпотом, который едва вязался с её перепачканным в копоти и пыли обликом. — Это было нечто, Джеспер, — прошептала она. — Свет в её руках... Он пел. В её словах не было восторга фанатика. Было потрясение свидетеля, увидевшего подлинное чудо и навсегда заражённого его реальностью. Она говорила не о девушке, а о явлении. Каз откашлялся, и звук вышел грубым, резким. — Мы её потеряли, — произнёс он. В его голосе не было злости, только плоская, беспощадная констатация провала. Горечь поражения, смешанная с адреналином только что пережитой бойни, была почти осязаема. И тут на лице Джеспера расцвела ухмылка. Не просто улыбка — а та самая, знакомая, акулья, полная тайного знания и предвкушения аферы. — Правда? — переспросил он, и в этом одном слове прозвучала целая вселенная намёков. Он развернулся и пошёл к повозке, не оглядываясь, с видом фокусника, уводящего публику за кулисы. Остальные, как загипнотизированные, потянулись за ним. Механически. Каз опустился на сиденье рядом с ним, его тело казалось каменным изваянием. Виктория почти втолкнула Инеж на заднюю скамью и упала рядом, чувствуя, как древесина колотится о её онемевшие бёдра. — Мы не знаем, где она, — повторил Каз, глядя в темноту впереди. Его пальцы судорожно сжали волчью головку трости, которую Джеспер, видимо, предусмотрительно прихватил. — Неужели? — Джеспер уже взял вожжи, и его голос дрожал от сдерживаемого смеха, от того самого возбуждения, которое всегда охватывало его перед крупным выигрышем. — А я знаю. Наступила секунда тягостного молчания. Даже Инеж оторвалась от созерцания своих ладоней. — Джеспер… — голос Каза прозвучал низким предостерегающим рыком. В нём слышалось: «Если это шутка, я тебя придушу прямо здесь». — А ты спроси, — парировал земенец, его ухмылка становилась всё шире. Он наслаждался моментом. Наслаждался тем, что на фоне их общего смятения и крови он держал в руках единственный козырь. Единственную нить надежды. Каз закрыл глаза. Виктория видела, как его челюстные мышцы заиграли под кожей. Он сражался с усталостью, с яростью, с желанием ударить. — Ладно, — выдохнул он наконец, и в этом слове сдалась вся его гордость. — Расскажи, пожалуйста, где наша цель? Но Джеспер не ответил. Не сразу. Он обернулся, и его глаза, блестящие в темноте, встретились с их ожидающими взглядами. На его лице играла та самая, невыносимо торжествующая, лукавая улыбка кота, съевшего не просто канарейку, а целого райского певчего дрозда. Он просто взмахнул вожжами. Резко, весело. — Гья! — крикнул он лошадям, и повозка с скрипом и стуком рванула с места. Они неслись по тёмным улицам Крибирска, оставляя позади золотые огни Малого Дворца, в которых теперь навсегда остались их страх, их первая кровь и немой вопрос. Виктория смотрела на спину Джеспера, на его беззаботно раскачивающиеся плечи, и чувствовала, как внутри у неё что-то сжимается и разжимается. Это была не радость. Это было что-то вроде дикого, истерического облегчения. В мире, где всё пошло наперекосяк, где они стали убийцами и потеряли добычу, Джеспер всё ещё улыбался. И в этой улыбке, в этом молчаливом «а я знаю», таилась безумная, непоколебимая вера в то, что игра ещё не кончена. Что удача, эта капризная богиня авантюристов, всё ещё на их стороне. И пока повозка уносила их в ночь, прочь от места преступления, Виктория впервые за этот вечер позволила себе просто держаться за борт и смотреть в темноту, не думая ни о чём, кроме стука колёс и тайны, которую вёз впереди их безудержно смеющийся кучер.