Тень и пламя

Воздух в хлеву был спёртым и пыльным, пах сеном, которое давно превратилось в труху, и кислым запахом запустения. Он пах поражением — но тем, которое уже перестало жечь, остыло и стало просто фактом. Карету они загнали под покосившийся навес, и теперь она выглядела здесь нелепо и зловеще, как труп короля в свинарнике. Виктория помогла Инеж выйти. Шпионка опиралась на неё, её лицо было бескровным, но сжатые губы выдавали железную волю. Джеспер уже ждал у колеса и принял Инеж с другой стороны, почти на руки. Они донесли её до грубого деревянного стола посреди сарая, где Каз уже разложил жалкие остатки их состояния: пару купюр, монеты, смятую карту и… две половинки сломанной трости. Оружие и символ одновременно. Инеж, дыша сквозь зубы, сбросила окровавленный плащ, стянула с волос платок и расстегнула жилет. Её движения были медленными, точными, лишёнными паники. — Это всё, что осталось? — её голос прозвучал хрипло, но ровно. — Мы в шоколаде, — с горьким сарказмом бросила Виктория, её пальцы проверяли рану на шее. Кровь не сочилась — хорошо. Маленькая победа. Каз лишь молча кивнул на разложенное. Его лицо было закрытой книгой, но в глазах, скользнувших по половинкам трости, читалось нечто острое — не сожаление, а холодная ярость на самого себя, на обстоятельства, на сломанный инструмент. — Джеспер, подай мою сумку, — попросила Инеж. Она расстегнула нижние пуговицы шёлковой рубашки, подняла майку, обнажив кожу живота. И дыру. Не царапину — рваную, глубокую, кровавую воронку, края которой были опалены взрывом. Джеспер, вернувшись с небольшой кожанной сумкой, замер. Его глаза расширились. Цвет лица изменился.— Мать всех святых… — выдохнул он, и его рука непроизвольно потянулась ко рту, подавляя спазм. Он видал смерть, но это… это было интимное, живое, ужасающее увечье на теле друга. Виктория, не глядя, достала из кармана флягу и сравнительно чистый платок. Инеж уже легла на длинную деревянную лавку. Из сумки она вытащила маленький кошелёк, развязала его. Внутри лежали игла, моток тонкой, прочной нити и маленький пузырёк с прозрачной жидкостью — вероятно, спирт или что-то похуже.— Не заживает, — констатировала она, смачивая иглу и нить. — Мне нужно наложить швы. — Когда сможешь ехать? — спросил Каз. Его вопрос не был бесчувственным. Он был практичным. Времени на восстановление у них не было. — Скоро, — сквозь зубы ответила Инеж, уже приставляя иглу к собственной коже. Её рука не дрожала. — Вик, а ты как? Дай посмотреть, — Джеспер, явно пытаясь отвлечься от зрелища, обратился к Виктории. Он аккуратно отогнал её руку и осмотрел порез на шее. — Кровь остановилась. Артерию, кажется, не задело. Тебе резко шеей не двигать. Шрам может остаться. — Шрамы украшают, — бросила Виктория с привычной ехидцой, но в голосе не было прежнего огня. — Куда теперь путь держать? — В Кеттердам, — сказал Каз. Просто. Твёрдо. Все трое уставились на него. Возвращение домой с пустыми руками, с долгами и хвостом из самой могущественной армии континента казалось чистым безумием. — Денег осталось мало, времени тоже, и… конфликт интересов, — произнёс он, и его взгляд, тяжелый, как свинец, перешёл с Инеж на Викторию. — Кириган искал тебя. Лично. Виктория фыркнула, пытаясь скрыть ледяной укол страха, пронзившего её при этих словах. — Не иронизируй, — голос Каза стал тише, опаснее. — И судя по его взгляду и по тому, как он был готов разорвать меня на куски… он не остановится. Пока не получит и тебя, и Заклинательницу. — И что? — вызов в голосе Виктории был слабым, но упрямым. — Отдашь ему его любимую ученицу? Вернёшь ему его гордость, которая ему в лицо плюнула? — Тебе решать, — парировал Каз. — Идти и скрываться самой по себе по всему миру. Или… можешь вернуться в Кеттердам. С нами. Но знай — планы теперь летят к чертям. С этим он развернулся и вышел наружу, в серое, холодное утро, оставив тяжёлое молчание. — Видимо, соскучился по Бочке, — попытался пошутить Джеспер, но шутка повисла в воздухе, не достигнув цели. Он снова взглянул на Инеж, которая методично, с хрустящим звуком, протаскивала иглу сквозь собственную плоть. Его лицо снова скривилось, он отвернулся. — Не брезгуй, — стукнула его в плечо Виктория, но беззлобно. — Я на экспедициях видала и похуже. — Ты спокоен, когда пуля разрывает человека, но иголок боишься? — спросила Инеж, не отрываясь от работы. В её голосе звучала слабая, усталая ирония. — Да, но поймите! — Джеспер жестикулировал. — Пуля — это быстро. Влетела и вылетела. А это… — он снова бросил взгляд и содрогнулся. — …это медленно. Где ты… этому научилась? — В Зверинце, — коротко ответила Инеж, и в этом слове было столько тьмы, что Джеспер осёкся. — Но зачем тебе… — он понял. Его лицо исказилось от сострадания и ужаса. — Кошмар… — Поэтому назад мне нельзя, — выдохнула Инеж, наконец закончив последний стежок. Она подняла на них глаза, и в них читалась не просьба, а непреложная правда. — Никогда. Виктория смотрела на неё, и в её взгляде не было жалости. Было понимание. — Ты не вернёшься туда, — сказала она твёрдо. — Если захочешь… можешь пуститься в бега. Со мной. — Её взгляд перешёл на Джеспера. — Если хотите — пойдёмте со мной. Втроём. Джеспер замер. Инеж медленно опустила рубашку. — Предлагаешь бросить Каза одного? — спросила она тихо. Виктория пожала плечами, и жест причинил боль шее. — Если сдаться, то надо двигаться дальше. Но до поры до времени мы его не оставим. Он пропадёт без нас в первую же неделю. Хотя никогда в этом не признается. — Можем убить Хелен! — с показной бравадой предложил Джеспер. — Втроём справимся. Разберёмся с долгами… — Джеспер, ты меня не слушаешь, — перебила его Инеж. Её голос был тихим, но стальным. — Мне нельзя назад. Ни при каких условиях. Джеспер опустил голову. Его бравада сдулась, обнажив страх — не за себя, а за неё. За их хрупкий, сколоченный на крови и воровстве, мир. — Инеж, мы разберёмся, — сказала Виктория, и в её голосе зазвучала та самая, знакомая им всем, упрямая уверенность. — Мы не из такого дерьма выбирались. — Девочки, я бы сказал: «Доверяйте Казу», — начал Джеспер, снова пытаясь найти точку опоры. — Он… он не допустит, чтобы ты вернулась в Зверинец. И чтобы ты, — он кивнул Виктории, — оказалась у Дарклинга. Но… имею ли я право давать вам такую надежду? — Так мне ещё сложнее, — прошептала Инеж, завязывая узел на чистой, уже пропитанной тканью, которую Джеспер молча протянул. Джеспер смотрел на них — на Инеж, зашивающую свою плоть, на Викторию с окровавленной шеей и пустыми глазами, полными решимости. И его собственные глаза вдруг наполнились влагой. Он понял, что говорит не о гипотетическом будущем, а прощается. — Я знаю, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Будешь скучать? Я ведь замечательный. Инеж позволила себе слабую, настоящую улыбку, первый луч света в этом тёмном сарае. — Я не надеюсь на Каза, — тихо сказала Виктория, глядя куда-то в стену. — Но всё равно продолжаю… верить в него. В его чёртов, безумный план. Поэтому останусь. Но если у него ничего не останется… моё предложение в силе. Мы уходим втроём. — Я с тобой, — без колебаний сказала Инеж, заправляя рубашку. — С твоим характером без дипломата пропадёшь в первую неделю. Кому-то надо будет договариваться с контрабандистами, пока ты будешь жечь их склады. Виктория коротко усмехнулась. — Я не смогу уйти, Вик, — тихо сказал Джеспер. Он не смотрел на неё. — У меня… слишком много долгов. И в Кеттердаме, и в душе. И мне будет… чертовски трудно тебя отпустить. Виктория повернулась к нему. На её лице не было ни страха, ни гнева. Было странное, умиротворённое спокойствие. Лицо, на котором были написаны все ужасы потерь, вся боль, и все те редкие, светлые моменты, что эту боль не сломили, а закалили. В её глазах стояли слёзы, но они не падали. — Знаю, друг, — сказала она тихо, и её голос был нежным, каким он не звучал никогда. — И я тебя никогда не забуду. Ни на секунду. Джеспер ахнул — негромко, сдавленно — от этого взгляда, от этой тихой, абсолютной правды. И он не выдержал. Он шагнул вперёд и обхватил её, крепко, по-братски, спрятав своё мокрое лицо у её плеча. Она похлопала его по спине, её собственные пальцы вцепились в ткань его пальто. Инеж, закончив с перевязкой и встав на ноги, молча смотрела на них. Потом подошла. Виктория, не отпуская Джеспера, протянула ей свободную руку. — Тройной захват? — спросила она, и в голосе её снова прозвучал тот самый, знакомый, дерзкий оттенок, который был у них до дворца, до крови, до провала. Инеж скромно, но искренне улыбнулась и положила свою руку поверх их. На мгновение в холодном, пахнущем поражением сарае возник островок тепла. Хрупкий. Временный. Но реальный. Они стояли так — трое выживших, трое обречённых, трое решивших идти дальше, даже не зная куда. Связанные не контрактом, не деньгами, а чем-то гораздо более прочным и страшным — пролитой вместе кровью и выбором, сделанным в кромешной тьме. Тишина, наступившая после ужина, была не мирной. Она была хрупкой, как тонкий лёд над тёмной водой, и наполненной невысказанным. Воздух пах дымом костра, жареным мясом и влажной землёй — запахами примитивного выживания. Виктория сидела и смотрела на языки пламени, пожиравшие сухие ветки. Кролик… Дурацкая сентиментальность. После всего, что произошло, жалеть какого-то грызуна. Но это было честнее, чем жалеть себя. Каз сидел напротив, его лицо, освещённое огнём, казалось вырезанным из тёмного камня. Шорох шагов. Из тени хлева вышла Инеж. В её руках была не сумка, не оружие, а трость. Целая, отполированная, с головкой ворона на набалдашнике, сияющей в отблесках костра. Как будто её никогда не разрывало пополам взрывной волной. Виктория мотнула головой, и на её губах появилась слабая, понимающая усмешка. — «Джеспер… Так и знала». — Фабрикатор. Тот, кто прятался за шутками и выстрелами, чей дар был не в разрушении, а в созидании, в понимании материи. И который до сих пор, даже перед лицом всего этого, продолжал играть свою роль. Как и она когда-то. Каз, не оборачиваясь, спросил голосом, лишённым всякой интонации: — Есть хочешь? Или уже прощаешься? Инеж, не отвечая, протянула ему трость. Простой, красноречивый жест. Каз медленно принял её. Его пальцы обхватили знакомую кость, проверили вес, баланс. Он не стал благодарить. Это было не в их правилах. — Уходишь, — констатировал он. Не вопрос. Приговор. — На этом всё? — голос Инеж дрогнул от обиды и усталости. — После всего, что было… Ты ничего не хочешь сказать? — А что говорить? Инеж сжала губы, развернулась. Виктория уже приготовилась подняться, чтобы уйти с ней — в неизвестность, в бега, куда угодно, но вместе. — Вы были правы. Слова Каза, тихие, но отчётливые, заставили их обеих застыть на месте. Виктория медленно повернула к нему голову, выгнув бровь с выражением глубочайшего скепсиса. — Неужели? — Насчёт чего мы были правы? — спросила Инеж, и в её голосе зазвучал вызов. Каз поднял глаза от трости. Сначала на Инеж.— О Заклинательнице Солнца. — Потом его взгляд перешёл на Викторию. — Она настоящая. И не марионетка. Инеж, будто сражённая этим неожиданным признанием, молча подошла и опустилась рядом с Викторией. — Я много раз думал об этом, — продолжил Каз, его голос стал тише, задумчивее. Он смотрел в костёр, но видел, видимо, вспышку света в тёмном зале. — Это не трюк. Не иллюзия. Это… сила. Чистая. Свет. Я не понимаю его природу, но отрицать его факт — глупость. — Поздравляю с прозрением, — слабо выдохнула Виктория. Её сарказм был беззлобным, почти усталым. — И что? — не сдавалась Инеж, её глаза блестели в огне. — Каз Бреккер поверил в Святых? — Вряд ли, — отрезал он. — Но ты только что сказал… — Как ты не понимаешь, — перебил он её, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучало раздражение, не на них, а на неспособность донести мысль. — Я сказал: Алина Старкова — Гриша, которая умеет манипулировать светом. Она — талант. Не спаситель из сказки. Не божество. Явление. Которое можно изучить, использовать или… как вы — отпустить. Инеж вздохнула, разочарованно откинувшись назад. — Ладно. Каз, если ты не веришь в Святых… тогда во что ты веришь? — В себя, — ответил он без паузы. Потом сделал едва заметную паузу, его взгляд скользнул по её лицу, по силуэту Виктории. — В тебя. В Джеспера… — Он снова посмотрел на Викторию, и этот взгляд был тяжёлым, обязывающим. — В неё. В моих Воронов. Инеж усмехнулась, но в усмешке не было радости. — Твоя послушная стая? Как птицы-мстители, которыми ты нас назвал? — Вороны запоминают не только лица обидчиков, — сказал Каз, и его голос приобрёл странную, почти поэтическую отточенность. — Они помнят и добрых людей. Рассказывают друг другу, кого беречь, а кого остерегаться. Святые… Святые никогда не протягивали мне руку. Не так, как вы. — Меня тоже Святые не спасали, — тихо сказала Виктория. Она смотрела в огонь, но её взгляд был где-то далеко. — Но они давали мне… стимул. Что-то, за что можно было зацепиться, когда всё рушилось. Хотя я всегда жду смерть к себе в гости. — Она слабо улыбнулась, её шутка была горькой, как полынь. — Даже готова принять её, как дорогого гостя, если она будет голодна. Она подняла лицо к небу, усыпанному холодными, далёкими звёздами. И на её лице, в свете костра, появилось выражение, которого они никогда у неё не видели — умиротворённое. Без сарказма, без бравады, без маски. Просто тихое принятие. — Надеюсь, мой уход будет весёлым… — прошептала она. — …и я не вернусь. Она говорила не об уходе из команды. Она говорила о смерти. О конце. И говорила об этом так просто, как о долгожданном путешествии. Инеж смотрела на неё с тихим, леденящим ужасом. В её голове мелькал вопрос: «Что нужно пережить, какие пропасти пройти, чтобы в восемнадцать лет говорить о собственной смерти с такой… тоской по покою?» — Не волнуйся, — спокойно, почти нейтрально сказал Каз. — Я не буду плакать по тебе. Виктория посмотрела на него и кивнула. Не обиженно. Снисходительно. Как будто он сказал именно то, что ей и нужно было услышать. Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой. Более открытой. Более опасной. — На празднике… ты куда-то исчезла, — вдруг сказал Каз, его взгляд приковался к Виктории. — Ты ушла искать кого-то. Кто этот… «дорогой твоему сердцу человек»? Вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый. Виктория долго смотрела на пламя, будто ища в нём ответ. Потом выдохнула, и этот выдох был полон такой боли, что Инеж невольно содрогнулась. — Моя старшая сестра. Её зовут Маргарита, — прозвучало наконец. Голос был тихим, но чётким. — Я искала её. И нашла. Живую… — Она сглотнула, её пальцы сжались в кулаки на коленях. — Я была готова рвать себя на части, борясь с желанием броситься к ней. Крикнуть, что я жива. После… — После чего? — мягко спросила Инеж. — После моего трусливого побега, — выпалила Виктория, и в её глазах вспыхнула старая, невыплаканная ярость, направленная на саму себя. — Нашего несостоявшегося бегства. Мы планировали сбежать вместе из армии. Начать всё заново. Выбрали момент — экспедицию через Каньон. Во время нападения волькр… — она зажмурилась, — …я успела выпрыгнуть из скифа. А Марго… она уже двинулась за мной, но её спину прикрыл солдат. На неё летела одна из этих тварей. А я… движимая лишь инстинктом, бежала. Бежала через весь Каньон, по трупам своих же товарищей, с осознанием, что будущего нет, и её — нет рядом. Едва выбравшись на свет, меня нашёл Аркен. Проводник довёз до Кеттердама, сунул в руки немного денег и сбагрил на попечение Поппи. А тот кривляка решил: «Раз Гриша да лицом сносная — торгуй своим даром, как фокусник. Развлекай». Она закончила. История висела в воздухе, тяжёлая и голая. Никаких оправданий. Только факты, выжженные в памяти. — Я не вернусь во Дворец, — жёстко, как клятву, произнесла она. — А я не вернусь в Зверинец, — тут же, в унисон, сказала Инеж. Каз смотрел на них обеих. Потом медленно кивнул. Жест был невелик, но в нём была сила гранитной скалы. — Не бойтесь. Вы и не вернётесь в свои клетки, — его голос звучал абсолютно уверенно. Он кивнул Инеж, и та в ответ чуть склонила голову — не поклон, а принятие этого обещания. Потом его взгляд, тёмный и неотрывный, снова упал на Викторию. — Сестру твою сейчас не вернуть. Но у тебя… у тебя ещё есть шанс. Я не выдам тебя Генералу. Ты с нами. Ты — Ворон. Виктория смотрела на него, её губы были плотно сжаты. Потом она медленно, с огромным трудом, кивнула. В её глазах блеснуло что-то влажное, но она тут же отвела взгляд в костёр. — Спасибо… — прошептала она так тихо, что слова едва долетели. — Ты не такой гад, как я думала. — Лучше не меняй своё мнение, — парировал он, но в его тоне не было прежней колкости. Виктория фыркнула, и в этом звуке снова пробилась знакомая, живая нота.— Как скажешь, скупердяй. — Отстань. — Ну, ладно, ладно, — она махнула рукой, и на её губах наконец-то появилась ехидная улыбка. Неуверенная, потрёпанная, но живая. Костер потрескивал, отбрасывая длинные, танцующие тени. Они сидели втроём — банда провалившихся воров: дезертир, беглая рабыня и циник с поломанной тростью, которую починил скрывающийся волшебник. У них не было денег, не было плана, за ними охотилась вся Восточная Равка. Но у них была эта хлипкая, пропахшая дымом поляна. И трость, вернувшаяся целой. И несколько слов, сказанных вслух. И этого, как ни странно, в этот миг было достаточно, чтобы дышать. Чтобы смотреть в ночь не со страхом, а с вызовом. Они были в дерьме по уши. Но они были вместе. И это меняло всё. Утро было недобрым. Серая мгла цеплялась за землю, скрывая даль. Их благополучно угнанная карета теперь стояла брошенной у обочины, как улика, от которой спешно избавились. Впереди расстилались поля, а за ними — темная, зияющая полоса Тенистого Каньона. И где-то там, в этой пустоте, должен был ждать вагон Аркена. Их единственный шанс перебраться на ту сторону. Они крались по мокрой от росы траве, когда впереди, у одинокой, покосившейся повозки, мелькнуло движение. Инстинкт сработал раньше мысли. Все четверо рухнули на землю, прижавшись к холодным, мокрым колёсам брошенки. Виктория оказалась зажата между телом Каза и Инеж; Джеспер примостился слева от сулийки. Они лежали, затаив дыхание, чувствуя, как сырость проникает сквозь одежду. Между спицами колёс им был виден лишь узкий сектор поля и силуэты двух солдат у края пропасти. — Сколько их там? — прошептала Инеж, её голос был едва слышен. — Двое, — так же тихо ответил Каз. Его глаза, сузившись, оценивали расстояние, поведение. — Один скоро уйдёт, чтобы доложить командиру о находке. Тогда и начнём. — Не скажу, что я сильно обеспокоен… — начал Джеспер с обычной для него показной небрежностью, но в голосе слышалось напряжение. — Но ты точно сможешь повести поезд? Система там… своеобразная. — Да, — отрезал Каз. — На пути в Крибирск, пока ты нежно обнимался с… — Майло, — с лёгкой обидой в голосе поправил его Джеспер. — Козлёнка звали Майло. И он был отличным слушателем. —…я запоминал движения Аркена, — закончил Каз, игнорируя реплику. — Угу, — Джеспер фыркнул. — Тебе напомнить, с кем ты нежно обнимался, когда надо было запоминать? Каз медленно повернул к нему голову. Взгляд его был ледяным. — Не понимаю, о чём ты. — Ой, не прикидывайся, — Джеспер невозмутимо жевал травинку, которую успел сорвать. — Сам с Виви обжимался, когда она к тебе прицепилась во время своего «героического» падения. Смотрелись очень… слаженно. — Джеси… — голос Виктории прозвучал тихо, но с отчётливой угрозой. Она тоже перевела на него взгляд. — Тебя сейчас пробить фанеру? — Ну а что я не так сказал? — Джеспер развёл руками, насколько позволяло положение лёжа. — Вы хорошо смотритесь даже в такой… экстремальной обстановке. — Заткнись, — синхронно, почти шикнули Каз и Виктория. — Не хочу спорить, — встряла Инеж, её губы дрогнули в сдержанной улыбке, — но Джес, по сути, прав. Там сложная система передач. И ехали мы, скажем так, очень «живенько». Если не сможешь — мы всё поймём. По характерным звукам и нашим крикам. — Как бы я ни хотела его сейчас придушить, — выдохнула Виктория, — но да. Джес прав. Это не телега. — Джес? — Каз снова повернулся, на этот раз его взгляд скользнул с Виктории на Инеж, будто ища объяснения этому внезапному панибратству. —Это по-сулийски «дружба», — без тени смущения заявил Джеспер. — Ничего подобного, — тут же парировала Инеж. — Брехло, — кинула Виктория, не отрывая глаз от солдат. — А тебе откуда знать? — с вызовом спросил Джеспер. — Ты что, сулийский знаешь? — Знаю, — бросила Виктория так просто, как будто призналась, что умеет завязывать шнурки. Каз продолжил, не давая ему опомниться: — Так что верьте мне. Мы с Аркеном одинаково… Он не успел договорить. Позади них, в том направлении, где стояла повозка. Оглушительный, сокрушающий «БА-БАХ» прокатился по полям. Звук был таким, будто рвут саму ткань реальности. Они инстинктивно вжались в землю. Через несколько секунд, рядом с Каньоном, поднялся чёрный, зловещий столб дыма, в котором плясали языки пламени. Повозку взорвали. Их шанс был упущен. В наступившей давящей тишине, нарушаемой лишь треском далёкого пожара, Джеспер медленно выдохнул. Его голос прозвучал плоским, лишённым всякой иронии.— Даже не стоит оценивать иронию, да? Каз опустил голову, уперев лоб в мокрое дерево колеса. Его плечи на мгновение обмякли — не от страха, а от того самого, знакомого всем им чувства, когда земля уходит из-под ног в самый, казалось бы, неподходящий момент. Инеж взглянула на него, и в её глазах мелькнуло не осуждение, а сожаление. Сожаление соратника, который понимает всю глубину провала. Виктория тяжко, с хрипом выдохнула и пробормотала себе под нос какое-то отборное сулийское ругательство, смысл которого, возможно, был понятен только ей да Инеж. Джеспер, окинув взглядом эту картину — разбитого лидера, израненных подруг и дымящиеся обломки их последней авантюры, — лишь кивнул. Один раз. Коротко. — Да уж… — произнёс он, и в этих двух словах было больше красноречия, чем в любой длинной речи. Это был некролог их планам, их надежде на быстрый отход, их иллюзии, что что-то в этой проклятой поездке может пойти хоть немного по плану. Они лежали в грязи, прижатые к земле, зажатые между пропастью Каньона и пожаром, устроенным теми, кто их преследовал. У них не было транспорта. У них не было плана Б. У них оставались только друг друга, навыки, добытые в боях и кражах, и глубокое, непреложное знание: назад дороги нет. Впереди — только тьма Каньона, в которую им теперь предстояло нырнуть без проводника, без уверенности и с парой солдат в двадцати шагах. Ирония ситуации была настолько чёрной и полной, что её действительно не стоило оценивать. Её надо было просто принять. Как очередной подарок судьбы. Воздух в номере был спёртым, пах пылью, старыми коврами и несвежим хлебом. Запах застоя, бездействия, томительного ожидания. Каз сидел за покосившимся столом, его пальцы сжимали и разжимали набалдашник трости — ритмично, отсчитывающий томительные секунды. Он не смотрел на дверь, но всё его существо было направлено на неё, ожидая щелчка замка. У окна, заляпанного грязью, сидели Виктория и Джеспер. Между ними на подоконнике лежала импровизированная доска для игры в кости — расчерченный углём кусок картона. Они кидали кости не для выигрыша, а чтобы занять руки, отвлечь мозг от круговорота провальных мыслей. Звук костей по картону был единственным, что нарушало тяжёлую тишину. — И как ты дотянула до звания «любимой ученицы»? — Джеспер бросил кости, не глядя на результат. Его вопрос прозвучал не как допрос, а как попытка понять, заполнить пустоту. — Должно быть, ты зря время там не теряла. — Просто в какой-то момент… — Виктория задумалась, её взгляд стал отстранённым. — …мне показалось, что Генерал — один из немногих, кто меня понимает. Не страх или долг. А стремление. Желание всё сжечь дотла и выстроить заново. И триумф… триумф, когда это удаётся. Джеспер кивнул, перебрасывая кость из руки в руку.— Какая там жизнь? В смысле, на войне? Балы, парады и прочая мишура? Движение рук Виктории замерло. Кость застыла в её ладони. Она смотрела в грязное стекло, но видела не его, а другие картины. — Гришей почитают, — начала она медленно, подбирая слова. — Как героев. Лучшая еда, лучшие апартаменты во Дворце, лучшая ткань на кефты… Пока ты в столице. Но когда спускаешься в Каньон… — она сглотнула, — …все эти привилегии превращаются в пыль. Там у всех один предел — выжить. И он у каждого свой. Кто-то ломается после первого трупа товарища. Кто-то — после десятого. А кто-то начинает получать от этого кайф. И это самое страшное. — И почему вы с сестрой захотели сбежать? — Джеспер спросил тише, почти осторожно. Виктория резко встряхнула головой, будто отгоняя наваждение. — Я не хочу воевать, — выпалила она, и в её голосе впервые зазвучала не прикрытая сарказмом, а чистая, жгучая ярость. — И умирать — тем более. За страну, в которой я всегда чувствовала себя чужой. За «великую Равку», которая для меня была лишь золотой клеткой с бархатными решётками. Весь этот почёт, этот лоск — это привилегия для фанатиков и карьеристов. А на кой чёрт это мне надо? В этот момент дверь тихо открылась, и внутрь, словно вливаясь, вошла Инеж. Она сбросила плащ и шарф. — Скиф ещё здесь, — доложила она без предисловий. — Люди внизу ропщут. Должны были отчалить утром. — Это приказ Генерала, — не оборачиваясь, сказал Каз. Его метроном-трость замер. — Он отплывает завтра. — Генерал? — Джеспер притворно-невинно расширил глаза, отвлекаясь от своей кости. — Тот самый Генерал, который пытался… ах да, убить нас всех, а нашу Вик вернуть в свою зловещую коллекцию? Тот самый? — Он взял Заклинательницу, — уточнил Каз, и его голос был плоским, как лезвие ножа. — Ты так и планировал? — Инеж нахмурилась, её взгляд стал аналитическим. — Дать Генералу отвезти её обратно и схватить по дороге? — Я планировал пересечь Каньон, — отрезал Каз. — Мы не готовы к новой операции. У нас нет сил, нет ресурсов, нет проводника. — Так ты не собираешься похищать Алину? — в голосе Инеж прозвучало не столько разочарование, сколько проверка. — Неужели готов потерять целый миллион? — Пусть только попробует снова её похитить, — тихо, но с такой стальной интонацией, что по спине пробежали мурашки, протянула Виктория. Она не смотрела ни на кого, её пальцы сжимали край подоконника. — Сама лично голову оторву. И не ему одному. В комнате повисла тишина. Три пары глаз устремились на Каза. Он почувствовал этот вес. Этот немой вопрос. Каз медленно покачал головой. — Мы без вас не справимся, — произнёс он. Слова дались ему нелегко, но в них не было просьбы. Была констатация унизительного, но неизбежного факта. — А я сразу так и сказал! — воскликнул Джеспер, но его торжество тут же потонуло в серьёзности момента. — Вы обе мне уже дали свои позиции относительно неё, — Каз перевёл взгляд с Инеж на Викторию. — Я их услышал. — Значит, только пересекаем Каньон? — уточнила Виктория, её голос снова стал ровным, деловым. Каз кивнул. — Когда будем в Новокрибирске, сами решайте, что делать дальше. Раз уж решили собрать свой… альянс. Виктория и Инеж переглянулись — быстрый, понимающий взгляд. Потом оба взгляда упали на Джеспера. Тот лишь развёл руками в красноречивом жесте «я тут ни при чём, я просто красивый». — Ладно, — с лёгким вздохом согласилась Инеж. Каз поднялся со стула, и трость снова застучала по полу. — Постой, — остановил его Джеспер. — Мы что, просто проникнем на корабль с людьми, которые нас знают в лицо? — Он мотнул головой в сторону Инеж. — С людьми, которым мы не особо любы… — А затем на Викторию. — …а твоё лицо, между прочим, сейчас в фаворитах на подарочную упаковку для Генерала. — Смешаемся с толпой, — парировал Каз. — Кто ещё поедет? — Гости с Зимнего праздника, — тут же ответила Инеж. — Сановники из Керчии и Нового Зема. Свита, слуги. Они едут домой. Каз кивнул, и на его губах на миг дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее ироничную улыбку.— Их ждёт ещё одно представление, — сказал он. — Джеспер, тебе ведь понравилось играть стражника? К вечеру план обрёл черты. Они выследили четверых молодых щёголей из свиты — таких, что слишком любили выпить и погулять в неположенных местах. Действовали быстро, тихо, профессионально. Инеж, как тень на крыше, усыпила одного дротиком с сонным зельем. Когда двое его товарищей кинулись к падающему телу, из темноты за ними материализовались Каз и Джеспер. Удар, щелчок, тихий стон — и двое тел присоединились к первому. Джеспер, оглядев поле боя, взглянул на Каза с игривым ожиданием. — Собираешься помочь? А то я, знаешь ли, уже устал. Каз лишь поднял свою трость, едва заметно качнув её в воздухе. Безмолвный ответ: «У меня своя роль». — О-о-о… — с преувеличенным сарказмом протянул Джеспер. — Как же всё сложилось в твою пользу. Удобно быть боссом. Тем временем Виктория уже работала. Она приметила четвёртого, самого молодого и пьяного, и с лёгкостью, граничащей с искусством, завела его в тёмный переулок под предлогом показать «редкую монету с гербом Керчи». Когда он наклонился, чтобы рассмотреть, она мягко приложила к его лицу платок. — Сладких снов, милый, — прошептала она, и его тело обмякло у неё на руках. Хлороформ — грубо, но эффективно. Вернувшись в номер с тюками чужой одежды, они приступили к переодеванию. Джеспер вертел перед треснувшим зеркалом в костюме кричащего красно-синего клетчатого узора. — Элегантно, — сдержанно оценила Инеж, поправляя лацканы своего строгого серого сюртука. На ней мужской костюм сидел с убийственной, андрогинной грацией. — О, не просто элегантно! — самодовольно провозгласил Джеспер, поворачиваясь. — Это… высказывание! Заявление миру! — Корону сними, павлин, — бросила Виктория, застёгивая тёмно-зелёный жилет. Она поймала своё отражение и на мгновение задумалась. Да, это сработает. — Я подправил документы, — отозвался Каз, не отрываясь от стола, где лежали четыре свежих, но уже слегка потрёпанных паспорта. — Должны пройти проверку перед скифом. Если не будете привлекать к себе внимание клоунскими выходками. Каждый взял свой лист. Виктория, пробежав глазами текст, усмехнулась — коротко, беззвучно. — Я теперь мужик, — констатировала она. — В принципе, никогда из этого образа и не выходила. — А ты разве не с рождения такая? — не поднимая головы, с привычным сарказмом спросил Каз. — Характер — да, — парировала она, поправляя волосы и глядя на него в зеркало с вызывающей, уверенной ухмылкой. — Анатомия, к сожалению, нет. Но на красоту, как видишь, не жалуюсь. Джеспер, тем временем, скривился, глядя на данные в своём паспорте. — Да тут возраст… никогда не поверят, что я такой старый! У меня и морщин-то таких нет! — Утешай себя этим, — сухо бросил Каз, наконец поднимая глаза. В его взгляде промелькнула тень той самой, редкой, язвительной усмешки. Джеспер с обидой вырвал листок из его рук и отошёл в угол,бормоча что-то о «зависти к вечной молодости». Виктория, Инеж и Каз обменялись быстрым, синхронным взглядом — взглядом людей, которые, несмотря на кровь, страх и провалы, всё ещё могли находить сардоническую радость в том, чтобы поддеть друг друга. В этом взгляде была вся их хрупкая, нерасторжимая связь. Завтра — Каньон. Завтра — новая бездна. Но сегодня они были вместе, переодетые в чужие костюмы, с украденными именами, готовые сыграть свою последнюю, отчаянную сцену на равкианской земле. Лагерь пах войной и бюрократией: дымом костров, маслом для оружия и резким запахом свежей краски на табличках. Всё было подчинено строгому, бездушному порядку. Виктория чувствовала, как каждый нерв в её теле натянут до предела. Чужой костюм, чужие ботинки, чужая кожа — всё это было щитом, но щитом бумажным. Один неверный взгляд, один знакомый голос — и щит вспыхнет. Они встроились в очередь к проверке: Джеспер впереди, с наигранной небрежностью засунув руки в карманы клетчатых брюк; за ним Инеж, невозмутимая и собранная, как и подобает слуге знатного керчийца; потом Виктория, стараясь казаться ниже, незаметнее; и Каз, замыкающий строй, его трость отстукивала тихий, нервный ритм по земле. Джеспер протянул пачку документов. Солдат, человек с усталым, ничего не выражающим лицом, пробежался по ним глазами. Взгляд задержался на дате рождения, потом медленно поднялся на лицо Джеспера. — Знаю, — не дожидаясь вопроса, брякнул стрелок, расплываясь в своей самой обаятельной, слегка нагловатой ухмылке. — Я отлично сохранился для своих лет. Секрет — хороший ром и избегание драматичных ситуаций. Солдат хмыкнул — сухим, невесёлым звуком. — Ну, я бы не сказал, — пробурчал он, ставя штамп. — Проходите. Четвёрка двинулась вперёд, к металлическому трапу, ведущему на борт огромного, уродливого скифа. Виктория подавила короткий, нервный смешок — смесь облегчения и истерики. Он прошёл. Они прошли. И в этот момент она обернулась. Их радость испарилась, как вода на раскалённом камне. Из командирского шатра вышла она. Алина. Не в сияющих одеждах святой, а в простом плаще. Но её вели под руки два Гриши-Сердцебита, а её шаги были слишком ровными, слишком покорными. И рядом с ней, чуть сзади, как тень от солнца, шёл Генерал Кириган. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд был прикован к спине Алины, и в нём читалось не триумф, а владение. Как хозяин, ведущий на поводке редкого, опасного зверя. — Вот чёрт… — вырвалось у Виктории, прежде чем она успела сдержаться. Холодный спазм сжал ей желудок. — Не выходи из образа, — тихо, но резко прошипел Каз, не поворачивая головы. — Он тебя не увидит. Спрячешься за нашими спинами. — Не особо утешает, — сквозь зубы выдавила Виктория, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Казалось, его взгляд вот-вот скользнёт по толпе и найдёт её, как иголку в стоге сена, которую он знает наизусть. Каз перевёл взгляд на Инеж. Та встретила его глаза и едва заметно кивнула, её губы сложились в тонкую, решительную линию. — Знаю, — прошептала сулийка. — Только в Новокрибирске. Только там. Джеспер, не глядя, нашёл руку Виктории в складках плаща и сжал её крепко. В этом жесте не было паники. Была солидарность. Виктория ответила нажатием, и они двинулись вперёд, последние шаги к трапу казались бесконечными. На борту они прижались к корме, в самом тёмном углу, где тень от надстройки падала гуще всего. Виктория втиснулась между Казом и Джеспером, стараясь стать частью конструкции корабля. Инеж встала чуть впереди, прикрывая их собой. Они были гребнем в чужом потоке, островком молчаливого заговора. Они наблюдали, как Алину ведут на середину палубы. Как солдат пристёгивает её ноги к массивному железному кольцу, вмурованному в палубу. Генерал снял с неё плащ, и она осталась в том простом платье, одинокая и хрупкая на фоне грубой мужской силы. Зрелище было унизительным и оттого ещё более жутким. — Ну что? — тихо спросил Джеспер, не сводя глаз с Алины. — Не менее ужасно, чем прежде? — Но в этот раз мы едем у всех на виду, — констатировала Инеж. Её голос был ровным, но в нём вибрировала сталь. — Как мыши в клетке с орлом. — Если я сегодня умру, а из вас кто-то выживет, — с лёгкостью сказал Джеспер, — хороните в открытом гробу. Пусть все видят, какого красавца мир лишился. — Прекращай ныть, — спокойно, но с привычной долей раздражения проворчал Каз. — Не умрёшь. — Не нагнетай, Джес… — прошептала Виктория, сглотнув ком в горле. Её собственный страх был настолько велик, что она боялась, что он передастся другим. — Ни траура. — Ни похорон. Скиф с глухим рёвом двинулся с места, заскрипел по песку и вошёл в чёрный зев Каньона. Тьма обрушилась мгновенно. Не постепенно — она поглотила всё сразу, как чёрная вода. Звуки изменились: голоса стали приглушёнными, шаги — гулкими, а рёв двигателя превратился в подземный грохот. Это был не просто мрак. Это была субстанция. Давящая, живая, враждебная. Виктория не выдержала. Она зажмурилась, её спина вжалась в шершавую деревянную стену, а рука инстинктивно вытянулась, ища опоры, якоря в этом плывущем хаосе. Её пальцы наткнулись на чью-то руку и вцепились в неё с силой утопающего. И в ответ её руку сжали. Сжали не мягко, не утешительно. Сжали крепко, почти до боли. И сквозь ткань она почувствовала знакомую, жёсткую текстуру — кожу перчаток. Его перчаток. Она резко открыла глаза. В полутьме, прорезаемой лишь тусклыми синими огнями по бортам, она встретила взгляд Каза. Он не отводил глаз. Его лицо в этом призрачном свете было непроницаемым, но в его глазах, прищуренных от привычной настороженности, читалось нечто… присутствие. Он не убирал руку. — «Вот от кого-кого, а от него не ожидала», — пронеслось у неё в голове, смешанное с неловкостью и странным, глупым облегчением. В этом жесте не было ничего личного. Это был тактический захват. Поддержка единицы в строю. Но почему-то именно это — этот расчётливый, безэмоциональный контакт — успокаивало её больше, чем любое слово. — «Надеюсь, Марго здесь нет», — помчалась следующая, паническая мысль. Она заставила себя оторваться от его взгляда и, стараясь быть незаметной, скользнула глазами по палубе. Выискивала в толпе Гришей знакомый силуэт в синей кефте, каштановые волосы… Ничего. Марго не было. В груди что-то болезненно сжалось и тут же отпустило — волна невыразимого облегчения, настолько сильного, что на миг перекрыло даже страх перед Каньоном и Генералом в двадцати шагах. — «Святые, спасибо…» Генерал мог сыграть на этой слабости. Привести Марго как приманку, как гарантию её сдачи. Но он этого не сделал. Он был слишком поглощён своим новым трофеем, своим триумфом над Заклинательницей. Он забыл о ней? Или считал, что она уже не представляет угрозы, сбежавшая крыса? В любом случае, это была отсрочка. Передышка. И пока скиф плыл через вечную ночь Каньона, Виктория стояла, всё ещё сжимая в своей, теперь уже чуть менее дрожащей руке, руку Каза в перчатке. Она смотрела в тьму, чувствуя тепло четырёх тел рядом — Джеспера, Инеж, Каза. Они были заложниками в сердце вражеского корабля. Над ними нависала вся мощь Равки и личная ярость Дарклинга. Но в этот миг, в этой абсолютной темноте, они были невидимы. Они были вместе. И этого, как ни странно, было достаточно, чтобы сделать следующий вдох. И ещё один. Пока не закончится эта ночь.