Тень и пламя

Холод в подземелье был другого рода. Не зимний, пронизывающий, а сырой, затхлый, впитывающийся в кости, как вода в губку. Он пах плесенью, ржавчиной цепей и чем-то ещё — медным, резким запахом страха. Шаги Генерала Киригана и Зои эхом отдавались по каменному коридору, ритмичные, неумолимые, как отсчёт времени для приговорённого. — Он что-то сказал? — спросил Кириган, его голос в этой гробничной тишине звучал неприлично громко, почти живым. — Много. В основном ложь, — ответила Зоя, её тон был ровным, профессиональным. В её голосе не было ни капли сочувствия к тому, что ждало впереди. — С ним Иван. Они дошли до тяжёлой железной двери. Страж откинул засов. Внутри, в тусклом свете коптящей лампы, сидел Аркен. Он был прикован к массивному деревянному стулу, но цепи были скорее символом — он и так бы не сдвинулся с места. Его лицо было бледным, покрытым испариной, глаза метались, как у загнанного зверя. За его спиной, слившись с тенью, стоял Иван. Высокий, широкоплечий Сердцебит. Его присутствие было ощутимо физически — как тяжёлое, равномерное давление в воздухе, ритм чужого, слишком спокойного сердца. — Меня подставили! — выпалил Аркен, едва дверь закрылась. Его голос сорвался на визгливую ноту. — Меня обманули! Я ничего не знал! Генерал остановился в нескольких шагах, сложив руки за спиной. Его поза была расслабленной, почти скучающей. — Стража говорит, ты бежал с места преступления. — Да! Я… я шёл за ними! — Аркен рванулся вперёд, цепи звякнули. — Шёл? — Кириган мягко переспросил, и в этой мягкости было больше угрозы, чем в крике. — За кем? — Они… с той стороны Каньона! С самого начала они были странными! Вышли со сцены во время представления, и я… я пошёл следом, хотел проверить… А когда зашёл в ту комнату… их уже не было… Святые, это было чудовищно… Я побежал. Просто побежал… Он умолк, тяжело дыша. В его рассказе была доля правды — паника, ужас, — но она тонула в липком, явном вранье. — Что из этого правда? — Кириган повернулся к Ивану, даже не глядя на пленного. Тот ответил мгновенно,его голос был низким, монотонным, как чтение погодного отчета: — Он перешёл Каньон с кем-то. Дальше — ложь. Аркен заморгал, его рот открылся и закрылся. — Что?.. Это… нет… — Тебя выдаёт сердце, — констатировал Иван, и в его словах не было ни злорадства, ни сожаления. Только факт. Кириган снова посмотрел на проводника, и в его глазах вспыхнул холодный, аналитический интерес. — Знаешь, мы записываем каждого, кто переходит Каньон? — Он сделал пару медленных шагов по кругу, как хищник. — На Зимний Праздник были послы из Керчии, Нового Зема, Блуждающего Острова… Но ты шёл не с ними. — Он остановился прямо перед ним. — Нет. Ты и твои люди были сами по себе. Незаметные. Как паразиты. — Я не знаю, о чём вы! Я… я бродячий артист! Оскар Крепков! Это была последняя, отчаянная попытка. Жалкая. Генерал молча наклонился. Его движения были стремительными. Он схватил край грязной рубахи Аркена и рванул вверх. Ткань распоролась, обнажив предплечье. Кожа на нём была испещрена шрамами. Неровными, белыми линиями — отметинами, картой. Каждый — успешный переход через Тенистый Каньон. Доказательство, выжженное на плоти. — Да, так и есть, — прошипел Кириган, его лицо на миг исказила настоящая, неприкрытая ярость. — Ты ведь не артист. Я знаю тебя. Аркен Виссер. Не так ли? Он отшатнулся, словно отброшенный волной собственного гнева. — Ты вывозишь Гришей из моего дворца! — его голос прогремел в каменном мешке, заставив даже Зою вздрогнуть. — Помогаешь им в дезертирстве! — Нет! Все мои дела законны! Я с ними никогда не работал! — Ложь, — беззвучно сказал Иван. Кириган снова обрёл ледяное самообладание. Он выпрямился, поправил манжеты. — Он может ничего не говорить, — произнёс он задумчиво. — Одна шпионка… Нина Зеник. Слышал о ней? На лице Аркена мелькнула искренняя растерянность.— Нина? — В прошлый раз она сообщила, что перейдёт Каньон. С кондуктором и четырьмя бродягами из Кеттердама. Об их цели она не знала. Вы должны были встретиться. Но… бедная Нина. — Он сделал театральную паузу. — С тех пор о ней ни слуху ни духу. Это как-то связано с тобой, господин Виссер? — Нет! Не связано! Взгляд Генерала скользнул к Ивану. Сердцебит медленно, как маятник, покачал головой. — Видите? Я не знаю, что с ней! — Дай угадаю, — Кириган снова заговорил, и теперь его голос стал тихим, почти ласковым, отчего стало ещё страшнее. — Ты договорился с четырьмя бродягами похитить Алину Старкову. Но у тебя была и… другая договорённость. С неким генералом из Западной Равки. Он хочет править, пока Каньон отделяет его от нас. Ты заключил с ним сделку. Втёрся в доверие. А на самом деле… был убийцей. В камере повисла тишина. Аркен перестал дышать. Он смотрел на Генерала, и в его глазах что-то сломалось, перегорело. Паника уступила место чему-то другому. Холодному. Расчётливому. Его плечи распрямились в меру, насколько позволяли цепи. — Верно, — сказал он, и его голос стал твёрдым, деловым. — Цена за её доставку в Кеттердам — миллион. Нас было пятеро. Златан предложил столько же… за её убийство. — Он посмотрел на Киригана, уже не как жертва на палача, а как торговец на потенциального покупателя. — Что ж… Дайте мне половину, и я отомщу за вас. Златан мне доверяет. А ещё… вас, наверное, заинтересует одно имя. Виктория Ялтаева. Генерал, поворачивавшийся к выходу, замер. Медленно, очень медленно, он обернулся. Его лицо было каменным. — Издеваешься? — спросил он тихо. — Виктория погибла. Год назад. В Каньоне. — А вот и нет, — Аркен позволил себе короткую, ядовитую улыбку. — Она жива. Она была вместе с нами. Выжила тогда, когда я увидел её выбегающей из Каньона. Это она предложила мои услуги тем троим бродягам. Хотела купить себе тихую жизнь в Кеттердаме, боялась сюда возвращаться. Но её… заставили. Я помогу вам. Я приведу её к вам. Живую. Генерал повернул голову. Его взгляд встретился со взглядом Зои. Равкианка стояла неподвижно, но её глаза были широко открыты, в них бушевала буря из шока, неверия и чего-то ещё, что могло быть надеждой. Потом Кириган посмотрел на Ивана. Сердцебит, невозмутимый как скала, кивнул один раз. Коротко, без колебаний. Правда. Дарклинг жестом, чуть заметным движением подбородка, велел им уйти. Зоя заколебалась на долю секунды, но железная дисциплина взяла верх. Она развернулась и вышла. Иван последовал за ней, его тяжёлые шаги затихли в коридоре. Дверь захлопнулась. Остались только они двое: архитектор и грызун, предавший своих. — Нет, — тихо произнёс Кириган, подходя к Аркену. — Думаю, с этим я справлюсь сам. — Но я правда могу помочь! — в голосе проводника снова прозвучала нотка паники, последняя попытка уцепиться за жизнь. — Ты уже помог, — сказал Генерал, и в его голосе не было ни гнева, ни триумфа. Была лишь абсолютная, леденящая душу конечность. Он поднял руку, щёлкнул пальцами. Звук был негромким. Но за ним пришла не тишина, а тьма. Она хлынула из углов, а из самого воздуха, из теней под стулом. Плотная, живая, всепоглощающая. Она не просто гасила свет лампы — она пожирала его. Она накрыла Аркена, как чёрная смола, заглушив его начавшийся крик. Он исчез в ней — сначала очертания, потом последний отблеск глаз, полных ужаса. Через несколько секунд Тьма отхлынула, втянулась обратно, будто её и не было. Лампочка снова тускло коптила. Стул был пуст. Цепи висели, позвякивая на сквозняке. От Аркена Виссера не осталось ничего. Ни звука, ни пепла. Только холодный воздух да память о его последнем, роковом слове. Генерал Кириган постоял ещё мгновение, глядя на пустое место. На его лице не было никаких эмоций. Потом он развернулся и вышел из камеры, не оглядываясь. В его голове уже строились новые планы, новый поиск. Охота только началась. И теперь у него было имя. Виктория. Его пропавшая звезда. Его живой призрак. И он намерен был получить её назад. Рассвет в Ос Альте был серым и холодным. Он не приносил утешения, лишь подчёркивал убогость заброшенного двора, где они остановились. Воздух пах мокрым камнем, конским потом и страхом, который ещё не выветрился из их лёгких. Повозка стояла под склонившимся деревом, её бок был забрызган грязью с дороги. Ворота с выломанными петями хлопали на ветру. Они уже переоделись. Сбросили чужие мундиры, как змеи — старую кожу. Виктория снова была в своих брюках, жилете, в её руках лежала прохладная шпилька. Одежда пахла дымом, но это был их дым. Их хаос. Они молча стояли вполоборота друг к другу, не глядя в глаза, но чувствуя присутствие. Ждали. В этой тишине было больше напряжения, чем во всём вчерашнем бале. Это была тишина перед бурей, перед финальным актом. Раздался резкий, металлический щёлк из-под крышки заднего ящика повозки. Все вздрогнули, как на курке. Потом ещё один. Крышка приподнялась, оттуда хлынул луч серого света и… показалась голова. Растрёпанные чёрные волосы. Широко распахнутые, испуганные, но не сломленные глаза. Алина Старкова. Без золотой вышивки, без ореола святой, просто девушка в простом, дорожном пальто, слишком большом для её хрупких плеч. Она выглядела не богиней, а побитой птицей, вырвавшейся из клетки. Она осторожно выбралась наружу, её движения были скованными от долгого сидения в тесноте. Оказавшись на земле, она выпрямилась и подняла руки ладонями вперёд — не в жесте силы, а в жесте мира. — Мы не хотим проблем, — первым заговорил Джеспер. Его голос был необычно мягким, без обычной бравады. — Как и я, — тихо, но чётко ответила Алина. Голос у неё был ниже, чем ожидалось, и в нём звучала усталая решимость. — Поэтому я и пошла. Каз, не говоря ни слова, сделал шаг вперёд. Его трость легла поперёк её пути, не касаясь её, но образуя непреодолимый барьер. Молчаливый, физический аргумент. — Вижу, ты бежала из Восточной Равки, — продолжил Джеспер, играя роль доброго следователя. — Мы можем помочь. Знаем безопасный путь. Алина медленно переводила взгляд с одного на другого. Она остановилась на Инеж. Сулийка встретила её взгляд и, почти неосознанно, склонила голову — не поклон, а жест глубокого, почтительного признания. Потом взгляд Алины скользнул к Виктории. Виктория не стала кланяться. Она просто смотрела. И в этом взгляде не было благоговения. Было понимание. Глубокое, выстраданное, до боли знакомое. Она видела в этой девушке не Святую, а другую беглянку. Другую пешку, которую двигали по доске могущественные руки. Она кивнула. Один раз. Коротко. Деловито. — Я поеду одна, — твёрдо сказала Алина. В её глазах вспыхнула та самая искра, которую Виктория знала в себе: упрямство загнанного, но не сломленного зверя. — Не спеши, — Джеспер сделал шаг ближе, его улыбка стала убеждающей, почти дружеской. — Останешься с нами — все получат, что хотят. Ты — свободу. Мы — оплату. Всё честно. — Я больше не буду ничьей пленницей, — её голос дрогнул, но не от страха, а от накопившейся ярости. — Пожалуйста… позвольте мне уйти. — К сожалению, это невозможно, — произнёс Каз. И тогда Алина двинулась. Не побежала. Она взмахнула рукой. Свет, который родился в её ладони, был не вчерашним сияющим шаром. Он был резким, ослепительно-белым, как вспышка магния. Он не пел — он резал глаза, выжигал сетчатку. Крикнув от неожиданности, Джеспер и Каз отпрянули, закрывая лица руками. Виктория и Инеж среагировали быстрее. Инстинкт, отточенный в боях и побегах, заставил их зажмуриться в тот же миг. Когда они приоткрыли веки, мир плыл в зелёных и багровых пятнах, но они видели. Алина стояла, залитая собственным, угасающим светом, и смотрела на них с новой опаской. Они не были ослеплены. Они остались её судьями. Инеж первой нарушила молчание. Она медленно, плавно подняла руки вверх, в жесте полной капитуляции, и снова склонила голову. Не из страха. Из выбора. Это был жест: «Я не твой враг. Я не удержу тебя» Виктория поступила иначе. Её взгляд встретился с взглядом Алины. В её глазах не было ни поклонения, ни угрозы. Было только сообщение, ясное, как приказ на поле боя. Почти незаметно, чтобы не видели мужчины, она отвела голову в сторону — туда, где за покосившимся забором виднелась узкая, грязная улочка, ведущая вглубь города. И её губы, скрытые от Каза и Джеспера, беззвучно сформировали одно слово: «Беги». Она поняла её. Поняла это отчаянное желание не быть разменной монетой, не быть призом в чужой игре. Быть никем, лишь бы не быть чьей-то. На лице Алины мелькнуло изумление, затем вспышка безмерной благодарности. Она кивнула им обеим — Инеж, которая почтила её выбор, и Виктории, который его поняла. Это был кивок между сёстрами по несчастью, между узницами, нашедшими друг друга в темноте. И она побежала. Не оглядываясь. Её пальто развевалось, как крылья неловкой птицы, когда она рванула в указанном направлении и растворилась в сером рассвете. В наступившей тишине был слышен только тяжёлый храп Джеспера, который тер кулаками глаза, и сдержанное ругательство Каза. Виктория и Инеж стояли неподвижно, смотря в пустоту, где только что была их «добыча» за миллион. В этой пустоте было не поражение. Было что-то сложнее. Было осознание, что иногда цена свободы — это не деньги, а молчаливое соглашение между теми, кто знает цену клетке. И они только что купили Алине её свободу. Ценой своей сделки. Бар в сумерках был похож на склеп. Дневной свет умирал в заляпанных окнах, оставляя помещение в объятиях длинных, уродливых теней и запаха пива. Виктория и Инеж вошли тихо, их шаги поскрипывали на грязном полу. Они нашли Каза в дальнем углу. Он сидел, уставившись в деревянную столешницу, будто читал в её трещинах тайный шифр. Пламя единственной свечи на столе плясало на его каменном лице, делая его ещё более нечитаемым. Они молча сели напротив. Инеж нервно провела рукой по колену. — Все лошади на месте… так что… — начала она, её голос прозвучал неуверенно, попыткой зацепиться за что-то материальное в этом море невысказанного. — Ну? — отрезал Каз, даже не поднимая головы. — Что? Он медленно, с невыносимой тяжестью поднял на них глаза. В них не было гнева. Была холодная, ясная, неумолимая оценка. — Не хотите мне обе рассказать, как она сбежала? — произнёс он. Девушки переглянулись. Взгляд Инеж был полон тревоги. Взгляд Виктории — решимости. Она выпрямилась. — Мы отпустили её, — сказала она. Голос не дрогнул, но в нём зазвенела сталь. Она не просила прощения. Она констатировала факт. Каз откинулся на спинку стула. Звук был громким в тишине. — Вас наняли для работы, — напомнил он. Его голос был плоским, как тон судьи, зачитывающего приговор. — Ты меня не нанимал, — парировала Виктория, её слова вырывались теперь, горячие и быстрые, как лава. — Именно для этой работы. Ты сам решил меня сюда притащить, помнишь? И теперь что? Я снова в Равке. И теперь на меня наверняка объявили охоту. И, возможно, я впервые в жизни поступила по совести. Я отпустила пленницу. Ещё одну куклу в системе, которую держали в клетке чужих амбиций. Как когда-то держали меня. В золотой клетке, из которой я чудом вырвалась, бросив самого дорогого человека. Но тебе этого не понять, Каз. Потому что ты ничего не знаешь о том, каково это — рвать себя на части, чтобы просто дышать. Каз наклонился вперёд, уперев локти в стол. Расстояние между ними сократилось до опасного. — А я и не обязан знать, — прошипел он. — Более того, мне плевать. Мне плевать, каким дерьмом была твоя жизнь до нас. И мне плевать на твоего «дорогого человека». Ты бросила его и спасла свою шкуру, думая только о себе. Эгоистка. Мускул на щеке Виктории дёрнулся. Её лицо придвинулось к нему так близко, что она чувствовала его дыхание. — Это мне говорит алчный циник, который на всё готов ради своего кармана и чтобы потешить своё «гений» и тщеславие! — пришипела она. — Что ж, тогда мы с тобой в этом очень похожи, — холодно бросил он, его лицо тоже оказалось в сантиметрах от её. — Мы квиты. Инеж, сжавшаяся от их перепалки, наконец вмешалась, её голос прозвучал как трещина в натянутом до предела стекле. — Каз. Я поехала, чтобы поймать самозванку и получить лёгкие деньги, — сказала она тихо, но чётко. — А кем она оказалась? Заклинательницей Солнца. Это не шутка. Каз, не отводя взгляда от Виктории, медленно достал из кармана монету. Он поднял её между пальцев, так, чтобы свет свечи упал на металл. — Порой волшебник всего лишь фокусник, — отчеканил он. И совершил простой, изящный фокус: закрыл ладонь, щёлкнул пальцами, раскрыл её. Ладонь была пуста. — Фокус был правдоподобен. — Это не фокус! — голос Инеж дрогнул от обиды и веры. — Ты всё видел своими глазами! — Лучшие иллюзии — самые убедительные. Это всё игра, — он снова сжал пустую перчатку в кулак. Его вера была непоколебима, потому что зиждилась на отрицании всего, что нельзя было взвесить или продать. — Сколько ему ни говори, он не поверит, — с горькой усмешкой отозвалась Виктория, отодвигаясь. — Будет дальше держаться своей нигилистической позиции. Удобно, не правда ли? Ни во что не верить, значит ни за что не отвечать. — Можешь дальше прятаться за цинизмом, — сказала Инеж, глядя прямо на Каза. В её глазах горел тот самый огонь веры, против которого он был бессилен. — Но я верю. Она настоящая. — Ты ещё упади на колени, — ядовито протянул он. — Кланяйся всем Сердцебитам и Шквальным. — Он бросил взгляд на Викторию. — Уверен, вторая в очереди, после твоей Заклинательницы. Инеж придвинулась ближе. — Здесь всё иначе, — процедила она, и в её голосе впервые зазвучало нечто, похожее на презрение. — Её сила — чудо. Я не предам свою веру. Ни за что. — Праведность — это прекрасно, — сказал Каз, и его голос стал ледяным, профессиональным. — Но работа неэффективна, если ты принимаешь решения, основываясь на вере. Это слабость. — Порой только вера и двигает нас дальше, — тихо, но с неожиданной силой сказала Виктория. Она смотрела не на Инеж, а на Каза. — К свету. Если ты потерялся во тьме… Год назад я пошла за тобой в Бочку, потому что верила, что моя жизнь может измениться. Я поверила в твой план, в твой холодный, чёртов расчёт. И куда эта вера нас привела? К первому убийству и к пустым рукам. Каз замер. Его взгляд на секунду затуманился, будто её слова нашли трещину в его броне. Он переваривал их, его глаза бегали по её лицу, выискивая ложь или манипуляцию. Не находил. В её словах была лишь голая, неудобная правда. Тишина повисла тяжёлым, густым покрывалом. И разорвала её Инеж. — И я надеюсь, это не была угроза, — её голос звучал резко, как удар хлыста. — Ты вернёшь меня Хелен? Каз медленно поднялся. Его движение было резким, полным сдержанной ярости. Он смотрел на них обеих, и в его взгляде читалось что-то похожее на… разочарование. Не в провале миссии, а в них. В том, что они оказались слабее, человечнее, чем ему было нужно. — Либо берём цель, — произнёс он отрывисто, — либо Хелен забирает «Клуб Воронов». А Пекка Роллинс — всё остальное. Инеж побледнела. — Постой. Почему Хелен получит клуб? — её голос стал тихим, полным леденящего догадки ужаса. Каз поджал губы. Его челюсть напряглась. Он просто смотрел на неё, и в этом молчании был ответ страшнее любых слов. Он не просто рискнул их общей базой. Он заложил её. Без их ведома. Поставил на кон их общий дом в своей личной, отчаянной игре. — Каз… — начала сулийка настороженно, её глаза расширились от шока. — Что ты наделал? Он не ответил. Он просто резко развернулся, его трость гулко стукнула по полу, и он зашагал к выходу, растворяясь в темноте бара, оставив их в кольце дрожащего света свечи и грохочущей тишины. Виктория молча смотрела ему вслед. Потом медленно покачала головой, и на её губах появилась горькая, понимающая усмешка. — Слепец… — прошептала она, но в этом слове не было злорадства. Была жалость. К нему. К себе. Ко всем им. Они были не просто банда неудачливых воров. Они были тремя слепыми, ведущими друг друга в пропасть, каждый — по своей собственной, изломанной карте. И их карты больше не сходились. Тишина после ухода Каза была густой, тяжёлой, как взведённая пружина. Он вернулся так же внезапно, как ушёл, неся с собой запах ночного холода и невысказанного решения. Инеж молча встала и пошла к стойке оплачивать счёт — жест капитуляции, последняя формальность перед бегством. Виктория осталась сидеть, механически вертя на пальце простое кольцо. Металл был холодным. Как и всё вокруг. Дверь распахнулась, впустив порыв ветра и Джеспера. Он швырнул на стол походную сумку с глухим стуком. — Сигнализация готова, — отчеканил он, и в его голосе не было привычного бахвальства. Была деловая резкость солдата перед штурмом. Он плюхнулся рядом с Викторией. — Лошади тоже. Снаряжение собрал. Мы можем двигаться через час. Каз стоял у окна, отодвинув грязную занавеску. Его профиль был резким на фоне темноты. — Если скоро не уйдём, Чёрный Генерал накроет сетью весь район. Нельзя тратить время на поиски одной девушки. Она уже в ветре. Инеж вернулась, скользнув на стул. Её лицо было пепельным. — Я оплатила счёт. Это были… последние деньги. Джеспер обвёл взглядом троих— Каза у окна, Викторию с её пустым взором, Инеж с опущенными плечами. На его лице впервые за этот проклятый день промелькнула тень чего-то, что могло быть страхом. — Неужели… — он сглотнул. — Неужели уйдём с пустыми руками? Совсем? — А у тебя есть альтернативы? — сорвалось у Виктории. Голос её был хриплым, полным усталой горечи. Она тут же пожалела, увидев, как он вздрогнул. Но сил на извинения не было. Всё было потеряно. И клуб, и сделка, и какое-то подобие доверия между ними. И в этот момент мир взорвался. Оглушительный «БА-БАХ» потряс стены, из окон посыпались стёкла. Дрожь прошла по полу, столам, по их костям. Звон бьющегося стекла и далёкие крики ворвались в бар вместо воздуха. Все четверо инстинктивно пригнулись, потом ринулись к окну. — Наша сигнализация, — прошептал Джеспер, и его глаза расширились. Не от страха. От осознания. — Сработала. Они здесь. За ними пришли. Не просто стража. Пришла армия. — Разделяемся, — голос Каза разрезал панику, холодный и чёткий, как команда. — Проще убивать по одному Грише в переулке, чем целый отряд в чистом поле. Встречаемся у фонтана. Не опаздывайте. Они выскочили на улицу. Ночь, прежде тихая, теперь гудела, как растревоженный улей. Где-то вдали полыхал огонь от взрыва, оранжевое зарево рвало темноту. Запах дыма и пороха ударил в нос. Они уже разворачивались, чтобы раствориться в разных направлениях, как это делали десятки раз в Бочке. И тут из тени соседнего подъезда, из самой тьмы, вышла она. Девушка. В синей кефте Инферни, которая теперь казалась мундиром. Её лицо было бледным от ярости. Волосы выбились из строгой причёски. Это была та самая девушка с банкета — партнёрша. Та, что жонглировала пламенем в паре с тем, чьё тело теперь лежало в церковном крыле. Её взгляд, горящий безумием и горем, скользнул по ним, ища, цепляясь. Он замер на поясе Инеж. На тонкой, изящной рукояти кинжала, торчащей из ножен. Девушка замерла. Её глаза расширились, наполнились таким чистым, животным пониманием, что стало страшно. — Нет… — это не было словом. Это был стон, вырвавшийся из самой глубины. — Это ТЫ! — БЕГИТЕ! — крик Каза был похож на выстрел. Виктория среагировала раньше мысли. Она рванулась вперёд, не к врагу, а к Инеж, и со всей силы толкнула её в бок, в противоположную от девушки-Инферни сторону. Инеж, всё ещё шокированная встречей с живым воплощением своего греха, едва удержала равновесие и рванула за ней. Они не успели отбежать и на пять шагов. Воздух за спиной завыл. Не звук, а волна невыносимого жара. Виктория инстинктивно пригнулась, таща Инеж за собой. На том месте, где они только что стояли, каменная мостовая вспучилась и почернела, расплавленная воронкой адского пламени. Искры и клубы дыма ошметьями полетели им вдогонку. Не оглядываясь, не думая, они рванули к ближайшему зданию. Не к двери — к разбитому, зияющему окну на первом этаже. Виктория влетела в него первая, чувствуя, как осколки стекла царапают её кожу сквозь одежду. Инеж последовала за ней, её движения были отточенными даже в панике. Они кубарем скатились внутрь, в кромешную тьму неизвестного помещения, оставив снаружи яростный рёв обожжённой горем Инферни и начинающийся хаос погони. Внутри пахло плесенью, пылью и их собственным страхом. Они лежали на грязном полу, задыхаясь, слушая, как снаружи мир, в который они только что пытались вернуться, рушится окончательно. Бегство началось. Но теперь они бежали не просто от провала. Они бежали от мести, от огня, от своего же кровавого следа. И фонтан на площади казался теперь не точкой сбора, а призрачной, почти недостижимой миражей в этом новом, пылающем аду. Воздух в комнате был спёртым, густым от пыли и страха. Виктория прижалась спиной к холодной, шершавой колонне, каждый вдох обжигал горло. С другой стороны грубой железной трубы она видела лишь край плаща Инеж. Между ними, в центре опустошённого пространства, кружила та самая Инферни. Её шаги были лёгкими, почти неслышными, но жар от её тела, от невыпущенного ещё пламени, витал в воздухе, как марево. Девушка была гневом, облечённым в плоть и синюю кефту. Инеж выскользнула из-за укрытия. Её движение было не атакой, а провокацией — чётким, ясным вызовом. Она замахнулась, её кинжал блеснул в полумраке. Но Инферни оказалась быстрее. Она не отпрянула — она поймала руку Инеж в полёте, её пальцы впились в локоть сулийки с силой, не оставляющей сомнений в её подготовке. — Ты забрала у меня брата, — прошипела она, её лицо исказила не боль, а холодная, ядовитая ненависть. — А теперь я заберу у тебя жизнь. Всю. До последнего вздоха. Инеж выкрутилась в теле с той самой, неестественной гибкостью циркачки, толкнув её спиной. Вращение, бросок — кинжал полетел, сверкая. Но Инферни лишь отвела голову, и лезвие, вместо того чтобы вонзиться в горло, с свистом пролетело мимо, вонзившись в деревянную балку прямо над головой Виктории, выбравшей этот миг, чтобы перебежать. Острый край бритвой чиркнул по её шее. Боль была мгновенной, острой, и горячая струйка крови тут же побежала по ключице. Виктория рухнула на колени, прижимая ладонь к порезу. Не артерия. Слава Святым, не артерия. Но если не перевязать… Она подняла голову как раз в тот момент, когда Инферни, не тратя времени на поиски скрытой Виктории, метнула сгусток пламени в старую газовую трубу рядом с Инеж. Мир взорвался во второй раз за этот вечер. Оглушительный грохот, ослепительная вспышка. Ударная волна отшвырнула Инеж, как тряпичную куклу. Она ударилась о стену и скатилась на пол, и даже в полутьме Виктория увидела тёмное, быстро растущее пятно на её животе, проступающее сквозь ткань. — «Нет. Не её. Только не её». Инстинкт заглушил боль. Виктория подползла, схватила Инеж под мышки и оттащила за обломки кирпичной кладки. Сулийка стонала, её глаза были стеклянными от шока. Виктория встретилась с её взглядом и без слов протянула руку — пустую, требовательную. Инеж, стиснув зубы от боли, кивнула и дрожащими пальцами вытащила из ножен на бедре маленький, отточенный до бритвенной остроты кинжал. Виктория подкралась, как тень. Её собственные шаги были беззвучны, дыхание замерло. Она была в сантиметре, рука занесена, когда Инферни почувствовала что-то — шестое чувство солдата — и резко обернулась. Их взгляды встретились. В глазах Инферни — шок, затем ярость узнавания. В глазах Виктории — ничего. Пустота. Она всадила клинок. Не в сердце. Чуть ниже, в мягкие ткани, где боль будет невыносимой, а смерть — не мгновенной. Девушка ахнула, её тело затряслось. Виктория придержала её, не давая упасть. — Если хочешь жить — не вынимай нож, — её голос был тихим, ровным, как у инструктора на уроке анатомии. — И впредь не трать дар, дарованный тебе природой, на потеху недостойным глупцам. Он стоит большего. Инферни, захлёбываясь кровью, подняла на неё взгляд. Боль и ненависть в её глазах сменились ледяным пониманием. — Я… узнала тебя… — выдохнула она, и капли алой пены выступили на её губах. — Предательница… Я выслежу… Отдам Генералу… А потом буду смотреть на твои муки, как на праздник… И твоя сестра… будет страдать рядом… Вам обеим не будет покоя… Выслежу всех, кто тебе дорог… и убью… на твоих глазах… Виктория слушала. Каждое слово падало в бездонный колодец её души и отдавалось эхом. Но эхо это было странным. Оно не будило страх. Оно будило тьму. Ту самую, что она годами заковывала в цепи где-то глубоко внутри. Цепи лопнули. На её лице, непроизвольно, расплылась улыбка. Не радостная. Не злая. Садистская. Изнанка её души, холодная и остроконечная, как осколок льда, вышла на поверхность. Она медленно повернула рукоять ножа в ране. Хруст, подавленный стон. Её губы приблизились к уху умирающей девушки. Шёпот был ласковым, интимным, как признание в любви. — Твой брат горел, знаешь ли? Не как герой. Не быстро. Он горел, как жирная перепелка на вертеле. И визжал. Выл, как подпаленная свинья. Видела бы ты его жалкий вид… — её голос дрогнул от чего-то, что могло быть восторгом. — …когда кожа слезала, а кости чернели. От моих рук. Он мучился больше всех. И я… я чувствовала радость. Чистую, яркую радость. И сейчас… сейчас я счастлива. Счастлива, что такие прохиндеи и выродки, как вы… просто сдохните и очистят землю. Она резко, с мокрым звуком, выдернула клинок. Девушка-Инферни рухнула, как подкошенная. Её глаза, ещё полные немого ужаса от услышанного, остекленели, глядя в потолок. Виктория стояла над ней, смотря, как тёмная лужа растекается по грязному полу, смешиваясь с пылью. В её жилах не было ни отвращения, ни триумфа. Была лишь ледяная, совершенная тишина. Та самая тишина, что наступает после долгого, изнурительного боя. Тишина опустошения. Потом она вспомнила. Обернулась. Инеж лежала за обломками, бледная как смерть, прижимая руку к животу. Её дыхание было поверхностным, частым. Их взгляды встретились. В глазах Инеж не было осуждения за только что сказанное. Было только понимание цены и вопрос: «Ты всё ещё со мной?» Виктория кивнула. Один раз. Резко. Она отряхнула окровавленные руки о брюки, подошла, наклонилась, и с тихим стоном напряжения, рана на шее саднила огнём, втащила Инеж на ноги, взвалив её руку себе на плечи. Они пошли, спотыкаясь, оставляя за собой кровавый след. Одна — с раной на шее, из которой сочилась жизнь по капле. Другая — с дырой в животе, где таилась смерть. Они не говорили. Не было слов, которые могли бы выразить то, что только что произошло. Они просто шли. Связанные не дружбой, не долгом. Связанные общей, пролитой здесь и сейчас, кровью. И тем новым, чудовищным знанием, которое теперь навсегда будет жить в них обеих. Знанием о том, на что они способны, чтобы выжить, и на что способна Виктория, чтобы защитить своих. Даже если это означало навсегда потерять часть своей души в тёмной комнате, над телом врага. Тьма в переулках после взрыва была особенной — она гудела от тревоги, была наполнена запахом гари и далёкими криками погони. Каз шёл, опираясь на трость, его шаги были быстрыми, но отмеренными, сознательно экономящими силы. Его взгляд скользил по булыжникам мостовой, высчитывая каждый выступ, каждый потенциальный капкан для его больной ноги. Мысли работали с холодной, безжалостной ясностью: фонарь на перекрёстке — слепое пятно под аркой — проход между домами. Карта бегства выстраивалась в голове. Он поднял глаза, чтобы свериться с маршрутом, и замер. Из самой густой тени под аркой, словно материализовавшись из ночного воздуха, вышел он. Не с охраной. Не с отрядом Гришей. Один. Генерал Кириган. Его чёрная кефта сливалась с темнотой, и лишь бледное, резко очерченное лицо казалось парящим в воздухе. Он стоял, заложив руки за спину, как хозяин, осматривающий свои владения. Вся кровь отхлынула от лица Каза, чтобы сконцентрироваться в одном бешеном ударе сердца. Но внешне ничего не изменилось. Мышцы лица остались под контролем. Он лишь чуть сильнее сжал костяное набалдашник трости. — Я знаю, у тебя моя Заклинательница, — произнёс Кириган. Его голос был спокоен, даже задумчив, но в нём вибрировала сталь абсолютной уверенности. — Лучше скажи сразу, где ты её прячешь. Сэкономишь время. И боль. Каз медленно, не делая резких движений, отступил на шаг. Расстояние — единственная оборона против силы, которой он не понимал. — Мы её не похищали, — сказал он, и его собственный голос прозвучал удивительно ровно в его ушах. — Она сбежала. Сама. — Где она? — Генерал сделал один, плавный шаг вперёд. Земля под его ногами не дрогнула, но давление в воздухе возросло. — Я задал вопрос. — Я не знаю, — ответил Каз. Лгать было бессмысленно, полуправда — единственная валюта. — Но судя по всему, она не захотела быть рабыней в золотой клетке. Скорее всего, она уже держит путь в Новый Зем. Или в никуда. Лишь бы не к вам. На лице Киригана не дрогнул ни один мускул, но в его глазах что-то промелькнуло — не гнев, а нечто худшее: разочарование. Как у мастера, чей изящный механизм вышел из-под контроля. — Хорошо, — протянул он, опустив взгляд на трость в руках Каза, будто оценивая её как оружие. — Но на другой вопрос ты ответишь точно. Он резко поднял глаза. И в них теперь горел иной огонь. Не интерес, а жажда. — Где Виктория? Имя ударило в Каза, как физический удар. Не «предательница», не «дезертир» — её настоящее имя, произнесённое этим голосом, обожгло его изнутри. Все его теории, все подозрения о её прошлом вмиг обрели леденящую, ужасающую конкретность. Она была его. По-настоящему. Он заставил себя не моргнуть. — Убежала, — бросил он, вкладывая в слово всю возможную презрительную небрежность. — У неё это в характере — уносить ноги, когда чует опасность. Крыса в потревоженной норе. — Он сделал паузу, позволяя яду слов достичь цели, прежде чем добавить с холодной, почти злорадной уверенностью: — Но по крайней мере… она сделает то, что не сделала для вас. Она вернётся. Ко мне. К нам. Она теперь с нами. Это была не правда. Это была атака. Выстрел в самую больную точку. Он видел, как что-то дрогнуло в маске Генерала — тончайшая трещина, вспышка чего-то первобытного и злого. И в этот момент тени за спиной Киригана пошевелились. Не от ветра. Они сгустились, заклубились, обрели плотность и вес. Из них проступили очертания — длинные, острые, неестественные. Руки Тьмы, готовые схватить, разорвать, поглотить. — «Конец разговора». — пронеслось в голове Каза с кристальной ясностью. Пора. Его рука, всё это время лежавшая на ремне сумки, двинулась. Не быстро — быстрое движение спровоцировало бы атаку. Плавно, почти лениво, он развязал клапан и погрузил пальцы внутрь. Его взгляд не отрывался от глаз Генерала. — Зря не остались в Кеттердаме, господин Бреккер, — произнёс Кириган, и его голос потерял последние ноты диалога. В нём звучал лишь приговор. Он поднял руку. И из сгустившейся за ним тени вырвался, завывая, Клинок Тьмы — чёрное, бесформенное лезвие, всасывающее в себя весь свет вокруг, летящее прямо в грудь Каза. Каз уже выхватил из сумки круглый, холодный металлический шар. Не глядя, не целясь, он швырнул его не в Генерала, а под свои собственные ноги, на булыжник между ними. Вспышка. Не взрывная волна, не огонь. Ослепительно-яркая, бело-голубая вспышка фотонного заряда, на мгновение выжигающая тени, превращающая ночь в день. Она была рассчитана на одно: ослепить. Лишить Тьму её питательной среды — зрения и ориентации. Клинок Тьмы дернулся, потерял форму, рассыпался на клочья в ослепительном свете. Кириган инстинктивно прикрыл глаза рукавом. И этого мига Казу хватило. Он уже развернулся и рванул в противоположный переулок, в густую, нетронутую вспышкой тьму, его хромающая походка на секунду превратилась в стремительный, отчаянный спринт. Боль в ноге пронзила его, как раскалённый нож, но он заглушил её яростью и чистым животным инстинктом выживания. Он оставил Генерала одного в эпицентре гаснущего искусственного дня — не побеждённого, но обманутого. Униженного простой, грубой технологией Керчии, против которой его изящная, страшная Малая Наука оказалась на миг бессильной. Каз бежал, и в ушах у него звенело не от взрыва, а от собственных слов, брошенных в лицо Тьме: «Она вернётся ко мне». — И теперь он понимал, что это была не просто уловка. Это было обещание, которое он дал в темноте переулка. Себе. И ей. Он должен был найти её. Должен был вытащить их всех из этого ада. Потому что если он этого не сделает, Тьма, которую он только что ненадолго отогнал, поглотит их навсегда. Рассвет был не сияющим, а выцветшим, будто ночь с трудом отпускала город. Свет был пепельным, бесцветным, он не согревал, а лишь подчёркивал уродство разбитых окон и пустых улиц. Фонтан, их условная точка сбора, стоял безмолвный и сухой — чаша его была полна листьев. Чтобы добраться до него, нужно было спрыгнуть с невысокой подпорной стенки. Виктория остановилась на краю, её рука всё ещё была обвита вокруг талии Инеж. Сулийка держалась за неё одной рукой, а другой прижимала к животу свёрток из порванной подкладки её же плаща, уже пропитанный тёмным, липким пятном. — Так, Инеж, — голос Виктории был хриплым от усталости и напряжения на шее. Она говорила тихо, как с испуганным животным. — Я сейчас спрыгну и тебя поймаю. Только не делай резких движений, поняла? Инеж лишь слабо кивнула, её лицо было землистым, веки полуприкрыты. Виктория отпустила её, убедившись, что та держится за выступ стены, и спрыгнула вниз. Приземлилась на полусогнутые ноги, волна боли от сотрясения прошла по всему телу, заставив на миг потемнеть в глазах. Когда мир прояснился, она увидела их. Каз и Джеспер стояли у засохшего фонтана. Джеспер, обычно такой подвижный, стоял, ссутулившись, его взгляд метался по площади. Каз опирался на… на что? Его трости не было. Вместо неё в каждой руке он сжимал по обломку — половинке знакомого набалдашника с головкой ворона. Оружие, а не опора. — Вик! — Джеспер первым её заметил, и в его возгласе прозвучало такое облегчение, что у Виктории на мгновение свело горло. Но взгляд земенца тут же метнулся вверх, к Инеж. — Чёрт… Виктория, не теряя времени, подняла руки, образуя опору. — Прыгай! Сейчас! Инеж отпустила стену и рухнула вниз. Виктория поймала её, но не удержала — они обе осели на колени, и Инеж издала сдавленный, полный боли стон. — Инеж. — Каз сделал шаг вперёд, его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнуло что-то острое, тревожное. — Ой… — выдохнул Джеспер, увидев масштаб кровавого пятна на её боку. — Это… это плохо. Виктория, кряхтя, снова взвалила руку Инеж себе на шею и поднялась. Джеспер тут же встал с другой стороны, приняв часть веса. Его пальцы аккуратно легли на запястье Инеж, проверяя пульс. Его лицо стало серьёзным. Пока он осматривал Инеж, его взгляд упал на Викторию. На полосу запёкшейся и свежей крови у неё на шее, на воротник рубашки. — Вик, твоя шея… — его голос стал тише, полным неподдельной тревоги. Виктория мотнула головой,и жест причинил боль. — Сама виновата. Высунулась не вовремя. Пустяк. — Инферни… мертва, — прошептала Инеж, её голос был слабым, но в нём звучала необходимость доложить. Довести дело до конца. Все взгляды устремились к Виктории. Она выпрямилась, встретив взгляд Каза. В её глазах не было триумфа. Была усталая, тяжёлая уверенность. —Я убила, — сказала она чётко, чтобы не было вопросов. — Снова. «Снова». Это слово повисло в воздухе. Снова своего. Снова Гриш. В её тоне не было сожаления — была констатация, смешанная с глубоким, ледяным безразличием к собственной душе, которая, казалось, уже перестала что-либо чувствовать по этому поводу. Джеспер, оценив ситуацию, покачал головой. — На лошадь тебе нельзя, — он говорил об Инеж. — Даже если посадить с собой. Тряска… она не выдержит. Нужен другой план. — Ищем повозку, — тут же отозвалась Виктория. Её ум, несмотря на боль и усталость, работал в привычном, практичном ключе. — Что ещё остаётся? — Святые… — простонала Инеж, закрывая глаза, будто молясь о чуде. И тут Каз обернулся. Его взгляд упал на экипаж, стоящий в тени у соседнего здания. Карета была не простая — тёмного лакированного дерева. Тот самый, на котором, должно быть, прибыл Кириган со своей свитой. — Мне нравится этот экипаж, — произнёс он сухо. В его голосе не было ни юмора, ни бравады. Была только голая, циничная логика: Забрать у врага лучшее. — Действительно, — Джеспер выдавил из себя короткую, хриплую ухмылку, в которой всё ещё читался шок, но уже пробивался азарт старой привычки — воровать у сильных мира сего. — Ну так чего же ждём? — Виктория ответила им в тон, её собственная усмешка была горькой, но живой. Пока они могли украсть, пока они могли действовать — они ещё не проиграли. Они двинулись к карете. Каз шёл впереди, держа обломки трости, как дубинки. Виктория и Джеспер, кряхтя, несли меж собой Инеж. У самой кареты они остановились. Виктория прижала Инеж к её холодному, лакированному борту, давая Джесперу и Казу действовать. Джеспер, с привычным для вора изяществом, распахнул дверцу. — Приве-е-ет! — бросил он с торжествующим видом внутрь. Ответом ему стала книга, толстый фолиант в кожаном переплёте, которая вылетела из темноты и шлёпнулась ему в грудь. Из кареты, как испуганный кролик, выскочил молодой человек в фиолетовой кефте Ордена Фабрикаторов. Он отпрянул, его глаза, полные ужаса и непонимания, метнулись по сторонам и… застыли на Виктории. Его рот открылся. — Виктория? — вырвалось у него, и в голосе звучало чистое, неподдельное изумление. Виктория моргнула, её мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Перед ней стоял не просто Гриша. Стоял Давид Костюк. Тот самый застенчивый, вечно что-то чертящий в блокноте парень с Корпуса Фабрикаторов, с которым они когда-то делили стол в библиотеке. — Давид? — её собственный голос прозвучал чужим. Но времени на воссоединение не было. Давид уже открыл рот, чтобы что-то сказать — спросить, крикнуть, но Каз, стоявший сбоку, без лишних церемоний взмахнул обломком трости. Удар набалдашником пришёлся парню по виску с глухим, кошмарно знакомым звуком. Давид рухнул на мостовую без сознания. Виктория лишь теперь полностью осознала, что трость Каза сломана. Она перевела взгляд с тела на его руки. — Когда успел? — спросила она, кивком указывая на обломки. Её голос был ровным, но в нём читался вопрос: «Что ещё произошло, пока нас не было?» — Когда встретился с Генералом, — коротко бросил Каз, его взгляд был прикован к дальнему концу улицы. — От бомбы повредилась. В этот момент из кареты выполз Джеспер, потирая грудь и с обидой разглядывая тяжёлый том в руках. — Швырнул книгу в меня, — проворчал он, как будто это было самое большое оскорбление за всю ночь. — «Основы металлургической алхимии». Чтоб ему… Каз мотнул головой в сторону открытой дверцы. Приказ был ясен. Виктория, отбросив странное ощущение от встречи с Давидом, он жив, он просто оглушён, это не то же самое, втолкнула Инеж внутрь кареты и влезла следом. Интерьер пахло дорогой кожей, деревом и чужим, официальным страхом. Джеспер вскочил на место кучера. Каз, скинув обломки трости внутрь кареты к ногам Виктории, сел рядом с Джеспером и взял вожжи. Джеспер рядом зарядил револьвер, его глаза снова стали острыми, внимательными. Карета рванула с места с визгом колёс. Она понесла их не по какой-то определённой дороге, а просто прочь — от площади, от фонтана, от лежащего на камнях Фабрикатора, от всего этого ада. В неизвестном направлении. В серое, холодное утро, которое они украли у Равки, заплатив за него кровью, предательством и осколками своей прежней жизни. Но они были вместе. И пока колеса стучали по булыжнику, это было единственной победой, на которую они ещё могли рассчитывать.