Тень и пламя

Кеттердам встретил их не объятиями, а холодным, влажным пощёчиной. Он был таким же, как всегда — пропахшим солью, углём и ложью. Но сегодня в его свисте слышалось что-то новое, насмешливое. Город не скучал. — Домой, милый дом! — голос Джеспера взлетел над грохотом портовых лебёдок, слишком громкий, слишком яркий, словно он пытался окрасить унылую реальность в цвета своих фантазий. Он щурился, оглядывая причал, будто высматривал в толпе грузчиков и торговок букет или оркестр. — Мы уже сошли с корабля, а никто даже не убил нас, по прибытии. — В его шутке вибрировала тонкая струна правды. В этом городе такое возвращение и впрямь следовало считать роскошным приемом. — Ура! Хороший знак. Надо бы отпраздновать игрой в кости и развратом. — Без разврата, — отрезал Каз, не оборачиваясь. Трость с набалдашником в виде вороньей головы мерно отстукивала по булыжникам, словно метроном, отсчитывающий шаги обратно в их старую жизнь. Каждый удар был напоминанием: «здесь другие правила». — Тогда только кости, — не сдавался Джеспер, догоняя его. — Без костей. У нас дела, — голос Бреккера был плоским, как поверхность канала в безветрие. Виктория и Инеж, шагавшие позади, обменялись взглядом. Дела у Каза никогда не сулили ничего хорошего. Шаг Инеж ускорился, её тень легла на мостовую рядом с его тенью. — Какие? К Танте Хелен? — спросила она, и в её голосе прозвучала надежда. — Идём в «Клуб Воронов», — последовал приказ, не терпящий возражений. Клуб находился там же, где и всегда, — в подозрительно тёмном переулке, пахнущем пивом и мочой. Но что-то было не так. Воздух вокруг здания вибрировал иной, чуждой угрозой. Первым это почувствовал Каз. Он замер, как гончая, уловившая новый запах. Его плечи напряглись под чёрным пальто. — Где наш знак? — выдавил из себя Джеспер, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. Над дверью, где когда-то гордо резал воздух силуэт чёрной птицы, теперь красовалась новая вывеска. Кованые буквы складывались в имя: «КАЭЛЬСКИЙ ПРИНЦ». — Его заменили, — констатировал Каз. В этих двух словах прозвучал не просто гнев, а холодное, бездонное отвращение. Это было посягательство на святое. На их территорию. На их имя. — «Каэльский Принц»? — Инеж произнесла название так, словно оно обожгло ей язык. Её сулийская гордость восстала против этой дешёвой, напыщенной подделки. — Хреновая шутка, — бросила Виктория, брезгливо прищурившись. — Что ещё за название? — фыркнул Джеспер, пытаясь спасти ситуацию шуткой, которая не удалась. Его улыбка была кривой и вымученной. Взгляд Каза, скользил по фасаду, по грязным стёклам, по фигурам у входа. Он искал улику, подтверждение догадки, которая уже кристаллизовалась в его мозгу в безупречный, ужасающий вывод. И нашёл. У двери стоял высокий лысый мужчина. Его костюм был дорогим, но безвкусным. На шее, чуть выше воротника, синела татуировка, стилизованная львиная голова. — Грошовые Львы. — Пекка Роллинс купил наш клуб? — тихо спросила Виктория. Она уже знала ответ. Это было не вопрос, а констатация конца их прежней жизни. — И что же с нами будет? — голос Джеспера прозвучал неуверенно, почти по-детски. — Мы... остались без дома? В этот момент Каз замер. Весь шум Кеттердама — крики торговцев, скрип телег — отступил, захлебнувшись в внезапной, оглушительной тишине. Он больше не видел переулок. Перед ним встало другое место, другое время. Порт. Вонь гниющей рыбы и тины. Лукавая улыбка. И голос, пропитанный дорогим вином и властью: «Как настрой, мальчик?» Он почувствовал призрачное дыхание Пекки на своей щеке, липкое и отвратительное. Его желудок сжался в тугой, болезненный узел. Трость в его руке дрогнула. — Мои костюмы! Все мои шляпы! — воскликнул стрелок следом, и в этом крике была не просто паника за гардероб. Это был крик о потеже опоры, о крахе того шикарного, легкомысленного фасада, за которым он скрывался. Резкий, пронзительный свисток разрезал воздух. — Разделяемся, — скомандовал Каз, и его голос вновь обрёл стальную твёрдость, словно он вновь натянул на себя свою привычную броню из расчётов и холодности. — Для безопасности. — Стоять! Вы, четверо! Руки вверх! Из тумана, как порождения самого Кеттердама, выступили фигуры в мундирах. Впереди шёл констебль Сэм с лицом, напоминавшим потрёпанный кошелёк, — все морщины на нём были от скупости и подозрения. — Каз Бреккер... Джеспер Фахи... Виктория Ялтаева и Инеж Гафа, — перечислил он, и его губы растянулись в уродливой, торжествующей ухмылке. — Мы ждали, когда вы объявитесь. — Какие-то проблемы? — спросил Каз. Его тон был ледяным, почти вежливым. — У вас? Да, — полицейский сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Обвиняетесь в убийстве. — Чего? — выдавил Джеспер. Его руки медленно поползли вниз, в немом, почти театральном жесте отчаяния. — Мы только что вернулись в город. Если только убийство волькры не является преступлением... — Он поспешно взметнул руки вверх, когда стволы двух пистолетов уставились на него. Полицейский фыркнул. — Очень смешно, стрелок. А теперь, медленно, опускай свои «стрелялки». Ты, — он ткнул пальцем в Каза, — отдай трость. А ты... — Его взгляд скользнул по Виктории, оценивающе и презрительно. Он не увидел видимого оружия. Затем он обернулся к месту, где секунду назад стояла Инеж. Там была только пустота и тень. — Эй! Куда она делась?! — Да, — Джеспер не смог сдержать кривую, торжествующую ухмылку, — она это умеет. Уголок губ Виктории дёрнулся. — «Вот и всё». — Трёх пока достаточно, — буркнул констебль Сэм, лицо его почернело от злости. — Пойдём. Отправляемся в Хеллгейт ждать суда. Холодное железо наручников сомкнулось на запястьях Каза с щелчком, который отозвался в нём глухим ударом где-то в груди. То же самое проделали с Джеспером и Викторией. Прикосновение чужих, грубых рук было для Каза хуже любого ножа. Он застыл, его дыхание стало поверхностным, а взгляд устремился в какую-то точку внутри себя, где царили только паника и тьма. Повозка для заключённых была чёрным ящиком на колёсах, пропахшим страхом, потом и безнадёжностью. Когда дверь захлопнулась, поглотив последний лучик света, их поглотила почти физическая темнота. — О, давайте все вернёмся в Кеттердам? Будет весело, — симулировал бодрость Джеспер, откидываясь на грязную железную лавку. Скрип колёс по булыжникам звучал как погребальный марш. — А теперь я отправляюсь в Хеллгейт. Хеллгейт! — растянул он последний слог. — Пекка повсюду сунул свои грязные пальцы. Окажемся там, и мы — мертвецы. Виктория сидела напротив, рядом с Казом. Её наручники холодным обручем впивались в кожу. Она смотрела в узкую щель в стене фургона, за которой проплывал знакомый, но теперь враждебный город. Её лицо было каменной маской смирения и презрения. Она, Виктория Ялтаева, Гриш Инферни, любимая ученица Дарклинга, сидела в вонючей повозке, как обычная воришка. В горле стоял ком ярости, такой же горячий и неконтролируемый, как её дар. — Заткнись, Джеспер, — сказала она тихо, но так, что её голос перекрыл стук колёс. — У меня и так голова болит. Уверена, это недоразумение. Мы с этим справимся, правда, Каз? Она повернулась к нему. И застыла. Но Каз не видел её. Он видел стены. Слишком близкие. Он чувствовал тепло тел других заключённых, их дыхание, их страх. Каждый толчок повозки бросал его на соседа, каждый поворот заставлял цепляться за остатки равновесия. Его собственное дыхание стало неровным, свистящим. В ушах зазвенело. Пространство сжималось, давило на грудную клетку. Он был снова там. В гавани. В темноте. Вместе с мёртвыми. Запах… Святые, этот сладковато-гнилостный запах. Он был здесь, в этом фургоне. Он был повсюду. Один из арестантов, толстый, пропахший дешёвым джином, потеряв равновесие от толчка, тяжело рухнул коленом на ногу Каза. Прикосновение. Мир взорвался белым светом паники. Каз дёрнулся, как от удара током. Его тело напряглось до дрожи, лёгкие сжались, отказываясь впускать воздух, пропитанный этим ужасом. Он зажмурился, но под веками проплывали картины: бледные лица в воде, пустые глазницы, протянутые к нему руки… Рука брата, такая же бледная, выскальзывающая из его хватки… — Босс? — голос Джеспера прозвучал где-то очень далеко, сквозь густой тупой гул в ушах. — Каз? Но Каз тонул. Он захлёбывался воспоминаниями, которые были плотнее воды. Виктория наблюдала. Сначала она видела лишь его напряженную спину, сжатые кулаки. Потом заметила, как дрожат его ресницы, как натянулась ткань его перчаток, в сжатых кулаках. Она видела, как по его виску, нарушая безупречный фасад, скатилась капля пота. Это не было расчётом, не было игрой. Это был животный, всепоглощающий ужас. Тот самый, который она видела в глазах новобранцев перед первой битвой. Тот, против которого нет брони. Её собственное раздражение, её страх — все мгновенно испарилось, сменившись ледяной, чистой ясностью. Она обменялась с Джеспером взглядом. В его глазах читалась паника. В её - приказ. — «Сделай что нибудь». — Каз? — она назвала его имя снова, на этот раз мягко, спокойно, как говорят с загнанным зверем. — Тебе что, плохо? Он не ответил. Его дыхание теперь было похоже на рыдания человека, который забыл, как плакать. Джеспер, не в силах больше выносить это, рванулся к решётке, отделявшей их от кучера. — Эй! Останови повозку! — его крик был полон отчаяния. — Сейчас же! — рявкнула Виктория, присоединившись к нему. Она била наручниками по металлу, не чувствуя боли, лишь яростную потребность действовать. Её голос, обычно окрашенный сарказмом, гремел грубой, неженской силой. — Здесь человеку плохо! — Заткнись! — донёсся из-за перегородки раздраженный рык. Ярость, горячая и благородная, вспыхнула в Виктории. Это был не её страх. Это была защита своего. Даже если этим «своим» был хмурый, невыносимый гад, который только что потерял для них всё. — Сам заткнись, придурок! Подними свою задницу и веди себя как мужчина! — Угомонись, ведьма. И в этот момент, когда, казалось, петля страха и беспомощности затянулась окончательно, повозка резко дёрнулась и замерла. Тишина, наступившая после грохота колёс, была оглушительной. Джеспер и Виктория снова обменялись взглядами, на этот раз полными непонимания и настороженной надежды. Это была не запланированная остановка. Скрипнули ржавые петли. Дверь распахнулась, и в проёме, заливаемом внезапным потоком тусклого света фонарей, стоял офицер. Констебль Сэм, с непроницаемым лицом бюрократа. Его взгляд скользнул по бледному, вспотевшему лицу Каза, по напряжённым фигурам Виктории и Джеспера. — Вы трое. На выход. Три слова. Простых, как удар топора, перерубивший петлю. Каз медленно поднял голову. Свет из открытой двери резал глаза. Воздух с улицы, холодный и грязный, показался ему слаще любого аромата. Он сделал глубокий, сдавленный вдох, выталкивая из лёгких призрачный запах смерти. Облегчение не было сладким. Оно было горьким, как желчь, и тяжёлым, как понимание цены, которую только что заплатило его достоинство. Но это была передышка. Миг, чтобы снова надеть маску. Виктория позволила себе слабую, кривую улыбку. Она не смотрела на офицера. Она смотрела на Каза, подтверждая свою правоту, своё упрямое, глупое предчувствие, что их история не может закончиться в вонючем фургоне. — Я же говорила, что это было недоразумение. Джеспер выпрямился во весь свой рост, его паника мгновенно трансформировалась в развязную браваду. Он бросил взгляд на других арестантов — жалких, потрёпанных, завидующих их внезапному везению. — Господа, — сказал он, и в его голосе вновь зазвенела привычная дерзость, — было приятно. Пойдёмте. И они вышли. Из тьмы — на свет. Из запаха тюрьмы — в знакомую вонь Кеттердама. Но город уже не был прежним. Над ним теперь висел чужой знак. А они вышли не свободными. Они вышли должниками. Кому? Зачем? Ответы висели в воздухе, тяжёлые и неозвученные, как само имя Пекки Роллинса. Игра только начиналась, и первой фигурой, сброшенной с доски, оказался их дом. Теперь им предстояло играть, не имея даже своей клетки. Полицейские вытолкнули их из липкой, затхлой тьмы тюремного фургона в холодный, режущий свет служебного подъезда. Разница была не в чистоте, а в качестве унижения. Теперь их не просто везли, как скот, их вели, как ценную добычу, которую не смели повредить. Их втолкнули в кабинет. Здесь был ковер, приглушавший шаги, дубовый стол, отполированный до зеркального блеска, и даже висела безвкусная, но дорогая картина с кораблем в бушующем море. Это была комната для сделок, а не для допросов. Один из офицеров, грузный, с красным от напряжения лицом, резко толкнул Джеспера на стул. Тот едва удержал равновесие, наручники звякнули. — Эй, не порви пальто! — огрызнулся Джеспер, пытаясь отряхнуть пальто изящным движением плеча, которое вышло жалким и скованным. Викторию усадили рядом с чуть большей церемонностью, но тем очевиднее была в этом жестокость игры. Её запястья уже ныли от металла. Она уронилась на стул с таким видом, будто это трон, а не место для подследственных, и бросила на полицейского взгляд, полный ледяного, не скрытого презрения. — Какой джентльмен, — произнесла она. Каждое слово было обёрнуто в бархат сарказма. — Надеюсь, ваша мать гордится тем, как вы обращаетесь с дамами. Полицейский покраснел, но промолчал. Он привык к крикам и угрозам, но этот тихий, убийственный тон сбивал с толку. Каз занял свой стул последним. Его движения были медленными, расчётливыми. Он не садился — он размещался, как генерал на вражеской территории, изучая каждую деталь: расстояние до двери, вес оконной рамы, выражение лиц стражников. Наручники на его тонких запястьях казались нелепым украшением, детской игрушкой, которую он терпел лишь временно. — Что же всё это значит? — Джеспер не выдержал тишины. Его широко раскрытые глаза метались от одного бесстрастного лица к другому, ища хоть какую-то нить в этом абсурде. — Мы что, получили повышение? Из фургона — в люкс? Констебль Сэм, стоявший у двери, повернулся. На его лице расплылась ухмылка, сытая и довольная. Это была улыбка человека, который только что получил крупный куш и не может скрыть своего удовольствия. — Расслабьтесь, — проворчал он. — Кое-кто хорошо заплатил, чтобы провести с вами тремя немного времени наедине. Без свидетелей. Как по сигналу, дверь открылась. И в проёме, затмевая собой скучный казенный свет, возник Дрисен. Он стоял там, тяжело дыша, как бык, загнанный в слишком узкий загон. Его дорогой, но тесный костюм обтягивал тучное тело, лицо было красно от недавней ярости или быстрой ходьбы. — Преступники, — выдохнул он слово, как проклятие, и оно повисло в воздухе, густое и липкое, как патока. Каз поднял голову. Его взгляд, холодный и ясный, встретился со взглядом торговца. Внутри него все сжалось в ледяной, острый комок. Он дал легчайший кивок. — Дрисен, — произнес он ровным, лишённым всякой интонации голосом. Это было не приветствие. Это была констатация факта. Опасного факта. Дрисен вкатился в комнату, и за ним, как тени, проследовали двое телохранителей — крупные, бесстрастные мужчины с глазами, как у мокриц. Но Каз едва взглянул на них. Его внимание, острый шип сознания, уже ушёл дальше. Он заметил третьего. Молодого человека, который держался чуть поодаль, у самой двери. Он был одет скромнее охранников, но… неправильно. Пальто из тонкой шерсти, слишком изящного кроя для простого наёмника. И поза — не напряженная готовность бойца, а спокойная, почти скучающая наблюдательность. Он смотрел не на пленников, а на Дрисена, и в его взгляде читалась лёгкая, терпеливая насмешка. — Десять минут, — отрезал Дрисен, обводя их всех взглядом, полным брезгливости и собственной значимости. Он повернулся к констеблю и протянул ему толстую, налитую пачку крюге. Банкноты хрустнули, как осенние листья. — Свободны. Стражники, словно механические куклы, разом повернулись и вышли, плотно закрыв за собой дверь. Звук щёлкнувшего замка прозвучал громче любого выстрела. Внезапная тишина стала давить на уши. Дрисен тяжело перевёл дыхание, его взгляд, горячий и влажный, уставился на Каза. — Так, — просипел он. — Собираетесь рассказать мне, что произошло? Джеспер, все ещё пытавшийся сохранить фасад, нервно дёрнул плечом, заставив наручники звякнуть. — Нас подставили, обвинив в убийстве? — спросил он, и в его голосе прозвучала фальшивая нота надежды, такая очевидная, что от неё стало почти больно. — Я не об этом спрашиваю! — голос Дрисена взорвался, сметая все напускное спокойствие. — Где Алина Старкова? Каз не моргнул. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его пальцы лежали на коленях совершенно неподвижно. Внутри него работал механизм, холодный и точный, взвешивая каждое слово, каждую микроскопическую дрожь в голосе торговца. — Она не с нами, — произнес он. Его голос был плоским, как поверхность спокойного озера в безветренный день. — Очевидно, — фыркнул Джеспер, не в силах сдержаться. Каз бросил на него взгляд — быстрый, как удар хлыста. В нём не было гнева. Было предупреждение. Джеспер сглотнул и замер, лишь его глаза выдавали внутреннюю бурю. — Вы ушли, получив аванс в размере моего миллиона крюге! — Дрисен ударил кулаком по столу, заставив дребезжать чернильницу. — И место на моём корабле! И вы смеете возвращаться с пустыми руками? — Что есть, то есть, — тихо, но отчётливо сказала Виктория. Она не смотрела на Дрисена. Её взгляд был прикован к молодому человеку у двери. Она видела, как уголок его губ дрогнул в почти улыбке. Это не было страхом. Это было… любопытство. — Предполагалось, что в обмен будет включена одна Заклинательница Солнца, — Дрисен говорил теперь сквозь зубы, его щёки побагровели. — И вы сходите с корабля, не имея её с собой. Очевидно, у вас есть что-то ценное для меня, иначе вы бы не посмели… — Это были не ваши деньги, Дрисен, — Каз перебил его. Его голос прозвучал не громче, но вдруг наполнил всю комнату, ледяной и неоспоримый. Он медленно повернул голову, и его взгляд наконец упал на молодого человека. — Вы были всего лишь посредником. Вы нанимали таких, как мы. Но эта операция была не вашей. — Он сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе. — А его. Виктория и Джеспер разом повернули головы. Виктория прищурилась. Молодой человек не был просто богачом. В его осанке, в том, как он позволял ситуации разворачиваться, была власть. Спокойная, не требующая доказательств. — Красивое пальто, — заметила она, и в её голосе зазвучал знакомый, насмешливый оттенок. — Дорогое. Слишком дорогое для человека, который стоит в углу и делает вид, что его здесь нет. Каз не сводил с незнакомца глаз. — Разве не так? Дрисен открыл рот, его лицо исказила гримаса ярости и замешательства. — Это просто немыслимо... — Да. Совершенно убедительно, — перебил его молодой человек. Его голос был приятным, бархатным, с лёгкой, едва уловимой шероховатостью, как у дорогого коньяка. Он шагнул вперёд, и его движение было плавным. Он похлопал ошеломленного Дрисена по плечу, жест был одновременно фамильярным и уничижительным. — Спасибо, Дрисен, но дальше я сам справлюсь. Глаза Джеспера расширились. Он смотрел то на Каза, то на незнакомца, пытаясь собрать в голове рассыпавшийся пазл. Молодой человек ухмыльнулся, глядя на потрясенного торговца. — Это вежливый способ сказать: «пошёл прочь». Дрисен замер. Его рот открылся и закрылся, словно у рыбы, выброшенной на берег. Он посмотрел на Каза — и увидел в его глазах не страх, а холодное, почти злорадное удовлетворение. Этот взгляд добил его. Не сказав больше ни слова, побагровевший от бессильной ярости, он махнул рукой телохранителям и вывалился из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что задрожала картина на стене. Джеспер неловко, скованными руками, помахал ему вслед в пустоту. Загадочный незнакомец подошёл к столу, снял шляпу и отложил её в сторону. Из-под неё выпала прядь светлых, почти льняных волос. Он устало вздохнул, и это был первый подлинный звук, который они от него услышали. — Да, так гораздо проще, — сказал он, и в его голосе теперь слышалась лёгкая усталость. — И что меня выдало? — Качество ткани, — не задумываясь, ответила Виктория. — Пошив. Это не массовый пошив для охраны. Это портной из верхнего города. — Она склонила голову набок. — И поза. Телохранители смотрят на угрозу. Вы смотрели на него, — кивок в сторону двери, — как на надоедливую муху. — Согласен, — сказал Каз, не отрывая от него глаз. Его собственный аналитический ум работал в унисон с наблюдениями Виктории. — Слишком внимательно слушали. Как будто на кону были ваши деньги, а не его репутация. Вы хотите услышать нашу историю, но мы вас не знаем. Он — да. Вы — нет. — Он сделал паузу, давя на него тяжестью своего молчания. — Вы до сих пор держали интригу. Вот мой вопрос. Кто вы? Молодой человек приподнял брови, развёл руки в стороны в преувеличенно-театральном жесте. — Что? Вы трое меня не знаете? — Он сделал шаг в сторону, встав в изысканный профиль, подняв подбородок. — Может, только в профиль? Джеспер и Каз синхронно прищурились, обменявшись взглядом, полным полного недоумения. Виктория сдержала хриплый смешок. — Не очень убедительно, — фыркнула она. — Для королевской осанки не хватает… короны. Или хотя бы уверенности, что её не снимут с плеч вместе с головой. Незнакомец рассмеялся — искренне, громко. Звук был неожиданно приятным. — Может быть. Но ладно. Меня зовут Штурмхонд. — Я о вас слышал! — вырвалось у Джеспера, и в его глазах вспыхнул азарт, затмивший на мгновение страх. — Богатый пират! — Надеюсь, что так, — с лёгкой усмешкой ответил Штурмхонд. — Хотя «корсар» звучит благороднее, чем «пират». Большая разница. — Для тех, кто тонет, разницы нет, — парировала Виктория, но в её тоне уже не было прежней едкости. Было любопытство. — Вопрос остаётся, — вернул всех к сути Каз. Его голос не изменился, но напряжение в комнате вернулось. — Зачем корсару, чьё дело — море, нужна Заклинательница Солнца? Штурмхонд задумчиво прошёлся вдоль стола, его пальцы скользнули по полированной поверхности. — Возможно, вы не в курсе, — сказал он мягко. — Но половина мира ищет её. — Он повернулся к ним. — Или просто подтверждение её смерти. Он засунул руку во внутренний карман пальто и достал сложенный листок бумаги. Развернул его медленно, с почти театральным изяществом. Это была листовка, грубая, печатная. На ней — изображение Киригана и Алины. Под ним — цифры. Очень большие цифры. — Награда увеличилась, — сообщил он. — Двадцать миллионов от Фьерды. Им не понравилось, как их восточные соседи решили поиграть с Каньоном, превратив его в оружие. Джеспер фыркнул, пытаясь встряхнуть плечами в наручниках. — Алина никогда не... — Он не успел договорить. Взгляды Каза и Виктории, острые и предостерегающие, вонзились в него, заставив замолчать. Он сглотнул. — Продолжайте. — О, вы так близки, — прошептал Штурмхонд, наклонившись вперёд. Его голос стал тише, интимнее, но от этого лишь опаснее. — Где она сейчас? Тяжелое молчание повисло в комнате. Его нарушил Джеспер, его голос прозвучал устало и обреченно. — Мы не знаем. Она пропала без вести. Штурмхонд выпрямился, сложил листовку и сунул её обратно в карман. Затем его взгляд, острый и оценивающий, скользнул с Каза на Викторию, и на его губах появилась хитрая, знающая ухмылка. — Сбежала? — переспросил он. — Интересно. Знаете, я заметил одну деталь. — Он медленно подошёл к Виктории, затем к Казу. — Ваши наручники. Они… не так туго затянуты, как должны бы быть. Если бы у меня было время, я бы спросил, как. Виктория не отвела взгляда. Она лишь приподняла бровь. И в тот же миг тонкие металлические звенья между её запястьями с мягким шипением потемнели, покраснели и расползлись, как воск, капнув на ковёр раскалёнными каплями. Она сделала это почти небрежно, пламя было крошечным, сконцентрированным, почти невидимым — мастерская работа Инферни. Каз же просто встряхнул кистями. Раздался тихий, но отчётливый щелчок — звук отмычки, идеально подобранной к замку. Наручники упали на пол с глухим стуком. Штурмхонд замер. Его ухмылка сменилась неподдельным, почти восхищённым интересом. Он свистнул сквозь зубы, низко, почтительно. — Впечатляет, — сказал он, и его взгляд задержался на Виктории чуть дольше, чем нужно. — Оба. Мастерство и… изящество. — Автографы сегодня не раздаю, к сожалению, — отрезала Виктория, потирая освобожденные запястья. Но в её глазах мелькнула искорка — вызов принят. — Может, в другой раз, — парировал он с лёгким наклоном головы. — В более… спокойной обстановке. Он вернулся к столу и взял свою сумку. — Но вернёмся к делу. Мои информаторы сообщают, что Алина носила определённые украшения, когда вошла в Каньон. — Он порылся внутри и достал что-то, завёрнутое в бархат. Развернул. На ладони лежало ожерелье — тяжелое, старинное, с гранатами тёмными, как запекшаяся кровь. — Это часть личной коллекции царицы Равки. Легендарные гранаты Ивеца. — Он протянул ожерелье так, чтобы его увидели все. — Либо она подкупила вас этим, чтобы сохранить её планы в тайне… либо вы нашли её окровавленный труп и обобрали его, как стервятники. — Как вы смеете?! — Джеспер рванулся вперёд, но его удержали только инерция и стул. Его лицо исказилось от искреннего возмущения. — Мы не стервятники! Мы — Вороны! Штурмхонд ухмыльнулся, поймав его на слове. Джеспер запнулся, осознав свою оплошность. — В контексте всё становится… понятнее, — пробормотал он. Виктория разочарованно покачала головой. — Вот тебе новость, Джеспер. Вороны тоже воруют блестящие вещи. Это в нашей природе. — Нет! Я хочу сказать, мы не грабим могилы! — попытался исправиться стрелок, бросая на Викторию умоляющий взгляд, а затем на Штурмхонда. — Значит, это откуп, — заключил корсар, и его голос стал твёрдым, как сталь. Он обвёл их взглядом. — И вы знаете, где она. Если вы мне скажете, я дам вам двадцать секунд форы, прежде чем вернутся городские стражники. Двадцать секунд, чтобы раствориться. — Не очень щедро, — зевнула Виктория, развалившись на стуле, но её глаза, острые и ясные, были прикованы к Казу. Она ждала его хода. — Да, нас не купишь за гроши, — поддержал Джеспер, пытаясь вновь обрести браваду, но его голос дрогнул. Каз молчал. Он смотрел на ожерелье в руке Штурмхонда, но видел не камни. Он видел сеть долгов, ловушку, которая захлопывалась. Они были в клетке из чужих амбиций. Чтобы выбраться, нужна была жертва. Не их. Чья-то ещё. — Оставьте ожерелье, — наконец сказал он. Его голос был тихим, но в комнате стало так тихо, что слышно было биение сердца. — Дайте нам двадцать секунд, и я скажу. Слова Бреккера повергли Джеспера в ступор. Он медленно повернул голову, его глаза округлились от неверия. — Каз? Штурмхонд удивленно ухмыльнулся, но в его глазах вспыхнул азарт охотника, почуявшего слабину. — А… Взятка, которую она дала вам, чтобы вы молчали о её следующем шаге, в обмен на то, что вы сделаете дальше? Цинично. Мне нравится. Джеспер просто смотрел на Каза, его лицо стало бледным. — Но красть королевские драгоценности… нехорошо, — с наигранной скорбью заключил Штурмхонд. Он положил ожерелье обратно в сумку и достал из кармана толстую пачку крюге, бросив на стол. — Итак. История. Вы сегодня сошли с корабля. Она была с вами? Она где-то в городе? — Его взгляд, теперь лишённый всякой игры, был тяжелым и требовательным. Он переводил его с Виктории на Каза и обратно. Каз собрался с духом, чтобы солгать, чтобы выстроить хитроумную ложь, которая купила бы им время. Он открыл рот. — Она плывёт в Новый Зем. Слова прозвучали тихо, почти шепотом, но в тишине кабинета они грянули, как выстрел. Произнесла их Виктория. Она сидела, опустив голову, её пальцы нервно теребили край пальто. Когда она подняла взгляд, в её карих глазах читалась не паника, а тяжелая, усталая решимость. И стыд. Небольшой, но настоящий. Штурмхонд медленно повернулся к ней. Его легкая, насмешливая маска на мгновение сползла, обнажив чистое, безраздельное удивление. Он пристально посмотрел на неё, изучая каждую черту её лица, будто пытаясь понять, блеф это или отчаянная правда. — Новый Зем? — повторил он задумчиво. — Интересный выбор. — Он кивнул, как будто эта информация идеально вписывалась в его картину мира. Джеспер смотрел на Викторию, его лицо было искажено полным непониманием. — Вик… что ты делаешь? — прошептал он. Виктория лишь пожала плечами, отводя взгляд. Она не смотрела ни на него, ни на Каза. Она смотрела в окно, на грязное небо Кеттердама. — Она сделала свой выбор. Мы — свой, — тихо сказала она, и в её голосе звучала не попытка оправдаться, а констатация жестокого факта. Штурмхонд ухмыльнулся — теперь уже широко и открыто. Он подошёл к столу и взял сумку. — Удачи вам, господа, — сказал он, и его взгляд снова на мгновение задержался на Виктории. В нём была не только благодарность за информацию, но и искреннее любопытство, почти восхищение. — И я надеюсь ещё встретиться с вами, красавица. В более спокойной обстановке, — повторил он свои слова и, не оглядываясь, вышел из кабинета, оставив дверь закрытой. Тишина, которую он оставил после себя, была иной. Она была густой, напряжённой, полной невысказанных обвинений. Каз первым встал. Его лицо было непроницаемой маской. Он подошёл к столу, взял пачку денег, сунул в карман пальто. — Кто-нибудь может помочь мне с наручниками? — тихо спросил Джеспер. Он всё ещё сидел, скованный, его плечи опустились от усталости и обиды. Каз оглянулся на него. В его глазах не было ни злости, ни разочарования. Был холодный, аналитический блеск. Он достал из кармана монету — простую, медную — и бросил её стрелку. Джеспер инстинктивно поймал её свободными пальцами. — Что мне с этим делать? — спросил он с недоумением. Каз повернулся к нему полностью. — Используй то, что скрываешь, — сказал он ровно. Джеспер замер. Он посмотрел на монету в своей руке, потом на Каза, потом на Викторию. Его лицо исказила гримаса стыда. — Ты знал, — сказал он наконец, и это была не просьба, а признание. — О том, что ты Фабрикатор? — спокойно спросил Каз. — В поезде Аркена произошла осечка. Ты починил механизм, не двигаясь с места. — Он сделал шаг ближе. — Ты починил мою трость. Без инструментов. А когда стреляешь… ты не промахиваешься. — Он наклонился, и в его глазах вспыхнул не упрёк, а что-то вроде уважения к хорошо хранимой тайне. — Конечно, я знал. — Очень хорошо, — сказала Виктория, поднимаясь. Она отряхнула брюки, простой жест, возвращавший ей ощущение нормальности. — Джеспер, тебе не стоило это скрывать. Я же говорила, ничего страшного. Быть Гришем — не проклятие. Это инструмент. — Она щёлкнула пальцами, и на кончике вспыхнуло крошечное, послушное пламя, которое тут же погасло. — Иногда даже полезный. Джеспер хмуро посмотрел на неё. — И зачем я с тобой вообще разговариваю? — пробормотал он, но в его тоне уже не было злости, лишь усталая покорность. Он глубоко вздохнул, посмотрел на Каза, потом на монету в своей руке. Его пальцы сжались. И когда он разжал ладонь, на ней лежал не медный кружок, а маленький, идеально отполированный ключ. Он взглянул на них обоих. — Давайте больше не будем об этом говорить. Хорошо? Виктория кивнула, и в её глазах мелькнула старая, хитрая искорка. — Чтоб мне сдохнуть на этом месте, если кому-нибудь расскажу. Каз тоже кивнул, коротко и деловито. — Мне невыгодно раскрывать твой секрет. Джеспер наконец освободил руки, снял наручники и отшвырнул их в угол с видом человека, избавившегося от тяжелой ноши. Затем его взгляд упал на Викторию, и в нем вспыхнула новая волна боли. — Но ты же легко выдала Алину, — тихо сказал он. — Штурмхонду. Ты знала, что он за ней пойдет. Виктория встретила его взгляд. Её лицо было серьезным. — Если бы мне пришлось выбирать между ней… и нами… — Она обвела взглядом маленькую комнату, их троих. — Я бы выбрала нас. Она сделала свой выбор. Она плывет в своё будущее. А наше — здесь, в этой дыре. И оно длится ровно до тех пор, пока мы живы, чтобы его строить. Каз смотрел на неё. В его обычно пустых глазах что-то промелькнуло — не одобрение, но… признание. Совпадение стратегий. — Молодец, — тихо произнес он. — Рад, что ты, как всегда, расставляешь приоритеты правильно. Джеспер покачал головой, его лицо всё ещё было омрачено. — Я не сомневаюсь в твоей преданности, Вик. Но ты выдала ему местонахождение Алины, и теперь она в опасности. Что же делать? — Он сам уже всё понял, — сказал Каз, направляясь к двери и осторожно заглядывая в коридор. — Он знал название нашего корабля. Ему нужна была лишь точка на карте, направление. Мы дали ему то, что он и так почти имел. — Он вернулся и начал подпирать дверь тяжёлым стулом. — А нам это купило свободу и деньги. И время. — Но Алина… — не унимался Джеспер. — Она на полдня впереди, а он пират! У него быстрые корабли! Нам нужно её предупредить! — Как? — с внезапной резкостью спросила Виктория. Она подошла к окну, откинула задвижку. Холодный воздух ворвался в комнату. — Она может быть где угодно. А мы здесь. С полицией за дверью и нулевыми ресурсами. — Вот именно, — подтвердил Каз. В коридоре уже слышались приближающиеся шаги и грубые голоса. Стража возвращалась. — А у нас и своих проблем хватает. — Он взглянул на Джеспера. — Кстати, тебе не нужно сосредоточиться? Джеспер нахмурился, затем кивнул. Он закрыл глаза на секунду, сделал глубокий вдох. Когда он открыл их, в его позе появилась прежняя собранность, пусть и хрупкая. Он быстро подбежал к окну, куда уже перелезли Виктория и Каз. Они выскользнули на узкий карниз как раз в тот момент, когда дверь кабинета с грохотом распахнулась. Последнее, что они услышали, прежде чем холодный ветер Кеттердама поглотил все звуки, был яростный вопль констебля Сэма, обнаружившего пустую комнату, стул у двери и лишь тёмные пятна оплавленного металла на дорогом ковре. Ночь в Бочке была не просто темнотой. Это была субстанция — густая, вязкая, пропитанная запахом гниющего канала, дешёвого джина и отчаяния. Воздух сам казался грязным, и каждый вдох оставлял на языке привкус сажи и порока. Они шли по узкой, кривой улочке, где стены домов почти смыкались над головой, отсекая даже тусклый свет керосиновых фонарей с главных артерий. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с чем-то неопознаваемым. Это было не место для людей. Это было логово крыс, в буквальном и переносном смысле. — Мы буквально на самом дне Бочки, — прошептал Джеспер, и его голос, обычно такой громкий, был приглушен, словно его поглощала сама тьма. Он нервно потирал руки, пытаясь согреться, но холод исходил не только от сырости. — По словам Каза, здесь безопаснее, — ответила Виктория. Её голос был низким, ровным. Она не шептала. Она говорила так, как говорят в пустой комнате, зная, что стены не имеют ушей — потому что здесь и стен-то не было, лишь груды камней и ненадёжные перегородки. Здесь слушали только крысы. Её рука лежала на рукояти ножа, скрытого под пальто, не из страха, а по привычке. Быть начеку — это была её вторая натура. Не та что, она заработала в Второй армии. А из детства. Внезапно из глубокой тени ниши, где когда-то была дверь, выплыла фигура. Движение было настолько плавным и бесшумным, что казалось частью самой темноты, которая ненадолго обрела форму. Джеспер вздрогнул, его рука метнулась к пистолету. Виктория лишь слегка повернула голову, её глаза, уже привыкшие к мраку, мгновенно выхватили знакомый контур. — Инеж, — произнёс Каз, не замедляя шага. Это не было вопросом. — Что ты выяснила? Сулийка шагнула в слабый луч света, падавший где-то сверху с разбитого окна. На её лице были тени усталости после побега и долгого рыскания по городу. — Нас обвиняют в убийстве Танте Хелен. Тишина, повисшая после её слов, была гуще ночного воздуха. Её нарушил Джеспер, чей голос сорвался на полтона выше. — Подождите, что? — Он замер, оглядывая троих, словно ища на их лицах признаки шутки, которой не было. — Но мы этого не делали. — Он посмотрел на Каза, ища подтверждения, потом на Викторию, затем его взгляд упал на Инеж, и в его глазах вспыхнула искра дикого, нелепого подозрения. — Ты это сделала? Инеж медленно повернула к нему голову. Она не хмурилась, не злилась. Она просто смотрела на него тем пронизывающим, оценивающим взглядом, который заставлял людей чувствовать себя раздетыми догола. В этом взгляде было столько немого упрёка, что Джеспер сам почувствовал себя идиотом. — Ты что, дурак? — Виктория не выдержала и хлопнула его по затылку открытой ладонью. Его шляпа чуть не полетела с головы. Удар был не сильным, но достаточно звонким, чтобы прорезать напряжение. —Думай, прежде чем говорить. — Убийца — Пекка Роллинс, верно? — спросил Каз. Его вопрос не требовал ответа. Это было логическое звено, которое он вставлял в цепь своих размышлений. Инеж кивнула. Четверо стояли в тесном кругу, и тишина снова сгустилась вокруг них, но теперь она была иного качества — напряженной, мыслимой. — Он нас подставил, — произнёс Каз наконец, и в его голосе зазвучало не гнев, а холодное, почти восхищенное признание мастерства врага. — Он, должно быть, очень расстроился, что заказ на Алину отдали нам, — добавила Виктория, скрестив руки на груди. Она мысленно прокручивала их встречу с Дрисеном, каждый жест, каждое слово Штурмхонда. — Но это месть не просто из-за обойдённого контракта. Это послание. «Я могу дотянуться до любого, кто связан с вами. Я могу уничтожить всё, что вы считаете своим». — Возможно, но зачем вымещать свою злость на Танте Хелен? — Джеспер всё ещё пытался нащупать человеческую логику в этом безумии. — Она же просто… хозяйка публичного дома. Какое она имеет отношение к нашему провалу? Виктория, Инеж и Джеспер перевели взгляды на Каза. Он стоял, уставившись в темноту переулка, его профиль был резким, как у горной грязы на фоне ночного неба. Он молчал так долго, что казалось, он не собирается отвечать. Но когда он заговорил, его слова упали в тишину, как камни в колодец. — У неё был документ на клуб. Мы заключили сделку, чтобы Инеж помогла нам с Заклинательницей. И Роллинс убил Хелен. Виктория медленно кивнула, собирая воедино разрозненные куски. — Тогда всё понятно. Он не просто мстил. Он консолидировал власть. Клуб, её дело… Он собирает под своим крылом всё, что связано с подпольем Бочки. — Он владеет клубом, — подтвердила Инеж. Ее голос был безжизненным, как будто она зачитывала отчёт. — Все, кто сейчас там работает - его люди. И это ещё не всё, — сулийка отодвинула рукав своего жакета, обнажив запястье. На смуглой коже, прямо над жилами, был вытатуирован маленький, изящный силуэт пера. Казу не нужно было объяснять. Его глаза сузились, в них вспыхнул холодный огонь понимания. — Зверинец, — произнёс он. Слово вырвалось у него, как проклятие. Инеж кивнула, опуская рукав. — Теперь он тоже им владеет. И всем «имуществом». Включая контракты. — Ну, это залёт… — Виктория выдохнула, и в её голосе впервые зазвучала не саркастичная, а настоящая, тяжелая усталость. Она провела рукой по волосам, сбивая невидимую пыль с пучка. — Он строит империю на костях. — Значит, повсюду охранники, а Пекка неуязвим, — заключил Джеспер. Он опустил руки, и в его позе читалось полное поражение. — У него деньги, люди, связи с полицией. Мы же… мы трое в бегах, с клеймом убийц. — Он горько усмехнулся. — Я скучаю по Каньону. Там, по крайней мере, враги были понятны. Волькры не носят костюмов и не дают взяток. Каз не ответил на его нытьё. Вместо этого он засунул руку во внутренний карман своего пальто и достал ту самую пачку крюге, полученную от Штурмхонда. Банкноты были толстыми, новыми, они пахли властью и возможностями. Он протянул её Инеж. Сулийка посмотрела на деньги, затем на Каза. Её брови чуть приподнялись — единственный признак удивления, на который она была способна. — Зачем это? — спросила она. — Мы не единственные, кого обвиняют ложно, — ответил Каз. Его взгляд скользнул с Инеж на Викторию. — За вашу Святую дают награду. На этот раз это Фьерда. — Они думают, что она в сговоре с Дарклингом, — объяснила Виктория. — Что она помогла ему сделать Каньон оружием. Они хотят её голову в качестве трофея и предупреждения. — Это ваш шанс защитить её, — продолжил Каз, и его слова теперь были обращены к обеим девушкам. — Отправляйтесь в Третью Гавань. Найдите грузчика Яри. Он посадит вас на грузовое судно. Тишина, последовавшая за его словами, была оглушительной. Инеж смотрела на деньги в своей руке, как на ядовитую змею. — Подожди, ты нас отсылаешь? — спросила она. В её обычно бесстрастном голосе прозвучала хрупкая, ледяная трещина. — Я обещал тебе свободу, — сказал Каз, глядя прямо на неё. Его взгляд был тяжелым, неумолимым. — Вот она. Возьми её. — Затем он перевёл взгляд на Викторию. — А Равка - твоя родина. И твоя сестра там. Ты сбежала, чтобы не воевать, но теперь война может прийти к ней. Твоя война - там. — Это не свобода, Каз, — резко парировала Инеж. Она сжала пачку так, что бумага хрустнула. — Это бегство. Ты выталкиваешь нас за борт, чтобы спасти свой тонущий корабль в одиночку. Виктория покачала головой. Её лицо, обычно такое подвижное и выразительное, стало каменным. — Я уверена, что моя Марго справится и без меня, — сказала она тихо, но твёрдо. — Она тоже Гриш Инферни. Она сильна. А я… — Она посмотрела прямо на Каза, и в её карих глазах горел упрямый, непоколебимый огонь. — Я тебя не брошу. Каз замер. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на неподдельное изумление. Он ожидал сопротивления от Инеж — она всегда была принципиальна. Но от Виктории, от этой прагматичной и циничной Гриши, которая ставила выживание превыше всего… он ожидал, что она ухватится за этот шанс. Что она поймёт логику. — Виктория, — его голос стал чуть резче, настойчивее. — Твоя сестра в Равке. В эпицентре бури. Ты ей нужна сейчас. Это не вопрос желания, это вопрос долга. — Нет, Каз, — она перебила его, и в её тоне не было места для дискуссии. — Я тебя не брошу. Ты и остальные - Джеспер, Инеж - вы тоже моя семья. Семья, которую я выбрала. Я не брошу свою семью, когда на неё объявлена охота. Если бы я хотела уйти, я бы сделала это, когда Зоя предлагала мне вернуться с ней. Но я осталась. И сейчас остаюсь. — А мой контракт теперь принадлежит Пекке… — начала Инеж, и в её голосе впервые зазвучала горечь. — Я сам с этим разберусь, — отрезал Каз, но теперь его тон был уже не таким уверенным. Он смотрел на них — на Викторию с её упрямо поднятым подбородком, на Инеж, сжимающую деньги, как оружие, на Джеспера, который молча наблюдал, и в его глазах читалась та же решимость. — Теперь это не ваша война, — попытался он в последний раз, но звучало это слабо, почти безнадёжно. — А моя. Он резко развернулся и сделал шаг вперёд, в темноту, словно пытаясь физически отделить себя от них, от их нежелания принять его жертву. Но Виктория не двинулась с места. Она стояла, как вкопанная, и её голос настиг его, громкий и ясный, разрезая ночную тишину: — Чёрта с два, ты от меня не избавишься, Бреккер! Каз замер. Его спина напряглась. Медленно, очень медленно, он обернулся. Он увидел, что Виктория уже сделала несколько шагов к нему. А следом за ней, беззвучно, как тени, подошли Инеж и Джеспер. Они стояли плечом к плечу — не как наёмники, связанные контрактом, а как стена. Хлипкая, потрёпанная, но непоколебимая. — Я тоже тебя не брошу, — тихо, но отчётливо сказала Инеж. Она протянула ему пачку денег. Банкноты больше не хрустели в её руке. Она держала их легко, как нечто незначительное. — Не сейчас. Не так. Каз посмотрел на троих. Его взгляд скользнул по их лицам, ища слабину, ища тот расчётливый страх, который двигал им самим. Но не нашёл. Нашёл только это упрямое, глупое, нелогичное единство. Он на мгновение закрыл глаза, отвернулся, глядя в чёрную пустоту переулка. Внутри него бушевала буря. Логика кричала, что это безумие. Что они станут его уязвимостью. Что Пекка будет использовать их против него. Но что-то другое, что-то давно похороненное под слоями льда и расчётов, слабо шевельнулось. Что-то похожее на… облегчение. Он был не один. — Что происходит со Святыми, — проговорила Инеж, нарушая его раздумья, — это судьба. Их путь предопределен. Наша вера - это принять это. — А наша судьба, — парировала Виктория, — зависит от нас самих. От того, за кого мы готовы сражаться. И я выбираю сражаться здесь. Она протянула руку к Инеж. Сулийка посмотрела на её ладонь, затем медленно подняла свою. Их пальцы сплелись в крепком, молчаливом пожатии. Это не был сентиментальный жест. Это был договор. Союз. Клятва, данная без слов. Инеж положила пачку денег обратно в руку Каза. — Как пожелаете, — произнёс он наконец. Его голос был низким, хриплым. Он принял деньги, сунул их обратно в карман. — Но обе держитесь подальше от посторонних глаз. — Его взгляд строго перешёл с Виктории на Инеж. Они кивнули почти синхронно. Затем он посмотрел на Джеспера. — И ты тоже. Встретимся через два колокола в конце Розенстраат. Ищите мастерскую в подворотне. — Куда ты идёшь? — спросила Виктория. Её брови были нахмурены, в глазах подозрительность. Каз уже повернулся, чтобы уйти, но остановился, бросив через плечо: — Для следующего шага мне нужен Сердцебит. — Он увидел, как лица троих напряглись. — Но не один из рабов Пекки. Будьте начеку. Он растворился в темноте, его шаги быстро затихли, поглощённые лабиринтом переулков. — Сердцебит? — Джеспер скрестил руки на груди, лицо его было искажено недоумением. — Для чего? Что он задумал? — Я пойду, — сказала Инеж. Её взгляд был устремлен туда, где исчез Каз. Она посмотрела на Викторию, та коротко кивнула. Инеж отступила на шаг, и тень стены, казалось, обняла её, поглотила. Через мгновение её не стало. — Что делать будем? — спросил Джеспер, обернувшись к тому месту, где секунду назад стояли обе девушки. Но увидел только Викторию. Он вздохнул, привычная ухмылка тронула его губы. — Опять исчезла. — Ты уже должен был привыкнуть, Джес, — сказала Виктория, и в её голосе прозвучала слабая, усталая усмешка. — Будь осторожен. — Что? — начал Джеспер, но Виктория уже развернулась и быстрыми, лёгкими шагами двинулась в противоположную от Каза сторону. — Подожди! Ты куда? Вик! — Он сделал шаг за ней, но она лишь махнула рукой, не оборачиваясь, и свернула за угол. Джеспер остался один посреди тёмного, вонючего переулка. Ветер донёс до него далекий, печальный звон колокола, отбивающего час. До встречи оставалось два колокола. Он вздохнул, поправил шляпу, которая казалась теперь нелепой и ненужной в этой грязи, и медленно побрёл в сторону Розенстраата, стараясь держаться в самых глубоких тенях. Над Бочкой сгущалась ночь, и в ней таилось нечто большее, чем просто темнота. Таилась война, которая только начиналась. И они, четверо изгоев, только что отказались от своего единственного шанса на бегство, чтобы встретить её лицом к лицу. Тихая улица, утопавшая в конце концов не в шуме рынка, а в молчании забытых богом кварталов, была идеальным укрытием. Она пахла не рыбой и нечеловеческими испражнениями, а старым деревом, сыростью камня и химической горечью, доносящейся из вентиляционных решёток подвалов. Здесь не было прохожих, лишь редкие тени, спешащие по своим делам, не поднимая глаз. На замызганных ступенях, ведущих к неприметной, облупленной двери, сидел парень. На вид ему вряд ли дали бы шестнадцать, хотя в его худобе и слишком больших, не по годам усталых глазах была какая-то детская незавершённость. Каштановые, непокорные волосы торчали во все стороны, будто он только что встал с постели или долго теребил их в задумчивости. В руках у него была простая флейта. Звук, который он извлекал, был тихим, неуверенным, мелодия — обрывистой и грустной, словно он пытался вспомнить что-то давно забытое. Рядом на тротуаре лежал открытый футляр, куда редкий прохожий, движимый минутной жалостью, иногда бросал медяк. Сегодня улов был не самым плачевным — несколько тусклых монет лежали на бархате, похожем на высохший мох. Когда последние отголоски его импровизации растворились в вечернем воздухе, парень собрал инструмент, бережно уложил его, подобрал футляр и, зябко поджав плечи, скользнул в тёмный проём двери. Внутри его ждал не дом, а царство иного порядка. Это была мастерская, но в ней царил организованный хаос безумия. Воздух был густым и сложным — пахло серой, щелочью, пылью и чем-то сладковато-приторным, от чего щекотало в носу. Высокие потолки терялись в полумраке, подпираемые грудами ящиков, старых механизмов и книг в потрёпанных переплётах. Повсюду мерцало слабое, разноцветное свечение из колб и реторт, отбрасывая на стены причудливые, пульсирующие тени. Парень сбросил с плеч потёртый кожаный портфель на единственный относительно свободный угол огромного дубового стола. Стол этот был святилищем и полем битвы одновременно. На нём в кажущемся беспорядке громоздились тигли, весы с точностью до миллиграмма, склянки с жидкостями всех цветов радуги — от ядовито-изумрудного до кроваво-рубинового. Некоторые из них тихо побулькивали над спиртовками. Повсюду валялись обрывки схем, испещрённых стрелками и формулами, и куски странных сплавов, поблескивавших в полутьме. Он только протянул руку к банке с чем-то, напоминающим ржавые гвозди, как сзади, из самой глубины мастерской, откуда, казалось, не мог быть никто, прозвучал голос. Негромкий, сухой, лишённый всяких эмоций. — Уайлен. Парень вздрогнул так, что чуть не опрокинул колбу с мутной фиолетовой жидкостью. Сердце забилось где-то в горле. Медленно, очень медленно, он обернулся. В просвете между двумя стеллажами, заваленными старыми журналами, стоял человек. Его чёрный силуэт казался инородным телом в этом полуразрушенном храме алхимии. Он не двигался, просто стоял, и его присутствие вдруг наполнило всё пространство ледяным, давящим спокойствием. Уайлен выдохнул. — Ты жив, — прошептал он. В его голосе была не радость, а скорее глубокая, животная усталость и облегчение, как у человека, узнавшего, что буря, которую он ждал, всё же обошла его стороной. На время. — Отчасти благодаря тебе, — ответил Каз. Он сделал шаг вперёд, и свет от ближайшей алхимической лампы упал на его лицо. Оно было бледным, исхудавшим, с тёмными кругами под глазами, но взгляд… взгляд был прежним. Острым, всевидящим, как скальпель. — Стража ищет тебя, — тут же выпалил Уайлен, как будто эти слова были заговором, который он должен был произнести. — Сколько фосфора ты вложил в ту световую бомбу? — Каз перебил его, как будто не слыша. Он подошёл к столу, и его глаза, быстрые и цепкие, начали сканировать содержимое, оценивая, классифицируя, ища полезное. Уайлен замер, сбитый с толку. Его мозг, обычно работавший с формулами и реактивами, с трудом переключался. — В… в какую? — Последний шанс сбежать от Дарклинга, — сказал Каз. — Её было достаточно? — спросил Уайлен вместо ответа. В его глазах вспыхнул слабый огонёк профессиональной гордости, тут же погасший под тяжёлым взглядом гостя. — Едва, — выдохнул Каз. Он произнёс это не как упрёк, а как констатацию факта, но в этом одном слове было столько невысказанного напряжения, столько тени от пережитого кошмара, что Уайлен невольно съёжился. — Можешь сделать ещё для меня? Парень заёрзал на месте. Он отвёл взгляд, его пальцы нервно забарабанили по краю стола. — Ты сказал, то единовременная услуга, — пробормотал он, глядя на свои потрескавшиеся ботинки. — А не постоянная работа. Тогда денег было… было мало. — В его голосе не было жалобы, лишь простая, безрадостная констатация сделки, которая себя исчерпала. — А теперь? — спросил Каз. Его голос не изменился. Он не повысил тон, не стал угрожать. Он просто задал вопрос. И от этого вопрос прозвучал ещё более неумолимо. Уайлен поднял на него глаза. В тусклом свете его лицо казалось ещё моложе, ещё более потерянным. Он не ответил. Он просто смотрел, будто пытаясь прочитать в каменном лице Бреккера то, чего тот не произносил вслух. Каз, тем временем, протянул руку в чёрной кожаной перчатке к небольшой тёмной склянке с восковой пробкой. Жидкость внутри была настолько чёрной, что, казалось, поглощала свет. — Ты когда в последний раз ел? — вдруг спросил Каз, не глядя на него, его пальцы замерли в сантиметре от стекла. Вопрос был настолько неожиданным, таким человеческим в этом безумном месте, что Уайлен на мгновение остолбенел. Его рот приоткрылся. Он хотел что-то сказать, но вместо этого лишь беспомощно махнул рукой, заметив движение Каза. — Не трогай эт-эту бутылочку! — вырвалось у него, голос сорвался на заикание от внезапной паники. — Кожа… кожа долго будет зудеть. Каз медленно повернул голову и посмотрел на него. Его взгляд был тяжёлым, непроницаемым. Он не отдёрнул руку, но и не коснулся склянки. Затем он опустил руку и медленно, почти ритуально, обтёр ладонь перчатки о воротник своего пальто, как будто стирая невидимую пыль или сам призрак контакта с чем-то опасным и непредсказуемым. Жест был полон глубокого, инстинктивного отвращения. В мастерской воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием пламени под одной из колб и собственным громким стуком сердца Уайлена в ушах. Два мира столкнулись в этой комнате: мир сложных формул и летучих веществ — и мир холодной стали, грязных денег и мести. И сейчас Уайлену предстояло решить, в какой из этих миров он готов ступить снова. Цена на этот раз, он чувствовал, будет гораздо выше. Но и вопрос, который не задал вслух Каз, висел в воздухе, тяжелее любого реагента: «а есть ли у него другой выбор?» Мысль Виктории, как тлеющий уголёк в пепле размышлений, билась о стену невозможного. Сердцебит, не связанный с Пеккой? В Кеттердаме это звучало как оксюморон. Каждый специалист Ордена Живых и Мёртвых, не укрывшийся за стенами Маленького Дворца, давно стал либо дорогим инструментом в руках боссов, либо трупом в канаве. Улица Маленькой Равки маячила в сознании слабой, почти призрачной надеждой — там могли прятаться перепуганные беженцы, но едва ли настоящий мастер. Её шаги по скользкой от грязи брусчатке были медленными, тяжёлыми, каждый удар каблука отдавался в висках назойливым стуком: «куда, куда, куда.» И тогда, в самом конце переулка, где тень от высокой кирпичной трубы сливалась с вечерним мраком, она увидела силуэт. Не мужской, резкий и угловатый, а женский, с мягкими, но уверенными линиями. Девушка в тёмно-зелёном платье, простом, но сшитом из добротной ткани, не кричащей о богатстве, но и не признающей нищеты. Из-под аккуратно убранных волос выбивались тёмные, непослушные пряди, живые и знакомые. Виктория замерла. Разум зашептал: «совпадение, мираж, уловка уставших глаз». Но что-то глубже, какая-то струна, натянутая от сердца к памяти, дрогнула. — «Может, это шанс?» — подумала она, и мысль эта была не о Сердцебите, а о чём-то более личном, забытом в хаосе побегов и предательств. Она ускорила шаг, сначала неуверенно, потом быстрее. Её собственные шаги казались ей невероятно громкими в давящей тишине боковой улочки. — Извините! — её голос прозвучал резко, сорвавшись неожиданно даже для неё самой. — Можете мне помочь? Силуэт остановился. Замер не просто на ходу — он окаменел. Казалось, даже ткань платья перестала колыхаться от вечернего бриза. Девушка стояла, как изваяние, вкопанное в грязь Кеттердама. Потом, медленно, невероятно медленно, она начала поворачиваться. Это не было движение живого человека — это было разворачивание тени, оживающей по воле какого-то колдовства. И тогда Виктория увидела лицо. Бледная кожа, которую не мог скрыть ни один румянец керченского ветра. Широко распахнутые голубые глаза — не цвета неба, а цвета зимнего льда на каналах, в них отразился шок, настолько глубокий, что граничил с ужасом. А потом, пробиваясь сквозь лёд, вспыхнуло что-то ещё. Недоверие, да. Но за ним, как первый луч после долгой полярной ночи, — чистое, немыслимое, растерянное счастье. И Виктория увидела. Увидела знакомую линию скул, острых, даже несмотря на мягкость, придававшую лицу миловидную округлость. Увидела нос с едва заметной горбинкой, которую они когда-то в шутку называли «аристократическим изломом». Увидела губы, приоткрытые в беззвучном вопросе. Воздух вырвался из её лёгких не выдохом, а полусдавленным стоном. — Нина? Голос, доносившийся до неё, был призраком прошлого. — Виктория? Это ты? — Это я хотела спросить у тебя… — начала Виктория, и голос её предательски дрогнул. В горле встал ком. Она сглотнула, пытаясь выдавить слова. — Святые! Последнее восклицание сорвалось не как ругательство, а как молитва, как крик души, признающей чудо. И в тот же миг оно случилось. Тихий, нервный смешок вырвался из груди Нины, тут же подхваченный хриплым, сдавленным смехом Виктории. Эти два звука, такие разные — сплелись в унисон, разорвав ледяную плен недоверия. Они бросились друг к другу. Не как дамы, а как солдаты после битвы, как утопающие к обломку плота. Расстояние между ними исчезло в один миг. Руки сцепились в объятиях, настолько крепких, что кости затрещали, пальцы впились в ткань платья и грубого пальто. Виктория зарылась лицом в волосы подруги, вдыхая запах простого мыла. — А я думала всё! Конец! — голос Нины прозвучал прямо у её уха, сдавленный, писклявый, на грани рыданий. — Больше никогда тебя не вижу! Они говорили… все говорили, что тебя нет… — Я не могу поверить, что с тобой всё в порядке! — выкрикнула Виктория, отстраняясь ровно настолько, чтобы снова увидеть это лицо, убедиться, что это не мираж. Её руки так и остались лежать на плечах Нины, сжимая их, как будто боясь, что та растворится. — Мы должны же были встретиться в Новокрибирске… — Горечь, старая и едкая, поднялась в горле. — Вот ведь проклятые дрюскели! Она отстранилась ещё немного, чтобы окинуть подругу взглядом. Год. Всего год. В памяти Нина осталась такой же — пышной, яркой, с огнём в глазах и готовностью поспорить с самим генералом. И сейчас, несмотря на бледность и тень страха в глубине взгляда, она была той же. Полнота щёк, которую не смогли согнать ни страх, ни дорога, делала её лицо молодым, почти детским. Но в этих голубых глазах Виктория прочитала историю, которой не было в её собственном побеге. Историю иного страха. — Ты как смогла выбраться? — спросила она тише, и её пальцы непроизвольно сжали ткань платья на плечах Нины. Нина вздохнула. В её глазах промелькнула тень, быстрая и тёмная, как пролетающая над каналом птица. — Мне помогли, — сказала она просто, и в этой простоте была целая бездна невысказанного. — И мне… мне сейчас нужна помощь. Виктория мгновенно насторожилась. Её взгляд, только что мягкий и растерянный, снова стал острым, сканирующим тёмный переулок. Радость встречи была реальной, но реальной была и опасность, витавшая в воздухе Кеттердама. Пекка, стража, обвинения… — Давай отойдем в тень, — решительно сказала она, и её голос вновь обрёл привычную твёрдость. Она взяла Нину за руку крепко и потянула за собой в глубокий, почти непроглядный проём между двумя домами, где запах гнили и сырости был ещё гуще, а свет не доходил вовсе. Здесь их могли услышать только крысы. И это было единственным утешением в городе, где стены имели уши, а тени — глаза. Тень Инеж была не тише шёпота крысиных лап по жестяной крыше, но несравненно опаснее. Она струилась вдоль стен, сливаясь с запёкшейся грязью и вековой копотью, её шаги не оставляли отпечатков даже в сыром переулке. Она была не человеком, а продолжением самой ночи — настороженным, смертоносным. Завершив круг и убедившись, что не идут по пятам, она, как прилив, отхлынула назад. Выглянув из-за угла, она замерла, вбирая в себя картину пустой, освещённой одиноким керосиновым фонарем улочки. Ни движения, ни звука, кроме капель, падающих с ржавого карниза. Казалось, даже ветер затаил дыхание. Она сделала шаг из своего укрытия, выплывая на слабый островок света, и в этот момент мир взорвался. — Руки вверх, Призрак! Голос был грубым, уверенным, лишённым всякой тени сомнения. Он прозвучал не спереди, а сбоку, откуда она только что проверила. Ловушка. Инеж не вздрогнула. Её подбородок лишь чуть приподнялся, а веки опустились на долю секунды, когда она приняла приговор. Медленно, с преувеличенной покорностью, она подняла руки и повернулась. Их было четверо. Крепкие, с тупыми, жестокими лицами. Их глаза блестели в свете фонаря хищным удовольствием — загнать в угол саму тень, самого Призрака, было победой, о которой будут рассказывать в барах. — Хочешь меня убить? — спросила Инеж. Её голос был плоским, как поверхность спокойного озера. В нём не было страха. Было лишь холодное, почти научное любопытство. Самый крупный из них, с шрамом через бровь, фыркнул. — Нет. Ты работаешь в Зверинце. Значит, ты собственность босса. — Он усмехнулся, обнажив зубы. — Он убьёт тебя, если захочет. И когда захочет. Мы же просто… обеспечим доставку. В груди Инеж что-то холодное и тяжёлое, как речной булыжник, перевернулось. Контракт. Печать рабства. Пекка нашел её слабость, и это была не физическая угроза. — Никто меня не убьёт, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала сталь. Её пальцы, поднятые вверх, слегка согнулись, будто ощупывая невидимые рукояти. — Вопрос лишь в том, не потрачу ли я сегодня свои молитвы впустую, выпотрошив тебя? Бандиты расхохотались. Звук был громким, животным, разорвавшим тишину переулка. — Как страшно, — передразнил её шрам, прижимая руку к груди в преувеличенном ужасе. — Аж сердце болит. И в этот момент с ним что-то произошло. Его смех оборвался, сменившись резким, хриплым вдохом. Его глаза округлились не от смеха, а от внезапной, дикой боли. Он схватился за грудь, точно там разорвалась крошечная бомба. Его товарищи, всё ещё ухмыляющиеся, через секунду последовали его примеру. Один за другим, как по команде, они стали хвататься за сердца, их лица исказились гримасой непонимания и нарастающего ужаса. Звуки, которые они издавали, были уже не человеческими — это были хрипы, клокотание, предсмертные судороги лёгких. Затем, беззвучно, как подкошенные деревья, они рухнули на грязную мостовую. Инеж не двигалась. Её лицо оставалось маской ледяного спокойствия, но внутри всё кричало. Что это? Это была не её работа. Не яд, не клинок. Это было что-то иное. Чистое, стремительное, безжалостное насилие над самой жизнью. Она медленно опустила руки, её глаза сканировали переулок, выискивая источник. Её правая рука скользнула к скрытому ножу у бедра. Кто-то наблюдал. Кто-то вмешался. Друг или новый враг? Из глубокой тени соседнего проёма, откуда, казалось, не мог выйти и кот, появилась фигура. Девушка. Молодая, с бледным, испуганным, но решительным лицом. На ней было простое платье, но в её осанке, в широко распахнутых голубых глазах читалась сила, чуждая улочкам Бочки. Инеж приняла боевую стойку в одно мгновение. Её тело стало пружиной, готовой распрямиться в смертоносном прыжке. Незнакомка резко подняла руки, ладонями наружу. — Я это сделала, — выдохнула девушка. Её голос дрожал, но не от страха, а от адреналина и шока от собственных действий. — Она сказала, что я могу это сделать. Что это необходимо. — Кто это «она»? — спросила Инеж. Её голос был низким, опасным шёпотом. Лезвие ножа уже блеснуло в её руке, поймав тусклый свет. И тогда из той же тени, откуда вышла незнакомка, появилась вторая фигура. Инеж узнала её по силуэту, по особой, слегка развязной манере держать себя, даже когда мир рушится. — Привет, Инеж. Виктория вышла на свет, её лицо было серьёзным, но в уголках глаз таилось странное облегчение. Она кивнула на лежащих бандитов, затем на девушку. —Позволь представить тебе Нину. Она… Сердцебит. Слова повисли в воздухе. Инеж медленно, очень медленно опустила нож. Она не вложила его в ножны, но перестала направлять на девушку. Её пронзительный взгляд изучал Нину, пробегая по знакомым чертам, которые раньше не складывались в единую картину. Потом она медленно, одним движением, откинула платок, скрывавший нижнюю часть её лица. — Я тебя узнала, — сказала Инеж, и в её бесстрастном голосе прозвучала нота почти удивления. — Ты отплыла с нами из Ос Керво. На том же корабле. Виктория замерла. Её глаза широко раскрылись, когда мозаика случайностей сложилась в невероятную, почти мистическую картину. Судьба, насмешница, крутила их всех в своём котле, сводя и разводя нити так близко, что они могли коснуться друг друга, даже не подозревая об этом. — Да, я её помню, — тихо сказала Нина, не отрывая шокированного взгляда от Инеж. — Со стрелком-шутником… и злюкой в шляпе. Вы все были вместе. Инеж наблюдала, как Нина, всё ещё слегка дрожа, опускается на корточки рядом с одним из бандитов и с профессиональной, почти воровской ловкостью начинает обыскивать его карманы, вытаскивая кошельки. В этом жесте было что-то настолько несовместимое с только что явленной ужасающей силой, что это било по нервам. — Твой поступок впечатляет, — констатировала Инеж, её взгляд скользнул по грудам тел. — И является, без сомнения, незаконным. — Она сделала небольшую паузу. — Так что спасибо вам. — Виктория сказала, что это необходимо, — Нина подняла на неё свои большие голубые глаза, и в них читалась непоколебимая, почти наивная вера. — И я это сделала. Я ей доверяю. Она встала, зажав в кулаке добытые деньги. —Я слышала ещё на корабле, — продолжила Нина, её голос набирал уверенность, — что вашему… боссу нужен Сердцебит. — Она перевела взгляд с Инеж на Викторию и обратно. — Раз уж мы втроём, судя по всему, в беде… может, нам стоит объединить силы? Прежде чем эти уроды, — она брезгливо кивнула на бандитов, — решат проснуться. Виктория ухмыльнулась и дерзкая искорка вспыхнула в её глазах. Она махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Уверена, после такого сердечного… приступа, они проспат до утра. А если что, — её пальцы щёлкнули, и на кончике указательного вспыхнуло крошечное, жадное пламя, — я их зажарю, как свиней на вертеле. На углях. Нина фыркнула, улавливая её настроение. — Было бы неплохо. Жаркое из подонков — моё любимое блюдо. Молчание, которое последовало, было красноречивым. Три пары глаз встретились в темноте переулка — ледяные и аналитические у Инеж, язвительные и решительные у Виктории, напуганные, но полные неожиданной силы у Нины. Между ними что-то щёлкнуло, как замок в сложном механизме, вставший на своё место. Без лишних слов Виктория и Нина двинулись к тёмному проёму, ведущему в одно из полуразрушенных зданий. Инеж, после секундной паузы, последовала за ними, растворяясь в тени их спин. Внутри пахло плесенью, пылью и крысиным помётом. Виктория задвинула за собой шаткую дверь. — Тебе нужна помощь. Какая? — начала Инеж. Её голос в темноте звучал тише, деловитее. Нина прислонилась к сырой стене, её фигура сливалась с грубой кладкой. — Вы знаете что нибудь про тюрьму Хеллгейт? — спросила она прямо, без предисловий. Слова повисли в затхлом воздухе подвала, холодные и тяжёлые, как кандалы. Спуск в подвал на Розенстраат напоминал погружение в холодные, кишковые глубины какого-то гигантского механического существа. Воздух здесь был другим: густым, спёртым, пропахшим машинным маслом, кислотой и примесью недавних химических реакций. Свет тусклой лампы бросал дрожащие тени на груды непонятного металлолома, тисков и верстаков, заваленных обрывками схем, которые могли быть как чертежами гениальных изобретений, так и бредом сумасшедшего. — Эй! Есть кто-нибудь? — голос Джеспера, обычно такой уверенный, здесь прозвучал неуместно громко, эхом отразившись от каменных стен и затихнув в лабиринте труб. Из-за высокого стеллажа, заваленного медными спиралями, выглянуло испуганное лицо. Уайлен моргнул, прищурившись от света, как сова, вытащенная из темноты. — Привет. Я тебя не ожидал, — пробормотал он, и в его голосе слышалась не враждебность, а растерянность человека, чьё святилище нарушили. Джеспер обошел его взглядом, оценивающе, как покупатель на рынке. Его взгляд скользнул по закопченным стенам, по приборам с мерцающими циферблатами, по рядам склянок, где жидкости тихо переливались собственным, зловещим светом. — Кто ты? — спросил он прямо, прищурившись. Вопрос был не о имени, а о сути. О месте в иерархии. — Мы… Я Уайлен, — юноша сделал шаг вперёд, к своему столу, как бы ища в его хаосе защиты. Его движения были осторожными, будто он боялся смахнуть что-нибудь локтём. — Нет, — Джеспер ткнул пальцем в сторону, откуда спустился. — Зачем Каз велел нам собраться здесь? Он подошёл к столу и стал разглядывать содержимое с видом знатока, хотя большая часть инструментов была ему незнакома. Пинцеты, миниатюрные тигельки, шприцы с толстыми иглами, банки с порошками, окрашенными в неестественно яркие цвета. Все это пахло опасностью и абстрактной наукой, столь далекой от простой механики его пистолетов. Уайлен почувствовал себя ещё более неловко под этим изучающим взглядом. — Наверное, потому что я ваш подрывник, — выпалил он, и в его голосе прозвучала смесь гордости и сомнения. Джеспер замер. Затем медленно повернул к нему голову. Его брови почти исчезли под линией волос. — Ты? — это было не просто сомнение. Это было полное, безоговорочное неверие. В его мире подрывники были грубыми, обожжёнными, нередко неполноценными людьми с вечным запахом селитры. Этот же парень выглядел так, будто мог заплакать от резкого звука. Минута молчания, натянувшаяся между ними, была густой, как масло в одной из его банок. — У тебя все пальцы целы, — наконец констатировал Джеспер, указывая жестом на руки Уайлена, чистые, несмотря на лёгкую испарину. Тот пожал плечами, сгорбившись. — Ну, может, я просто слишком осторожен. — Осторожности учатся, когда теряешь пальцы, — парировал Джеспер, протягивая руку к маленькой изящной склянке с янтарной жидкостью. — Это как раз тот случай. Уайлен встрепенулся и, движением, быстрым и точным, как у мангуста, выхватил бутылочку из его пальцев ещё до того, как тот успел коснуться стекла. — Не трогай это! — его голос на мгновение потерял всю неуверенность, в нём зазвенела тревога эксперта. — Осторожность - это когда понимаешь, что можно потерять не только пальцы. В этот момент на лестнице скрипнула ступенька. Они оба обернулись. Каз спускался вниз, его трость отстукивала по дереву мерный, неумолимый ритм. Его чёрный силуэт вписался в хаос мастерской с пугающей естественностью, будто он и был тем хаосом, принявшим человеческую форму. — Этот парень говорит, что он наш новый подрывник, — Джеспер кивнул в сторону Уайлена, и в его тоне звучал откровенный сарказм. — Давай лучше возьмём Раске. Или даже Пима. У того хоть нет половины бровей, зато он проверен. Каз прошёл мимо него, даже не повернув головы. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Уайлена, и в нём промелькнуло нечто вроде молчаливого понимания. — И всё же я нанял Уайлена, — произнёс он ровно, бросая вызов сомнениям стрелка. Джеспер всё ещё не сдавался. Он плюхнулся на пустой ящик, смотря на юношу с видом человека, объясняющего очевидное ребёнку. — Тебе же нужно закончить университет и, не знаю, поработать клерком? Надеть хороший жилет и считать чужие деньги? Твоё место не здесь, среди… этого. — Он обвёл рукой мастерскую. Его слова повисли в воздухе, и в этот момент дверь в подвал снова скрипнула. Все взгляды устремились наверх. Первой появилась Виктория. Её лицо в свете лампы было сосредоточенным, в глазах - отблеск недавних событий. За ней, бесшумной тенью, - Инеж. А затем, сделав шаг вперёд, будто выходя на сцену третья фигура. Незнакомая девушка с бледным лицом и слишком яркими для этого подвала голубыми глазами. — Вы здесь, — констатировал Каз. В его голосе не было ни удивления, ни вопроса. — Да, — ответила Виктория, её взгляд скользнул по Уайлену, задержался на Джеспере, затем вернулся к Казу. — И мы пришли не одни. Джеспер повернул голову, и его взгляд упал на Нину. Любопытство мгновенно сменило раздражение. — Понятно. А кто это? — спросил он, указывая подбородком. — Виктория нашла для нас Сердцебита, — ответила Инеж прежде, чем равкианка успела открыть рот. — Позвольте представить вам мою подругу, Нину Зеник, — сказала Виктория, и в её голосе прозвучали нотки защитной гордости. Реакция была мгновенной. Джеспер и Инеж синхронно прищурились, их тела напряглись, как у животных, учуявших знакомый, но опасный запах. — Подожди! Нина Зеник?! — их голоса слились в одном возгласе, полном не столько удивления, сколько внезапного переосмысления всех событий последних часов. Нина хихикнула, и этот звук, лёгкий и живой, странно контрастировал с мрачным подвалом. — Вот это реакция! — сказала она, и в её голосе зазвучал знакомый Виктории саркастический оттенок. — А есть ли какая-нибудь известная Нина Зеник, которую я не знаю? Неловкую паузу нарушил Уайлен, всё ещё пытавшийся осмыслить внезапное пополнение. — Кто хочет чаю? — неуверенно предложил он. Но Каза не интересовал чай. Его взгляд, тяжёлый и аналитический, перешёл с Виктории на Нину. Он складывал факты в уме с почти слышимой быстротой. — Ты знаешь Викторию. И работала с Аркеном, — произнёс он, и это было не предположение, а утверждение, выстроенное на основе их реакций, намёков, на секунду мелькнувших в глазах Виктории. Нина небрежно пожала плечами, но в её позе читалась настороженность. — Это было скорее партнёрство. Временное. Пока цели совпадали. — Ты ему доверяла? — Этому предателю? — Нина фыркнула, и её голос внезапно стал жёстким, как сталь. — Нисколько. Подозрительная личность с самого начала. — Затем она повернула голову и посмотрела прямо на Викторию, и в её взгляде вся прежняя жесткость растаяла, сменившись чем-то безоговорочным. — Но я ей доверяю. Без всяких контрактов и компенсаций. Каз на мгновение задержал взгляд на Виктории. Что-то в его взгляде, не одобрение, не недовольство, а скорее переоценка — мелькнуло и погасло. Он кивнул, коротко, и снова обратился к Нине. — Сколько возьмёшь? — спросил он деловито, переводя разговор в плоскость сделки. — Законного способа решить мою проблему нет, — ответила Нина, и в её голосе впервые прозвучала горечь, настоящая и глубокая. — Все городские служащие говорят одно и то же: «Судья примет вас через шесть месяцев». А через шесть месяцев может быть уже поздно. — Значит, ты ищешь не совсем законный способ? Что тебе надо решить? — Ты можешь спасти заключённого из Хеллгейта? — выпалила Нина, и всё напряжение, вся надежда в её голосе обрушились в этой одной фразе. Каз медленно повернул голову к Виктории. Его взгляд был красноречивее любых слов: «ты привела мне проблему, обёрнутую в помощь». Виктория в ответ лишь развела руками и пожала плечами, её лицо выражало что-то среднее между извинением и вызовом: «да, но какая разница теперь?» — Я говорю просто «узника», — продолжала Нина, и её голос дрогнул, — но на самом деле он любовь всей моей жизни. — Она посмотрела на Каза, и в её голубых глазах горел огонь отчаяния, смешанного с железной волей. — Виктория сказала, что есть возможность. Каз посмотрел на неё, затем снова на Викторию. Он покачал головой, его губы плотно сжались в тонкую, неодобрительную линию. Он взвешивал. Риск против пользы. Личная драма против стратегической необходимости. — Я не смогу его спасти, — произнёс он наконец, и его слова прозвучали как приговор. Он видел, как надежда на лице Нины начала гаснуть. — Но я могу организовать для вас визит. Встречу. В обмен на твои услуги. Полный доступ к твоим способностям, пока дело не будет закрыто. Нина смотрела на него, переваривая его слова. Личная месть Каза была чужда ей, но язык сделки она понимала. — Зачем я тебе нужна? — спросила она. — Точнее, зачем тебе именно Сердцебит? Каз выдержал её взгляд. — Разгребать последствия, — ответил он просто. Он развернулся к лестнице. — Все за мной. Он начал подниматься, не оглядываясь, уверенный, что за ним последуют. Так и произошло. Виктория и Инеж на мгновение задержались, обменявшись с Ниной взглядом. — Он поможет, — тихо сказала Виктория, кладя руку ей на плечо. — Не обращай внимание на манеру. Это в его стиле. Сначала - цена, потом - действие. Но действие будет. Инеж молча кивнула, её взгляд был красноречив: «Он не солгал. Этого достаточно». — Я это уже поняла, — вздохнула Нина, но в её голосе уже не было разочарования, лишь решимость. Она поспешила за ними. Все шестеро выбрались на крышу соседнего здания. Ночной Кеттердам раскинулся перед ними — море огней, дыма и теней, бурлящий, грязный, бесконечно сложный. Воздух здесь был холодным и свежим после подвала, и он обжигал лёгкие. Они выстроились у парапета, молчаливая, разношёрстная шеренга: стратег, солдат, тень, огонь, сердце и молот. Каз стоял впереди, его взгляд скользил по очертаниям города, будто читая невидимую карту сражения, которая существовала только в его голове. — Кирпичик за кирпичиком, — прошептал он в ночь, и это было не обещание, а констатация метода. Не взрыв, а медленное, методичное разложение. И в этот момент, как будто в ответ на его слова, город ответил. Вдали, в самом сердце Бочки, вспыхнул ослепительный, яростный жёлто-оранжевый шар. Он вырос в небе на мгновение, осветив башни и крыши призрачным, зловещим светом, а затем сменился густым, чёрным, ядовитым столбом дыма, который пополз вверх, пожирая звёзды. Через несколько секунд до них донёсся глухой, раскатистый бум, больше похожий на удар гигантского сердца, чем на звук взрыва. Все шестеро замерли, их лица были освещены отблесками далекого пожара. — Что это было? — спросил Джеспер, и в его голосе не было страха, лишь холодное, профессиональное любопытство. Инеж не отводила взгляда от клубящегося дыма, её глаза сузились. — Клуб Воронов, — произнесла она ровно. Она не сомневалась. Она знала этот район, как свои пять пальцев. Дым поднимался именно оттуда. Джеспер разочарованно вздохнул, шляпа его вдруг показалась ему очень старой и ненужной. — У меня там были хорошие шляпы, — пробормотал он почти с грустью. Затем его взгляд упал на Уайлена, который стоял, широко раскрыв глаза, глядя на последствия работы, которая, возможно, вышла из-под его контроля. — Твоих рук дело? — Не жалуйся, Джеспер, — отрезала Виктория, не глядя на него. Её лицо в свете пожара было жёстким. — Будут новые. И даже лучше. Наша работа не хранить старое, а создавать возможности для нового. Даже если для этого нужно всё спалить дотла. — Полагаю, последствия уже начались? — тихо спросила Нина. Она смотрела на дым, и в её голосе звучало не осуждение, а принятие. Она понимала теперь, во что ввязалась. Инеж повернула голову к Казу. Её тёмные глаза были серьёзны. — Так мы себя не обелим, Каз, — сказала она. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Это уже не налёт, не а фера. Это война. Война с Пеккой Роллинсом, королём Бочки. Каз медленно обернулся. Отблески далекого пламени танцевали в его пустых, как угольные ямы, глазах. Он посмотрел не на Инеж, а поверх их всех, на чадящие очертания своего города. — Бочка не принадлежит королям, — поправил он её, и его голос был низким, полным той самой первозданной грязи и стали, из которой был сделан этот район. — Она принадлежит ублюдкам. И с этими словами он развернулся и ушёл с крыши, его тень, длинная и острая, потянулась за ним, растворяясь в ночи. За ним, один за другим, молча или с тяжелым вздохом, потянулись и остальные. Шесть ублюдков против короля. Игра была объявлена, и первая фигура — их собственный дом — была уже безжалостно сбита с доски. Теперь предстояло играть, не оглядываясь на пепел.