Тень и пламя

Тьма, в которую провалилась Виктория, была не просто отсутствием света. Это была субстанция — густая, вязкая, бездонная. Не сон, а падение. И затем, как выброшенная на берег после кораблекрушения, она оказалась там. Не видение, не воспоминание. Полноценная реальность, сотканная из запахов и текстур. Запах старой штукатурки, дешёвого мыла и пыли, въевшейся в половицы. Ос Керво. Не дом — квартира. Клетка с облупившимися стенами. Она стояла посреди гостиной, и тишина давила на уши тяжелее тумана. Бабушка… её не было. Только тиканье сломанных часов на полке. Дедушка с его пьяным бормотанием и редкими, щемяще-нежными поглаживаниями по голове — тоже исчез. Исчезла даже мать — бледный призрак в дверном проёме, запах дешёвых духов и разочарования, которое ушло однажды и не вернулось, оставив после себя пустоту острее любого присутствия. Виктория шагнула. Пол скрипнул под ботинком — знакомый, тоскливый звук. Он был чист. Чист в том смысле, в каком могла содержать его Марго — её старшая сестра, её якорь, её солнце в этом затхлом мире. Здесь не было грязи от пьяных скандалов, но и сияния не было. Была серая, выцветшая нормальность, которая резала душу больнее любого беспорядка. И вдруг — присутствие. Не звук, не движение. Изменение плотности воздуха за спиной, холодок вдоль позвоночника, знакомая до тошноты аура. — «Марго», — пронеслось в голове вспышкой чистой, детской надежды. Сердце ёкнуло, на губы сама собой наползла улыбка, готовая обернуться смехом облегчения. Она увидит её. Хоть здесь. Хоть во сне. Она повернулась. И улыбка умерла. Застыла на лице мёртвой гримасой, прежде чем медленно, с треском лопнувшего льда, сползла вниз. Он стоял в дверном проёме на кухню, прислонившись к косяку, как будто никогда и не уходил. Молодой ещё, смуглый шуханец. Высокий, тощий, с короткими, маслянисто-чёрными волосами и узкими, как щёлочки, глазами — классические черты южан, которые в Равке вызывали недоверие, а здесь, в его лице, обретали хищную, рептильную остроту. На его губах играла улыбка. Не добрая, не смущённая. Широкая, самодовольная, обнажавшая слишком крупные зубы и делающая его длинное лицо похожим на лошадиный череп. Любовник матери. Временный «дядя». Тот, чьи руки, пропахшие табаком и дешёвым одеколоном, были слишком тяжёлыми, слишком навязчивыми. Тот, чьё дыхание, сбивчивое и горячее, наклонялось слишком близко к её уху, когда мать не видела. Тень в дверях её детской. Кощунство, вторгшееся в самый её центр. — Ты… — выдохнула Виктория. Голос не повиновался, споткнулся о ком в горле. Но это был не страх. Это была ярость. Густая, чёрная, как сырая нефть, она поднялась из самого нутра, заполнила глотку, выжгла глаза. Мускул на её щеке дёрнулся, мелко и неконтролируемо, как у загнанного зверя, готового рвать глотку. — Привет, — сказал он. Его равкианский был ломаным, с сильным, пренебрежительным акцентом. Слово прозвучало не как приветствие, а как заявление прав. Права на это пространство. На неё. — Ненавижу, — прошипела Виктория. Слова выходили сквозь стиснутые зубы, каждое — отточенный осколок стекла. — Сукин сын. Тварь. Улыбка на его лице исчезла мгновенно, как будто её и не было. Осталось плоское, жестокое равнодушие, знакомое до кошмара. — Рот закрой свой, малявка, — его голос стал тише, шипящим, как змея перед ударом. Он сделал шаг вперёд. — Или я тебе перережу горло. Как цыплёнку. И тут нахлынуло. Не ярость. Другое. Старое, детское, животное. Чувство полной беспомощности. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Она не могла вдохнуть. Стенки сжались, потолок наклонился. Его фигура, казалось, росла, заполняя собой всё пространство, весь мир. — «Это всего лишь сон», — отчаянно закричало что-то внутри, крошечный, рациональный огонёк в нарастающем урагане паники. — «Ты спишь. Он не здесь. Он не может быть здесь!» Но тело не верило. Сердце колотилось, как пойманная птица о клетку. Лёгкие горели. Пол ушёл из-под ног, и она полетела вниз, в чёрную, беззвучную пустоту, где не было ничего, кроме всепоглощающего ужаса. Виктория взорвалась из тишины резким, судорожным вдохом, как утопающая, выброшенная на берег. Глаза распахнулись, впитывая кромешную тьму. В ушах стоял звон, сердце молотило по рёбрам, пытаясь вырваться наружу. Она лежала, не двигаясь, лишь грудь ходила ходуном под грубой тканью одеяла. Запах. Не Ос Керво. Металл, пыль и ноты химии. Мастерская Уайлена. Сознание, шатаясь, ухватилось за этот якорь. Стены подвала, низкий потолок, призрачное свечение какого-то аппарата в углу. Реальность. Грубая, недружелюбная, но реальность. Руки сами потянулись к шее. Пальцы, холодные и дрожащие, нащупали металл — гладкий и твёрдый медальон. Она сжала его в кулаке так сильно, что острые края впились в ладонь. Боль, острая и ясная, пронзила туман паники. Дрожь в руках немного утихла. Ком в горле, грозивший вырваться рыданием, медленно, болезненно рассосался. Она села на своей койке, груда одеял и плащей на полу, которую они с Ниной соорудили пару часов назад. Рядом, завернувшись в свой плащ, безмятежно спала Сердцебитка. Её дыхание было ровным, губы в уголках подрагивали, будто от какой-то приятной мысли. Виктория смотрела на неё с чувством, которое было слишком сложным, чтобы назвать его просто завистью. Это была тоска по той невинности, по той способности погружаться в сон без страха, что твои же кошмары выстроятся в ряд у изголовья. Сон отступил, как отлив, оставив после себя холодную, мокрую гальку воспоминаний и липкий страх. Но не ушёл полностью. Он висел в темноте мастерской, как миазм. — «Как он посмел?» — Она годами не думала о нём сознательно. Заперла эту дверь, завалила её тяжелой мебелью опыта, силы, цинизма. Но он нашёл лазейку. Не в воспоминаниях. В её самых слабых, незащищённых местах — во сне. Он не хотел её отпускать. Никогда не хотел. И, видимо, не собирался. Она продолжала сидеть, вертя в пальцах медальон. Холодный металл стал тёплым от её кожи. Образ его улыбки, его глаз, его рук… Он не был призраком. Он был реальной раной, шрамом в голове, который, оказывается, не зажил, а лишь покрылся тонкой, хрупкой плёнкой. И сон сорвал её. Её взгляд упал на спящую Нину, на тень Инеж в другом углу, на сгорбленную фигуру Уайлена за столом. Они были её новой семьей. Её крепостью. Но даже самые толстые стены не спасали от врагов, которые жили внутри. Она медленно, осторожно улеглась назад, не отпуская медальон. Глаза были открыты, уставшие в темноту. Ярость вернулась — тихая теперь, холодная как лёд. Она не была той девочкой. Она была Викторией Ялтаевой. Гриш Инферни. Вороном. Она пережила Малый Дворец, Дарклинга, Каньон и гнев Пекки Роллинса. Она сожгла бы его призрака дотла, будь он перед ней сейчас. — Ненавижу, — прошептала она в тишину, и это было уже не криком души, а холодным, твёрдым обещанием. Себе. Ему. Всем демонам прошлого, которые осмеливались преследовать в её же снах. И лишь затем, когда это слово повисло в воздухе как клятва, тяжесть на веках стала невыносимой. Дремота, чёрная и пустая на этот раз, накрыла с головой, унося в безвидную глубину, где не было ни снов, ни кошмаров — лишь благословенное, краткое ничто. Самое раннее утро в Кеттердаме — не время рассвета, а время пересменка. Ночь, ещё не решившаяся отступить, цеплялась копотью за карнизы, а день не смел войти в промозглые переулки Бочки. Воздух был сырым и густым, пахнущим спящей гнилью и холодной золой. В этом полумраке, где тени были длиннее и плотнее реальности, двигалась одна единственная фигура. Чёрное пальто, трость, отстукивающая ритм по булыжникам. Каз Бреккер. Его путь лежал в самое сердце вражеской территории - к Изумрудному Дворцу. Игорный дом не спал никогда, но сейчас его фасад, уродливо яркий даже в этом сумраке, казался похмельным и притихшим. Это была не просто точка на карте. Это была корона. Живой, пульсирующий символ власти Пекки Роллинса в Восточном Обруче. Каз не собирался штурмовать его. Он пришёл наблюдать. Он растворился в глубокой тени за массивной дождевой бочкой, его дыхание стало настолько тихим, что слилось с шелестом крысиных лап в мусоре. И он ждал. Дверь «Дворца» распахнулась, извергнув наружу сгусток жёлтого света, смеха и запаха дорогого табака. И вышел он. Пекка Роллинс. Не тот раздутый от самодовольства босс, каким он представал перед подчинёнными, а человек в ранний час — тяжёлый, солидный, с лицом, на котором ночь оставила отпечаток усталости, но не слабости. Он что-то говорил своему охраннику, кивнул и направился к ожидавшей его карете. Каждый его шаг был уверенным, собственническим. Он ступал по своей земле. И в этот момент память, этот коварный союзник и мучитель, разжала свои тиски. Воздух в переулке вдруг стал другим — не пропахшим не рыбой, а пылью дорог и чужими надеждами. Перед внутренним взором Каза замелькали силуэты, нечёткие, как выцветшая акварель. Самые первые дни. Город был не тюрьмой, а гигантской, страшной и манящей головоломкой. И он, маленький, тощий, сжимал руку брата. Единственную твердыню в этом катящемся хаосе. Перед ним, на углу, плясал уличный фокусник. Человек с глазами, блестящими от нахлы. Он заставлял пишущую ручку исчезать между пальцами, а затем извлекал её из-за его уха. Каз смотрел, затаив дыхание. Это был не обман. Это была магия — магия контроля, иллюзии, власти над вниманием. Ему отчаянно хотелось понять механизм. Разобрать этот трюк на винтики и шестерёнки, чтобы собрать заново и владеть им самому. — Каз. — Голос Джорди вернул его. Нежный, но уже с той старшей, оберегающей твёрдостью. Малая, голая рука была зажата в крупной, тёплой ладони брата. Джорди вёл его, и Каз плёлся следом, но уже не с тупым страхом, а с интересом, разбуженным фокусником. — Куда мы идём? — Я познакомился с одним торговцем, — сказал Джорди, и в его голосе звенела та самая надежда, которая делает людей слепыми. — Якобом Герцуном. Он живёт вон там. — Он указал на внушительное, по тем меркам, поместье. Оно казалось дворцом. — Он говорит, что разбогатеть может каждый. Нужна только удача и… подходящие друзья. Каз посмотрел на брата. Светло-русые кудри Джорди, обычно такие яркие, были приглушены серым небом, но его голубые глаза… В них горел огонь. Огонь предвкушения, уверенности в том, что вот-вот всё изменится. Это был взгляд человека, уже увидевшего свою долю в пироге и уверенного, что она ему достанется. — А я думал, мы будем посыльными, — пробормотал Каз, всё ещё цепляясь за простую, понятную схему выживания. Джорди фыркнул, и его смех был лёгким, полным снисходительной нежности. — Посыльными? Посмотри вокруг, где мы! — Он обнял брата за плечи, сжал. Жест был полон тепла и силы. — Он явно знает, как заработать. Моргнуть не успеешь - заживём так же. Уверяю. Они подошли к тяжёлой дубовой двери. Джорди постучал не робко, а с достоинством, которое уже начал в себе выращивать. Дверь открылась. И вышел он. Тогда ещё Якоб Герцун. Улыбка на его лице была широкой, дружелюбной, радушной. Он излучал тепло и надёжность, как добрый дядюшка. Его глаза, позже ставшие свинцовыми и оценивающими, тогда смотрели с искренним, казалось, интересом. — Господин Герцун, это мой брат, Каз. — Ещё один Ритвельд! — воскликнул Пекка, и его голос был густым, медовым. — Рад знакомству, Каз. — Он наклонился, опустившись на уровень глаз мальчишки. В его движении не было снисходительности, было уважение. Он протянул крупную, сильную руку. — Твой брат на правильном пути. Ну, как настрой, мальчик? И Каз, маленький, доверчивый, пойманный в сети этой совершенной иллюзии, улыбнулся. Широкая, детская, радостная улыбка, в которой не было ещё ни капли того льда, что сковает его лицо позже. Он вложил свою руку в ладонь незнакомца. — На удачу, — сказал он. Влажный, вонючий воздух переулка врезался в лёгкие, как удар ножом. Реальность вернулась — резкая, грубая, лишённая той сладкой лжи. Каза вырвало из прошлого обратно в настоящее, где тот самый «добрый дядюшка» только что сел в свою карету, увозя с собой куски его жизни, его брата, его будущего. Гнев, старый и острый, как ржавое лезвие, державшееся на волоске, хлынул в горло, жгучей волной подкатив к глазам. Он резко отвернулся от удаляющейся кареты, и его взгляд наткнулся на стену. А на ней - на себя. Вернее, на свой образ, отпечатанный на дешёвой бумаге. Розыск. Лица Инеж, Виктории, Джеспера. И его собственное. Подлое, плоское отражение, выброшенное на всеобщее обозрение по приказу служителей закона. Руки Каза поднялись сами собой. С холодной, методичной яростью. Пальцы вцепились в верхний край плаката. Раздался резкий, сухой звук рвущейся бумаги. Он раздирал его. Бумага сопротивлялась, клей шипел, но он не останавливался, пока от изображения не остались лишь бессильные клочья в его перчатках. Он скомкал их в один тугой, презрительный шар и швырнул в чёрную жижу канавы. Недостойно даже быть мусором под ногами. И пошёл дальше. Шаг стал твёрже. Трость отбивала теперь не просто ритм, а барабанную дробь приближающейся бури. Место, к которому он пришёл, даже назвать клубом было сложно. Отбросы - название звучало как самоуничижительная шутка или гордое знамя. Приземистое, грязное здание, похожее на вросший в землю бункер. У двери, спиной к миру, стоял старик. Его спина, сгорбленная годами и, вероятно, ударами, выражала полное безразличие ко всему на свете. Каз остановился в паре шагов. — Это клуб Отбросы, — заявил он. Констатация. Проверка. Старик обернулся медленно, без интереса. Увидев Каза, его глаза, мутные, как старый коньяк, не выразили ни удивления, ни страха. — Это вопрос? — протянул он, разводя руками в немом, саркастическом жесте. Голос был хриплым, пропитанным цинизмом. — Я ищу Пера Хаскеля. — А ещё ищешь неприятностей, да? — старик усмехнулся. Он узнал его. Конечно, узнал. Каз хмыкнул, коротко, без юмора. Он окинул взглядом убогое фасад. — Это место твоей банды. Бандитов, которых выгнали и отвергли все остальные банды Бочки. — Вроде того, — кивнул Хаскель. Его взгляд скользнул по фигуре Каза, задержался на чёрных перчатках. В этих глазах щёлкнуло холодное узнавание. — Я знаю, кто ты. Каз Бреккер. Каз на мгновение огляделся, проверяя периметр инстинктивно, как дышит. — Я ищу себе партнёра, — сказал он, возвращая взгляд к Хаскелю. — Идеальное сочетание благоразумия и силы. Кто-то, кто помнит цену ошибки. Пер Хаскель растянул губы в тонкую, безрадостную линию. Несколько раз кивнул, будто выслушивая внутренний монолог. — Удачи тебе в поисках, — бросил он через плечо и потянулся к ручке двери, всем видом показывая, что разговор окончен. Но трость Каза легла поперёк проёма с тихим, властным стуком. Не угрожающе. Преграждающе. — Ты ещё не выслушал мои аргументы. Он свободной рукой достал из внутреннего кармана ту самую пачку крюге — толстую, налитую, пахнущую возможностями. Деньги Штурмхонда. Деньги, вырванные у судьбы ценою чужого спокойствия. — Можешь пересчитать. Хаскель остановился. Его взгляд упал на пачку, задержался. В его глазах на секунду вспыхнул старый, знакомый огонёк алчности. Затем он медленно покачал головой, и усмешка стала горькой. — С любым другим я бы, может, и договорился. Но с тобой вести дела не стану. — Ты так боишься Пекку Роллинса? — спросил Каз, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало презрение. Не к Хаскелю, а к самому факту этого страха. Старик фыркнул. Он не обиделся. Он просто констатировал. — Я хорошо понимаю, что нельзя трогать клуб конкурента. Это не страх, мальчик. Это здравый смысл. — Он пристально посмотрел на Каза, и в его мутных глазах вдруг появилась странная, почти отеческая ясность. — Видишь ли, страх в малых дозах - это инстинкт самосохранения. Он держит тебя живым. Но ты, похоже, его лишён. В тебе нет инстинктов. Только море гнева. И гордыни. А это, поверь старому грешнику, горькое сочетание. Оно до добра не доводит. — Он твёрдо отодвинул трость Каза. — Больше здесь не показывайся. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Каз остался стоять один перед уродливым фасадом Отбросов, с пачкой бесполезных денег в руке и эхом слов старика в ушах. Море гнева и гордыни. Он не ошибался. Это было его топливо. Его проклятие. И его единственное оружие. Он сунул деньги обратно в карман, развернулся и пошёл прочь. Поражения не было. Был лишь отсев ненадёжных элементов. Первый круг переговоров закрыт. Война только начиналась. И если нельзя найти союзников среди отверженных, значит, нужно создавать свои собственные кошмары. Кирпичик за кирпичиком. День в Кеттердаме не принёс облегчения. Утро затянуло город серой, мокрой пеленой, которая не была ни туманом, ни дождем, а чем-то промежуточным и тоскливым. Воздух в дешёвой забегаловке, куда Каз велел им собраться, был густым от запаха пережаренного сала, влажного сукна и сдержанной паники. Первым явился Джеспер, не потому что был пунктуален, а потому что надеялся урвать завтрак за счёт общего фонда. Он сидел за угловым столом, отгороженным от остального зала высокой спинкой скамьи, и медленно, с видом знатока, потягивал мутный чай, больше напоминавший лужичную воду. Когда из тени у входа выплыла Инеж, он чуть не вздохнул с облегчением. Её появление означало, что он не ошибся адресом и не оказался в ловушке в одиночку. Он поманил её жестом, и она скользнула на место напротив, её движения были бесшумными, а взгляд уже просканировавшим всех присутствующих за три секунды. — Я уже начинал думать, что ошибся со временем и местом, — пробормотал Джеспер. — Каз велел нам собраться здесь, — констатировала Инеж, её голос был тихим. Её глаза продолжали блуждать по лицам посетителей, выискивая знакомые черты или слишком пристальный интерес. — Ты и так знаешь. Сегодня ещё хуже. — Что может быть хуже? — Джеспер с негодованием понизил голос до сердитого шепота. — Мы и так спали на полу у этого… новичка. В комнате, которая пахнет серой и отчаянием. Этому телу, — он похлопал себя по груди, — нужна нормальная кровать. Инеж не отвечала на его жалобы. Она наклонилась чуть ближе через стол, и когда заговорила, её слова были такими тихими, что Джесперу пришлось читать их по губам: — Идёт молва. Что мы также убили констебля. Джеспер замер. Чашка в его руке дрогнула, чай расплескался по краю. — Что? — это был не крик, а хриплый выдох. Его мозг, ещё затуманенный недосыпом, начал лихорадочно работать. — У меня… куча вопросов. Как? Почему? Кто? Где? Когда? Ну, в смысле… Поток обрывочных вопросительных слов заставил Инеж лишь слегка приподнять бровь. Она выждала, пока он не замолчит, задыхаясь. — Полагаю, больше вопросов нет. Вчера, когда ты сбежал из повозки, констебль Сэм был ещё жив. Его нашли поздно вечером. Убит собственным оружием. Стража сейчас трясёт всех своих доносчиков, как груши. Джеспер медленно поставил чашку. В его глазах горело уже не недоумение, а холодная, чистая ярость. — Я бы не убил человека его же оружием. Это… аморально. И глупо. Слабенькая подстава. Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу, смахивая невидимую грязь и усталость. — Ты его сегодня видела? — спросил он, имея в виду Каза. Инеж отрицательно качнула головой и налила себе стакан воды из кувшина. Пить она не стала, просто поставила стакан перед собой. — Подозреваю, ответов не будет. По крайней мере, внятных. — Да, от нас обоих, — проворчал Джеспер. Он посмотрел на дверь, будто ожидая, что она вот-вот распахнётся. — Может, Виктория что-то знает? Она, кажется, умеет вытаскивать из него слова. Иногда. — Возможно, — согласилась Инеж, её взгляд тоже на мгновение устремился к выходу. — Это неизвестно. Джеспер недоверчиво покачал головой, его пальцы нервно отбивали дробь по дереву стола. — Он взорвал Клуб Воронов. Инеж задумчиво и молча начала крутить стакан на столе, следя за тем, как вода колышется у краев. — Интересно, что ещё он готов разрушить. Несколько томительных минут спустя дверь заведения открылась, впустив не свет, а ещё одну порцию сырого холода. Вошёл Каз. Он направился к их столу, и за ним, словно его личный, странный эскорт, проследовали остальные. Виктория в своём неизменном брючном костюме, с высоко собранными волосами, выглядела бледной, но собранной. Рядом с ней Нина в простом, но чистом платье, островок чужеродной женственности в этом грубом месте. И замыкал шествие Уайлен, съёжившийся, будто пытаясь стать невидимым. Каз жестом усадил Викторию между собой и Джеспером с одной стороны стола, явно поместив её в центр своей линии контроля. Выглядел он недовольным, будто само существование этого совещания было личным оскорблением. Нина и Уайлен опустились рядом с Инеж напротив. — Вы проверяли, не было ли слежки? — спросил Каз, его взгляд, холодный и острый, как шило, уколол сначала Джеспера, затем Инеж. — Нет, — коротко ответила шпионка. Джеспер, почувствовав себя загнанным в угол между Казом и Викторией, вздохнул и подвинулся к окну, уступая Инферни больше места. — Умоляю тебя, — пробормотал он, скорее себе, чем ему. Уайлен молча уселся между Инеж и Ниной, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Нина же, напротив, оглядела заведение с наивным любопытством. — Здесь до сих пор подают завтрак? — спросила она, и в её голосе прозвучала искренняя надежда. — У Джеса есть к тебе вопрос, — перевела Инеж разговор в прежнее русло, пристально глядя на стрелка. Все взгляды, включая тяжёлый, давящий взгляд Каза, устремились на Джеспера. Тот слегка поморщился, ощущая на себе весь этот груз. — Последние двадцать четыре часа были полны событий, — начал он, пытаясь говорить спокойно, но нервозность пробивалась сквозь каждое слово. — Мы узнали, что потеряли свой дом. А потом ты его взорвал, чтобы позлить Пекку Роллинса. — И? — Каз произнес это односложно, слегка приподняв бровь. В этом жесте было столько ледяного презрения к самой необходимости обсуждать очевидное, что Джеспера передёрнуло. — Ты слышал, что мы также убили констебля его же собственным оружием? — выпалил Джеспер, уже не в силах сдерживаться. — Все охранники носят одинаковое табельное оружие, — отрезал Каз, как будто объяснял ребёнку. — Это не улика. Это ответный ход Пекки. Он метит территорию и нас одновременно. Примитивно, но эффективно для толпы. — Кто такой Пекка Роллинс? — вклинилась Нина, с недоумением глядя на Каза. Её голубые глаза были широко раскрыты. — Стоит о нём заговорить, и у тебя давление зашкаливает. — Это не твоя забота, Сердцебит, — рявкнул Каз, и в его голосе впервые зазвучала сталь. Нина не смутилась. Она выпрямила спину. — Ты прав. Но я привыкла иметь собственное мнение по любому поводу. Поэтому вот оно: «гнев затуманивает рассудок». А мутный рассудок ведёт к ошибкам. — Пекка Роллинс управляет Бочкой, — кратко, но чуть мягче, чем Каз, пояснила Виктория, глядя на подругу. — Он построил империю обманом и дешёвыми аферами, — сквозь зубы процедил Каз. Он пытался сохранить маску спокойствия, но мускул на его щеке дёрнулся, выдавая бурю внутри. — Он не лидер. Он паразит. — Если ты его так ненавидишь, почему бы тебе не нанять меня, и я его убью? — спросила Нина простодушно, как будто предлагала сходить за хлебом. — Или не обязательно меня. В зале повисла короткая, напряженная пауза. Затем Нина продолжила, обводя взглядом всех: — Твой стрелок или Призрак легко его уничтожат. — Её взгляд остановился на Виктории, и в её глазах мелькнуло что-то вроде мрачного восхищения. — А Виктория, я знаю, справится с этой задачей прекрасно. Зная её, Пекка Роллинс умрёт в мучительных муках. У неё богатое воображение, позволяющее причинять боль мужчинам. Виктория медленно подняла бровь. На её губах дрогнула не то чтобы улыбка, а нечто вроде кривой, усмешливой чёрточки. — Я не уверена, стоит ли мне польститься или обидеться. Но Каз уже не слушал. Он смотрел в пространство перед собой, и по его застывшему лицу было видно, что он снова там. В том прошлом, где звучал голос: «Как настрой, мальчик?». Голос, который теперь преследовал его в каждом тихом моменте. — Убить его недостаточно, — произнёс Каз наконец. Слова вырвались напряжённо, сдавленно, как будто их выпихивали наружу против его воли. Виктория наблюдала за ним. Видела, как его лицо, обычно такое бесстрастное, искажается едва уловимой гримасой ненависти и боли. Что такое сделал этот человек? Что оставило в Казе эту глубокую, незаживающую трещину? Она почувствовала странное желание узнать — не из любопытства, а из потребности понять силу того демона, с которым они все теперь связаны. Все за столом переглядывались. Инеж, Джеспер, Нина, даже Уайлен — в их глазах читалось одно и то же: «непонимание». Месть была понятна. Уничтожение врага логично. Но эта титаническая, всепоглощающая ярость, которой, казалось, дышит каждый мускул Каза, была чем-то большим. Чем-то личным до саморазрушения. Каз вдруг вздрогнул, как будто очнулся. Он медленно выдохнул, и маска бесстрастия, треснувшая на мгновение, снова соскользнула на место. — Это не поможет нам оправдаться, — сказал он уже ровным, деловым тоном. — И мне нужно, чтобы вы все свалили всю вину на него. Весь город должен увидеть, кем он является на самом деле. — Мы что, пешки в твоей личной мести? — тихо, но отчётливо спросила Инеж, требуя правды. — Мы четверо в одинаковом положении, — парировал Каз, поочередно глядя на Викторию, Джеспера и Инеж. — Обвиняемые. Бездомные. Его мишени. — Его взгляд скользнул на Уайлена. — А если нас поймают, мы тебя не защитим. — Затем он перевёл взгляд на Нину. — И тебе придётся просить Пекку вытащить твоего любимого из Хеллгейта. И он, конечно же, создаст очень… непривлекательные условия. — Учитывая всё это, — вмешался Джеспер, — Виктории, Инеж и мне нужно знать, какой у нас план. — Да, я тоже хочу знать, какой план, — тихо, но настойчиво сказал Уайлен, слегка запинаясь. Каз на мгновение прищурился, оценивая. Затем он наклонился вперёд, оперся локтями о грубый стол и понизил голос до шёпота, который заставил всех невольно склониться к центру. — Чтобы победить его, мне нужно знать всё. Каждый грязный секрет, каждую поддельную расписку, каждую взятку. Его бизнес - это паутина. Нужно найти центральную нить и дёрнуть. — Он указал жестом на занавешенное тканью окно. — Для этого нужно наблюдать за его кучером, знать все его передвижения. И за его бухгалтером. Генрик ван Поль ведёт все книги. Из них я узнаю всё, что мне нужно. Поэтому нам нужно проникнуть в то здание. Инеж, не меняя выражения лица, повернулась и лёгким движением отдёрнула занавеску. За грязным стеклом, в сером свете дня, высилось здание неопределенного розоватого оттенка — унылое, скучное, ничем не примечательное. Идеальная маскировка. — Там работает его бухгалтер, — сказал Каз, глядя теперь на само здание. — Но мы не знаем, в каком именно офисе. В этом и заключается задание. Найти иголку в стоге сена, полном крыс и стукачей. Он собирался продолжить, распределить роли, но в этот момент Виктория отодвинула стул. — Встань, пожалуйста, мне нужно выйти. Я закажу себе кофе. И, возможно, вафли, — заявила она, глядя прямо на Каза. Тот медленно повернул к ней голову. В его глазах промелькнуло что-то среднее между изумлением и раздражением. — Нет, — произнёс он твёрдо. — У нас есть более важные дела для обсуждения. Виктория прищурилась. В её взгляде вспыхнул тот самый огонек неповиновения, который сводил его с ума. — Пока я не получу свою дозу кофеина - ничего не буду делать. Ни планировать, ни взламывать, ни, Святые, даже слушать. — И прежде чем он успел что-то ответить, она ловко юркнула под стол и вынырнула с другой стороны, направляясь к стойке. Нина фыркнула, прикрыв рот рукой. Каз разочарованно покачал головой и продолжил, будто этого эпизода не было. — Выглядит как обычное офисное здание, но у него есть ряд особенностей. Здесь ценят анонимность. Двери не пронумерованы. На вывесках нет имён. Сюда не приходят деловые клиенты. Здесь хранят секреты. — Значит, мне не в кого стрелять? — с наигранным разочарованием спросил Джеспер. — Если тебе от этого станет легче, стреляй в замок, — парировала Инеж. — Ты, конечно, дерзишь, но я помню, как спас тебя от переделки. Каз прервал их перепалку. — Джеспер, Уайлен, следите за кучером Пекки, отслеживайте его маршруты. Инеж, ты будешь на крыше, наши глаза и уши. — Он тяжело вздохнул, вспоминая отсутствующую. — Осталось только дождаться нашу кофеманку и дать ей указания. И как по мановению волшебной палочки, Виктория вернулась. Она несла не просто кофе, а целый ритуал: дымящуюся чашку, тарелку с золотистыми вафлями и… маленький, аккуратно сложенный листок бумаги. На её лице было выражение глубочайшего, почти блаженного удовлетворения. Каз смотрел на неё пустым взглядом. Удивление, раздражение и что-то похожее на привычную усталость боролись в его чертах. — Нина, — начал он, отводя взгляд от Виктории, — мне нужно, чтобы ты была рядом, пока я копирую книги. Стрельба привлечёт внимание, но Сердцебит… — Ммм, ребята, — перебила его Виктория, делая глоток кофе и закатывая глаза от наслаждения. — Какой замечательный кофе. И чудесный, дружелюбный и отзывчивый персонал. — Она подтолкнула тарелку с вафлями к Нине. — О! Кстати, у меня для вас новости. Второй этаж. Предпоследняя дверь слева. В наступившей тишине было слышно, как где-то на кухне звякнула посуда. Все пятеро — Каз, Джеспер, Инеж, Уайлен, Нина — уставились на неё с идентичным выражением полного, абсолютного непонимания. — Что? — спросил Каз. Его голос звучал приглушённо, как будто его душили. — Кабинет Генрика ван Поля, — повторила Виктория, как будто объявляла погоду. Она отпила ещё кофе. — Откуда ты знаешь? — выдохнула Инеж. — Я спросила горничную. — Откуда она знает? — почти взвизгнул Джеспер. Виктория взглянула на него, как на немного туповатого, но милого ребёнка. — Люди, работающие в таких зданиях, едят в таких местах. А иногда заказывают еду с доставкой. — Она протянула Казу тот самый листок бумаги. — Поэтому я спросила: «Извините, у меня есть доставка для господина ван Поля, но я не могу разобрать адрес». Она была мила. Всё объяснила. Вот и всё. Она снова отпила кофе, и в её глазах танцевали искорки чистейшего, ничем не омраченного злорадства. Каз взял листок. Его пальцы сжали бумагу так, что она смялась. Он посмотрел на Викторию, потом на здание за окном, потом снова на неё. Его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса чего-то, что могло быть яростью, могло быть восхищением, а скорее всего, смертельно опасной их смесью. — Ты не могла просто начать с этого? — прошипел он, стараясь говорить тише, но от этого его голос звучал лишь опаснее. — Мы тут полчаса обсуждали план штурма неизвестной цели, а ты всё это время знала, где находится офис? Виктория пожала плечами, словно речь шла о сущей безделице. — И что? — Она отломила кусочек вафли с тарелки Нины. — Кроме того, я хотела сначала убедиться в точности информации. А кофе здесь и правда отличный. Джеспер фыркнул, и его смех был нервным, сбивчивым, но искренним. Он смотрел на Викторию со смесью ужаса и безграничного обожания. — Важно? Ви, мы пытаемся провернуть ограбление, а не планируем чаепитие! Знание местонахождения офиса цели - это, знаешь ли, довольно серьёзно! Инеж закатила глаза, но уголки её губ непроизвольно дрогнули. — Виктория, как всегда, узнаёт самую важную информацию совершенно случайно, — сухо констатировала она. — Хотя, полагаю, это не первый раз, когда её… хаотичная эффективность оказывается полезной. Нина громко рассмеялась, откусывая вафлю и одобрительно похлопывая Викторию по плечу. — Ты как всегда в своем стиле, Вики! Прямолинейный и эффективный. Прямо как я. Виктория ухмыльнулась в ответ, её взгляд скользнул по лицам ошарашенных сообщников и остановился на Каза. В его глазах она прочитала бурю. Но под этой бурей — холодное, безжалостное пересчитывание вариантов. Её выходка переписала весь его план за две минуты. И он это признал. Она наклонилась к Нине, понизив голос до доверительного шёпота, но так, чтобы слышали все: — Ты хочешь увидеть Маттиаса, или как там его зовут? Я дала тебе слово. — Она кивнула на листок в руке Каза. — Теперь у нас есть ключ. Осталось только провернуть самое простое — выкрасть бухгалтерские книги у самого охраняемого человека в Бочке. Детали. Она откинулась на спинку стула, допивая кофе, в то время как Каз, стиснув челюсти, разглаживал смятый листок и начинал заново, уже с совершенно другими, конкретными координатами, чертить в уме новую, дерзкую и теперь внезапно возможную схему. Его «кирпичики» только что получили неожиданный, кофейно-ароматный, но невероятно прочный фундамент. Построенный Викторией. Просто потому, что она захотела кофе. Вечер в Кеттердаме не спускался с неба, он поднимался из каналов, как густой, маслянистый туман, пропитанный запахом сырости, металла и далеких пожаров. На плоской крыше, откуда открывался вид на море кривых черепичных кровель и уродливых фабричных труб, стояли двое. Каз, неподвижный, как горгулья на соборе, его взгляд был прикован к розоватому зданию вдалеке. А рядом — Виктория. Она стояла и играла. Между её пальцами, обнажёнными вопреки вечернему холоду, рождались и умирали маленькие солнца. Язычки пламени, не яростные и разрушительные, а точные, послушные, танцевали на её ладонях, закручивались в спирали, вспыхивали синим в центре и алым по краям, а затем гасли, оставляя в воздухе тепло. Это был не демонстрация силы. Это было размышление. — И всё же я не понимаю, — её голос прозвучал в тишине, нарушая лишь шелест далекого ветра. — Почему я должна стоять в стороне, пока остальные действуют сообща? В конце концов, именно благодаря мне отпала необходимость «тянуть быка за рога», — задумчиво протянула она, не отрывая взгляда от живого орнамента в своих руках. Каз медленно повернул голову. Оранжевый отсвет от её пламени играл на его резких скулах, делая его лицо похожим на маску из старой бронзы. Он тяжело, устало выдохнул. Этот звук был громче любого крика. — Потому что дело не только в том, чтобы попасть в кабинет, Виктория, — его голос был низким, с отчётливой, как заноза, нотой раздражения. — Это как игра в шахматы с человеком, который уже расставил фигуры на своей половине доски. Нам нужно действовать осторожно. Один неверный шаг, одна вспышка, один лишний звук - и они накроют нас. Я не могу рисковать тем, что кто-то… — он чуть запнулся, — попадётся. Или пострадает. Слишком много ставок. Виктория наконец подняла на него глаза. — И ты думаешь, я не могу быть осторожной? — парировала она. Вопрос не был вызовом. В нём звучала почти защитная нота, уязвимость, которую она редко позволяла себе показывать. — Да, я могу быть безрассудной. Но я знаю, когда нужно остановиться. Я не ребенок, Каз. Я знаю цену ошибки. Каз провёл рукой в перчатке по переносице и зажмурился. Жест выдавал нарастающее напряжение, усталость, которая копилась неделями, а теперь давила на виски. — Нет. Ты просто Гриш, — прошипел он, и в его голосе прозвучала горечь, не имеющая к ней прямого отношения. — Гриш, который любит играть с огнём. По моему опыту… это опасное сочетание. Виктория рассмеялась. Звук был коротким, резким, без единой капли настоящего веселья. — А, понимаю. Ты имеешь в виду Гриш, который действительно может использовать свою силу? — Она щёлкнула пальцами, и пламя взметнулось выше, осветив её лицо снизу, сделав его почти демоническим на мгновение. — Забавно. Я-то думала, ты именно этого и хотел. Людей, которые могут дать отпор таким подонкам, как Пекка Роллинс. Не просто воров с отмычками, а… оружие. Каз замолчал. Его взгляд ушёл куда-то внутрь себя, в те тёмные закоулки, куда он не пускал никого. Когда он заговорил снова, его голос был тише, но от этого каждое слово било, как молот. — Ты не понимаешь, что здесь на кону. Речь идет не просто о мести Роллинсу. — Он обернулся к ней, и в его глазах горела холодная, абсолютная ярость. — Речь идёт о выживании. О выживании всех нас. Если я ошибусь, если мы провалимся… у нас не будет второго шанса. Его люди заполнят каждую щель в этом городе. Им не нужны будут доказательства. Им нужны будут головы. Твоя. Инеж. Джеспера. Даже Уайлена. И Нины. Вот что на кону. Не только гордость. Не только месть. Жизнь. Виктория смотрела на него, и её упрямая поза немного сдала. Она видела не просто босса, отдающего приказы. Она видела человека, несущего на своих плечах груз, который мог бы раздавить кого угодно. Груз ответственности за тех, кого он, вопреки всему, считал своими. Она тихо вздохнула, и пламя в её руке сжалось до крошечной, тёплой искры. — Ты прав, — просто сказала она. — Но я всё ещё думаю, что могу помочь. Не как «Гриш, играющий с огнём». А как… часть команды. Совершенно ничем непримечательный подлец и яркая безумица, бок о бок. Разве не так мы всегда работали? Каз смотрел на неё, на это упрямое, освещённое отсветами пламя лицо. Он покачал головой, и жест был полон не раздражения, а странной, усталой капитуляции перед её неукротимостью. — С тобой невозможно справиться, — пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней остроты. И тут Виктории пришла в голову идея. Глупая, ребяческая, абсолютно неподходящая. Но она видела, как он напряжён, как его губы поджаты в тонкую белую нитку. Ей вдруг отчаянно захотелось разбить эту ледяную маску. Хотя бы на секунду. — Каз… — она сделала шаг ближе. — Не нервничай. Уверена, всё получится. — Её голос звучал не так, как всегда. В нём была капля неуверенной, почти неловкой поддержки. — Может… это немного отвлечёт тебя. И она начала напевать. Не песню, а какую-то бессмысленную, веселую мелодию, которую, возможно, слышала когда-то на равкианской ярмарке. И двинула руками. Не изящно, не страстно, а комично, преувеличенно, как кукольный артист, пытающийся рассмешить самого угрюмого зрителя в зале. Каз замер. Его первый импульс - резко оборвать её, приказать прекратить это немедленно и сосредоточиться. Но что-то в этой абсурдной сцене застало его врасплох. Виктория, упрямица-Инферно, стояла на крыше в преддверии смертельно опасной аферы и… дурковала. Против своей воли он почувствовал, как что-то дёргается у него в уголке рта. Мышца, давно забывшая это движение. Лёгкая, почти незаметная усмешка скользнула по его лицу и тут же исчезла, но он поймал себя на том, что не смог её подавить полностью. Виктория увидела это. Мелькнувшую тень улыбки. И это придало ей смелости. Она наклонилась ближе, продолжая своё дурацкое представление, и её голос стал насмешливым, игривым. — Не унывай, Каз. Я знаю, ты волнуешься, но всё будет хорошо. Мы же команда, правда? Самые разыскиваемые Вороны… — она сделала драматическую паузу, подмигнула ему, — …и совершенно ничем не примечательные. И он рассмеялся. Не громко. Тихий, задыхающийся, будто вырвавшийся вопреки всем внутренним запретам, звук. Он быстро покачал головой, отворачиваясь, пытаясь взять себя в руки, стереть эту слабость. — Ты ненормальная, — сказал он, но в его голосе уже не было ни капли прежней жесткости. Было что-то вроде… невольного веселья. — Сейчас совсем не время для… чего бы это ни было. Виктория лишь пожала плечами, всё ещё озорно ухмыляясь. — Может быть. Но это сработало, правда? На секунду мне показалось… — она запнулась, внезапно смутившись, — …что ты можешь улыбнуться по-настоящему. Хоть раз. Каз закатил глаза, отворачиваясь, чтобы скрыть странное тепло, разлившееся у него в груди. Он не мог позволить себе этого. Не сейчас. Но эта одна секунда, этот дурацкий, нелепый момент, который она ему подарила, был как глоток чистого воздуха в его затхлом, полном расчётов и страха мире. И он, чёрт побери, был ей за это благодарен. Безмолвно, глубоко внутри. Момент был нарушен беззвучным появлением тени. Инеж возникла рядом, как будто всегда там стояла. — Что ты нашла? — сразу спросил Каз, его голос снова стал ровным, деловым. — Ночью тоже дежурит швейцар. Старый, но бдительный. Коридоры патрулируются сменами по два человека. Интервал - двенадцать минут, — доложила Инеж без эмоций. — Но я спущу тебя через служебное окно со стороны чёрного хода, если Нина будет следить за входом и отвлечет швейцара. — Если всё пойдет не так, — Каз кивнул, уже прокручивая в голове новые данные, — встречаемся у склепа на кладбище Чёрная Вуаль. Иди за Сердцебитом. Мы выдвинемся через десять минут. Инеж кивнула и растворилась в темноте так же бесшумно, как и появилась. Виктория смотрела на Каза, наблюдая, как он снова превращается в машину для расчёта рисков. — Хочешь рассказать, что происходит между тобой и Пеккой? — тихо спросила она. Не из любопытства. Из желания понять тяжесть, что гнетёт его плечи. — У меня есть веские причины, которые меня беспокоят. Ваша задача лишь выполнять мои приказы, — отрезал он, и в его тоне снова зазвенела сталь. Виктория притворно удивленно подняла бровь, но в её глазах промелькнула обида. — Неужели я действительно недостойна честности, после всего времени, что я работала на тебя? После того, как рисковала вместе с тобой? Каз резко повернулся к ней. Слова вырвались, острые и ядовитые, раньше, чем он успел их обдумать: — Если бы не я, ты бы продолжала работать в том жалком театре, показывая фокусы и напрасно растрачивая свой дар! Ты бы гнила там, пока Пекка или кто похуже не нашли бы тебя и не сделали бы своим карманным фейерверком! Так что не говори мне о честности! Воздух словно вымер. Слова повисли между ними, тяжёлые и ранящие, как удар тупым лезвием. Виктория отступила на шаг. Её лицо стало гладким, бесстрастным. Внутри всё сжалось от боли — не от оскорбления, а от того, что он, он, видел её именно так. Как проект. Как инструмент, который он извлёк из грязи. Она медленно кивнула, отводя взгляд. — Как скажете, — её голос был плоским, пустым. — Босс. Последнее слово она произнесла с ледяным, подчёркнутым уважением, которое было хуже любого неповиновения. И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к лестнице, ведущей вниз. Её шаги были твёрдыми, ровными. Она не хлопнула дверью. Она просто исчезла, оставив его одного на крыше. Каз смотрел ей вслед. И чувствовал. Тот самый укол вины, острее любой физической боли. Он знал, что её дар редок. Что её сила — это и благословение, и проклятие. Но в своём страхе, в своей одержимости контролем, он ранил единственного человека, который только что попытался… что? Подбодрить его? Подарить ему мгновение забытья? Он назвал это безумием. А её — растратчицей таланта. Он сжал кулаки в перчатках, и металлическая рукоять трости врезалась в ладонь. Слишком поздно. Слишком многое поставлено на карту. Его личная буря, его боль, его месть - всё это должно было оставаться под замком. Даже если это означало оттолкнуть тех, кто стоял рядом. Даже если это означало сжечь мосты, которые, как он начинал понимать, были для него важнее, чем он готов был признать. Он повернулся обратно к розоватому зданию, его лицо снова было маской из льда и расчёта. Но внутри, в том месте, куда он редко заглядывал, оставался горький осадок. И образ Виктории, уходящей от него в ночь, с прямой спиной и словом «босс», застрявшим, как шип, в его памяти. Каз дождался возвращение Инеж, она помогла ему спуститься по канату вниз, на нужный этаж, удерживая верёвку в своих руках. Открыв окно, он с подоконника спрыгнул на пол. Свою трость он подвязал на пояс к верёвке. Развязав узел, он напривился к рабочему столу. Луч света от уличного фонаря едва ли мог осветить кабинет Генрика, он выхватывал из мрака лишь детали: громоздкий дубовый стол, папки с бумагами, металлический сейф в углу. Каз уже протянул руку к верхнему ящику стола, его пальцы в перчатке коснулись холодной латунной ручки. — Прекрасная ночь, не правда ли, Бреккер? Голос прозвучал из глубины комнаты, там, где секунду назад была лишь непроглядная чернота. Он был спокойным, сытым, довольным. Голос хозяина, заставшего вора в своем доме. Каз замер. Не от страха. От холодного, гипнотического осознания того, что он попал не в ловушку, а на сцену, где все роли были уже расписаны. Медленно, очень медленно, он повернул голову. Из тени кресла у камина поднялась фигура. Пекка Роллинс. Он не спеша подошёл к столу, покрутив вентиль на лампе. Жёлтое пламя осветило его лицо, гладкое и самодовольное, с той самой знакомой до тошноты улыбкой в уголках глаз. Мягкий свет разлился по комнате, выхватив из мрака и двух безмолвных теней у двери, его личную стражу. — Работаешь допоздна? — спросил Каз. Его собственный голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. Игра началась. Теперь вопрос был лишь в цене поражения. — Перейдём сразу к делу, — Пекка снял шляпу и аккуратно положил её на стол, как будто собирался остаться надолго. — Ты не можешь появляться в моих клубах, моих борделях, спрашивая обо мне… Так что куда ты пойдёшь? — Он сделал театральную паузу, его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по лицу Каза. — Отойди от стола. — Почему? — Чтобы не запачкать мою мебель кровью. Иначе они заставят меня заплатить за ремонт. — Пекка вздохнул с преувеличенной досадой. — А ты уже дорого мне обошёлся, взорвав мой клуб. Каз сделал шаг вперёд, навстречу свету лампы. Его тень, длинная и острая, легла на стену за спиной Пекки. — Мой клуб, — произнёс он. Всего два слова, но они были высечены из льда и ненависти. Пекка усмехнулся. Это был не смех, а звук скрежета камня о камень. — Прежде чем я тебя убью, знай: я нанял Безумца. Специалиста по поимке призраков. Он уже, наверное, поймал твоего. Прости, — он поправился с наслаждением, — моего Призрака. — Его глаза блеснули. — А твоя ведьма, Инферно… Она сейчас наверняка очень, очень занята. Горячими делами. Каз не отвечал. Но его взгляд, против воли, метнулся к окну, к тому тёмному квадрату, за которым осталась Инеж. И в этот момент он увидел движение. Тень, извивающуюся, как червь, по тросу, натянутому им же для отступления. Человек в маске карабкался на крышу. Туда, где должна была стоять Инеж. Холодный ужас, острый и беззвучный, пронзил его насквозь. Он знал, что Инеж способна на многое. Но этот «Безумец»… Пекка не нанимал бы дилетантов. Мысль о Виктории, о том, что против неё тоже что-то затеяно, вызвала в его груди глухой, яростный толчок. Его пальцы вцепились в рукоять трости. Он заставил себя ухмыльнуться. Усмешка вышла кривой, вымученной, но она была. — Думаешь, сможешь их поймать? — его голос звучал хрипло. — Удачи тебе с этим. Их не так-то легко найти. А убить… ещё сложнее. Пекка сделал шаг ближе. От него пахло дорогим табаком, одеколоном и абсолютной, непоколебимой властью. — О, я не собираюсь их убивать. По крайней мере, не сразу. — Его губы растянулись в жестокой, откровенной улыбке. — У меня есть гораздо более… занимательные планы на девушку-паука. Старые клиенты Зверинца соскучались по экзотике. А что касается твоей бедовой ведьмы… — он причмокнул языком, — …я уверен, найду ей применение в своих борделях. Если она, конечно, выживет после встречи с моим человеком. Гриши с такими личиками… они сейчас дорогие. Очень. Он говорил, наслаждаясь каждым словом, каждым содроганием, которое он, как ему казалось, видел на лице Каза. — Я отремонтировал подвал в Зверинце. Купил более качественные кандалы. И послал человека устроить засаду твоему стрелку. Чистая победа, Бреккер. Останется только мой паук, который вернётся в свою клетку. А я буду сладко спать. Он поднял пистолет. Дуло, чёрное и круглое, смотрело прямо в сердце Каза. И в этот момент за дверью что-то загремело. Тяжёлый, глухой звук падающего тела. Затем ещё один. Дверь кабинета дёрнулась, приоткрылась от удара, и в проёме на мгновение мелькнула фигура в платье. Каз понял быстрее Пекки. Его рука рванулась вперёд, распахнула дверь настежь. — Сердцебит! — успел выкрикнуть Пекка, прежде чем его лицо исказила гримаса боли. Он схватился за грудь, его пальцы впились в ткань жилета. Воздух вышел из его лёгких хриплым, судорожным выдохом. Нина стояла в коридоре, её лицо было бледным, сосредоточенным. Её руки были вытянуты вперёд, пальцы сжаты в странной, напряжённой конфигурации. По коридору валялись тела охранников, их лица были перекошены тихой агонией остановившихся сердец. — Познакомься, — спокойно сказал Каз, глядя, как Пекка, кряхтя, опускается на одно колено. — Новый член моей команды. — Он наклонился чуть ближе. — Ну, спи спокойно. И тут мир взорвался грохотом. Выстрел прозвучал не из пистолета Пекки. Кто-то из упавших охранников пришёл в себя и выстрелил наугад. Каз инстинктивно рванулся в сторону, заваливаясь за массивный стол. Дубовая столешница вздрогнула, приняв на себя удар. Нина вскрикнула коротко от боли. Пуля ударила её в плечо, разорвав ткань платья и бросив её назад. Из коридора в кабинет ворвались двое оставшихся в живых головорезов. — Сердцебит, а ты не такая уж страшная… — пробормотал один, направляя на неё дуло. Но Нина уже двигалась. Боль в плече была белым огнём, но она использовала его, как топливо. Её нога взметнулась вверх, тяжёлый ботинок с размаху врезался мужчине в солнечное сплетение. Тот сложился пополам с булькающим стоном. Нина, не теряя импульса, отшвырнула его в сторону, и его голова глухо стукнулась о стену. Второй был уже рядом, его руки тянулись, чтобы схватить её. Нина рванулась навстречу, не уворачиваясь. Её рука, та самая, что только что сжимала сердца на расстоянии, теперь смертельной хваткой вцепилась в его запястье, удерживавшее пистолет. Она выкрутила руку, направила дуло в сторону своего первого противника, который уже поднимался на колени, и нажала на спусковой крючок пальцем головореза. Грохот выстрела оглушил в тесном пространстве. Первый охранник снова рухнул, на этот раз навсегда. Прежде чем второй успел опомниться, кулак Нины со всей силой врезался ему в лицо. Раздался хруст. Мужчина отлетел назад и замер. Нина стояла, тяжело дыша, держась за окровавленное плечо. Из кабинета доносились крики Пекки, звуки борьбы. Её миссия здесь была выполнена. Она сорвалась с места и побежала по коридору, оставляя за собой кровавый след, растворяясь в лабиринте здания. В кабинете Пекка, оправившись от шока, поднялся. Его лицо побагровело от ярости и унижения. — Всё кончено, Бреккер! У Каза не было выбора. Он сунул руку в карман пальто и вытащил маленькие, невзрачные шарики — «сюрпризы» Уайлена. Искусство алхимика в чистом виде. Он не стал целиться. Он просто швырнул их в сторону двери, туда, где стоял Пекка и его последний стрелок. — Гранаты! — завопил кто-то. Пекка и его люди в панике бросились вон из кабинета, в коридор, забыв о гордости и мести. Каз прижался к стене, закрыв лицо рукой. Тишины не было. Был оглушительный, сокрушающий «БА-БАХ!», от которого задрожали стены и с потолка посыпалась штукатурка. Огненная вспышка на мгновение осветила комнату ярче дня, а затем поглотила её клубами едкого дыма и пыли. Когда грохот стих, Каз поднялся. Его уши звенели. В проёме двери и части коридора зияла чёрная, дымящаяся дыра. Обломки, копоть, но ни одного тела. Пекка успел. Каз откашлялся. Его взгляд упал на стол. Среди разбросанных бумаг лежала та самая, толстая, кожаная книга. Он схватил её, сунул под пальто и, не оглядываясь, метнулся к окну. Трос ещё болтался на своём месте. Он вцепился в него и шагнул в пустоту, в ночь, оставляя позади дым, хаос и первое, громкое объявление войны. Он не выиграл этот раунд. Но он и не проиграл. Он выжил. И у него теперь была книга. Кирпичик. Первый, вырванный с кровью из стены империи Пекки Роллинса. Ветер на крыше был резким и холодным, несущим с собой запах далекого моря и свободы, которая всегда была так близко и так недостижима. Инеж стояла, слившись с тенью вентиляционной шахты, её дыхание было ровным, почти неслышным. Она была ухом и глазом Каза, его щитом в темноте. Всё было спокойно. Слишком спокойно. И тогда она услышала это. Не скрип двери, не хлопок. Шаги. Тяжёлые, уверенные, методичные. Они поднимались по внутренней лестнице прямо к двери на крышу. Не спеша, не скрываясь. — «Охранники». Мысль пронеслась, холодная и быстрая. Инстинкт сработал раньше сознания. Её рука метнулась вперёд, и тонкий, отточенный нож скользнул в замочную скважину железной двери, заклинив механизм с тихим, но решительным щёлк. Барьер. Непрочный, но выигрывающий секунды. Ценные секунды. Она отпрыгнула в сторону, выхватывая второй клинок. Она не смотрела на дверь. Она смотрела на отполированную сталь своего ножа, в тусклом зеркале которого, искажённое и перевёрнутое, отражалось движение за ней. Силуэт высокий, широкоплечий, в комбинезоне из плотной ткани. Маска на лице скрывала всё. Инеж не стала ждать. Её тело, лёгкое и упругое, как тетива лука, сжалось и выпрямилось в бесшумном сальто. В момент кульминации полета её рука и метнула нож. Сталь свистя, прочертила в воздухе серебристую линию, направленную прямо в центр груди фигуры. И отскочил. Звук был негромким, металлическим, противоестественным. Сталь, способная пронзить кожу и мышцы, просто отлетела, будто ударившись о каменную плиту, даже не оставив царапины на странном комбинезоне. Инеж приземлилась в боевой стойке, но внутри что-то дрогнуло. Холодок рационального страха пробежал по спине. Это было невозможно. — Ну привет, рысь, — проскрипел голос из-под маски. Он был нарочито томным, ласковым, как поглаживание перед удушьем. Её рука потянулась к скрытому ножу у икры. Но он был быстрее. Его рука, обутую в странную перчатку, дёрнулась. Раздался не выстрел, а глухой хлопок, как от спущенного воздуха. Из устройства на его предплечье вырвался звук, Инеж не успела понять. Её нож был выбит из руки с такой силой, что отлетел за край крыши, бесшумно исчезнув в ночи. Паника, чёрная и липкая, подступила к горлу. Она подавила её, вцепившись в знакомую ярость. — «Беги. Перегруппируйся». Она рванула в сторону, её тело перелетело через низкое кирпичное ограждение, как тень птицы. Приземлившись на соседний скат кровли, она не встала, а поползла, сливаясь с черепицей, используя каждую трубу, каждый парапет как укрытие. Её пальцы нащупали ещё два клинка в передних ножнах жилета. Холодная сталь успокаивала. — Пора возвращаться в Зверинец, крошка, — голос преследовал её, звучал уже ближе. Он не бежал. Он преследовал. — Как это случится… я отрежу от тебя кусочек. Незначительный. Так что ты не пострадаешь. Слова были хуже угроз. Они были обещанием. Обещанием расчленить её волю, её личность, по кусочкам, оставив лишь послушную оболочку. Инеж проползла до дальнего слухового окна, замерла, слушая. Шаги затихли. Он искал её. Она сделала глубокий, беззвучный вдох, отмерила расстояние в уме. Потом, одним резким движением, вышла из укрытия. Она стояла на открытом пространстве, освещённая бледным светом луны, пробивавшейся сквозь дымку. Он обернулся. Маска смотрела на неё. В его позе не было ни напряжения, ни удивления. Было… любопытство. Её руки мелькнули в воздухе. Два ножа, выпущенные с идеальной синхронностью, пронзили ночь и вонзились ему в грудь. Один прямо над сердцем, другой чуть ниже. Инеж замерла, ожидая падения, стона, чего угодно. Он не упал. Он даже не пошатнулся. Он медленно опустил взгляд, посмотрел на рукояти ножей, торчащие из его груди, как на досадное неудобство. Потом поднял руку, обхватил первую рукоять и вытащил лезвие. Сталь вышла с тихим, влажным звуком. Он бросил нож на черепицу. Затем проделал то же самое со вторым. Ни капли крови. Ни морщинки боли на скрытом маской лице. Инеж смотрела, и её разум на мгновение отказался понимать. Это было вне логики, вне физики. Это был кошмар. Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. У неё больше не было дистанционного оружия. Остались только руки, ноги, воля к жизни, которая теперь сжималась в тугой, отчаянный комок в груди. Она приняла стойку, кулаки сжаты, вес перенесён на переднюю ногу. Он напал первым, не изящно, а с грубой и сокрушительной силой. Она уворачивалась, используя скорость и ловкость, которых ему, казалось, было не занимать. Ей удалось парировать удар, зайти сбоку, выбить из его руки один из ножей, а затем, ловким движением запястья, вышибить и странную пушку с предплечья. Метательное оружие с глухим стуком покатилось по крыше. На её губах на мгновение мелькнула лукавая, победная ухмылка. Он был силен, но не неуязвим. Улыбка умерла в следующее мгновение. Он поймал ритм её движений. Пропустила ли она удар на долю секунды, замешкалась ли от усталости, она не поняла. Его рука, быстрая, как плеть, схватила её за горло. Воздух перекрыло. Мир поплыл. Затем - оглушительный удар. Не кулаком. Он просто рванул её на себя и ударил лбом в переносицу. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Следующее, что она почувствовала, это удар спиной о твёрдую черепицу, выбивающий из лёгких последний воздух. Она лежала, оглушённая, пытаясь вдохнуть. Он стоял над ней, не спеша. Из-за пояса он достал хлыст, тонкий и гибкий, с металлическим наконечником. Со свистом хлыст обвил её лодыжку, и стальное жало впилось в кожу через ткань. Он дёрнул им и её ногу вырвало из-под неё, потащив по крыше к нему. Инеж отчаянно шарила рукой по кровле, ищу опору, оружие, что угодно. И нащупала холодную рукоять. Один из её же ножей. Надежда, острая и ядовитая, вонзилась в сердце. Её пальцы сомкнулись на металле. И тут его ботинок опустился ей прямо на кисть. Кости хрустнули. Боль пронзила руку, вырвав из горла сдавленный стон. Пальцы разжались сами собой. Нож снова выпал. Он наклонился. Одной рукой он взял тот самый нож с кровли. Другой вцепился в её косу, грубо приподняв голову. Теперь она смотрела в кирпичную стену соседнего дома. — Ещё немного крови… — прошептал он, и его голос стал тихим, интимным. Лезвие коснулось её кожи трицепса. Он провел им, медленно, с невероятным, леденящим душу контролем. Сталь вошла ровно на нужную глубину, рассекая кожу и верхний слой мышц, оставляя чистый, болезненный порез. Инеж вскрикнула коротко, резко, предательски. Боль была невыносимой именно из-за этой точности. — …и ты перестанешь бороться, — закончил он и, проделал то же самое на её другой руке, симметрично. Ещё один крик, уже слабее, сорвался с её губ. Руки, её главные инструменты, её оружие, теперь горели огнём беспомощности. И в этот момент, словно сама судьба решила вмешаться, снизу, из глубин здания, донесся приглушенный, но отчётливый грохот. Выстрелы. Затем ещё. Завязалась перестрелка. Взгляд наемника на мгновение отвлёкся, метнулся в сторону. Это была микроскопическая слабина. Но для Инеж, прижатой к земле, истекающей кровью и болью, это было всё, что у неё осталось. Её тело, движимое чистейшим инстинктом выживания, среагировало. Локоть, сконцентрировав всю оставшуюся силу, рванулся вверх и врезался ему в горло. Одновременно её свободная нога, та самая, что не была опутана хлыстом, ударила в то же место. Он захрипел, отшатнулся, его хватка на её косе ослабла. На секунду их взгляды встретились. Она увидела не злость, а… досаду. Досаду мастера, чью работу прервали. Этой секунды хватило. Она вырвалась, катаясь по крыше, к тому самому тросу, по которому спустился Каз. Её окровавленные и дрожащие руки нащупали его. Она не думала. Она действовала. Одним движением она выхватила последний, крошечный запасной клинок из скрытого ножна у запястья и метнула его в наемника, не чтобы убить, а чтобы задержать. Затем, не оглядываясь, она обхватила трос и шагнула в чёрную пустоту за краем крыши. Падение было слепым, стремительным, полным ветра, боли и оглушительного рёва крови в ушах. Она не знала, что ждёт её внизу. Не знала, жив ли Каз, цела ли Виктория и остальные. Она знала только одно: она вырвалась. Из лап безумца. Из клетки, которая уже начала смыкаться. И пока она падала в ночь Кеттердама, по её лицу, текли не слёзы страха, а слёзы чистой, неукротимой ярости. Он оставил на ней метки. И она поклялась себе, что однажды оставит свои, на его холодном, бесчувственном сердце. Повозка, больше похожая на громадную, скрипучую коробку на колесах, двигалась почти бесшумно, сливаясь с ночными тенями. Уайлен, сжав в руках вожжи, сидел на облучке, его спина была прямая, но каждый мускул был напряжен до дрожи. Внутри деревянного ящика, в кромешной тьме, сидел Джеспер. Четыре стены давили на него, напоминая то ли гроб, то ли клетку. Скука - верный спутник слежки - скоро стала невыносимой. Джеспер раздвинул заслонку переднего окошка, и в прореху хлынул холодный воздух и тусклый свет редких фонарей. Он уставился в затылок Уайлена, в его взъерошенные каштановые волосы. — Экипаж крысолова, — протянул подрывник, не оборачиваясь, будто чувствуя этот взгляд на своей спине. Его голос был ровным, но в нём слышалась усталость. — Я думал, ты взял его у друзей. — Типа друзей, — фыркнул Джеспер. — Хозяйка почти убрала крыс, так что вот. — Он помолчал, изучая профиль юноши. — Откуда ты знаешь Каза? Уайлен слегка пожал плечами, жест был почти незаметным. — Не могу сказать, что знаю его. Он… появился. Попросил приготовить пару фосфорных бомб. Я не хотел. — Почему? — Джеспер приподнял бровь. — Потому что знал, для чего их используют, — тихо ответил парень. Он наконец обернулся, и в его глазах, мелькнувших в темноте, Джеспер прочитал не страх, а тяжёлую, преждевременную усталость. — Они… сработали? Джеспер присвистнул, коротко и низко. — Ещё как. Немногие могут пойти против генерала Киригана и выжить. Но Каз смог. И Виктория тоже. — А… Виктория, — Уайлен произнёс имя осторожно, будто пробуя его на язык. — А она… — Она была солдатом Второй армии, — отрезал Джеспер, не желая вдаваться в подробности. — Как и Нина. Но наша Вик… она занимала более высокое положение. Была любимицей самого генерала. — Он усмехнулся, и в усмешке звучала гордость. — Но предпочла свободу его похвалам. И сбежала. — Ясно, — пробормотал Уайлен, и в этом слове было больше вопросов, чем понимания. — Где он тебя нашёл? — не унимался Джеспер, пытаясь сложить пазл этого странного новичка. — Я был подмастерьем в дубильне. Он… почуял, что я работаю не только с кожей, но и с химикатами. С более летучими веществами. — В дубильне? — Джеспер нахмурился. В памяти что-то зашевелилось. — Звучит знакомо. Мы раньше встречались? — Стража, — резко сказал Уайлен, и его голос стал напряжённым. Джеспер мгновенно отпрянул от окошка, слившись с темнотой салона. Он прислушался. Лишь далекий лай собаки и скрип их же колес. Через несколько томительных секунд Уайлен кинул в щель: — Чисто. Голова Джеспера снова возникла в проёме. — Спасибо. — Я знаю, тебе досадно, что ты в паре со мной, — неожиданно сказал Уайлен, глядя прямо перед собой на спину лошади. — Но знай… мне можно доверять. Я не подведу. — А моё доверие, — парировал Джеспер, и в его голосе зазвучала привычная, лёгкая насмешка, — основано на доверии Каза. Он тебя привёл. Пока что этого достаточно. Уайлен обернулся. В тусклом свете его лицо казалось очень молодым и очень серьёзным. — Ты доверяешь Казу? Вопрос повис в холодном воздухе. Джеспер не ответил сразу. Он наклонил голову набок, изучая юношу. — Послушай, я не буду рассказывать о моих давних и сложных рабочих отношениях с Казом Бреккером первому встречному. Следи за кучером Пекки. Уайлен кивнул и снова уставился вперёд. Через минуту он резко дёрнул вожжами. — Он заворачивает за угол. — Давай за ним. Повозка скрипя свернула в ещё более узкий, тёмный проулок. Уайлен натянул вожжи, и экипаж замер. Он вытянул шею, вглядываясь в темноту. Пусто. Лишь лужи, отражающие грязное небо, да груды мусора. — Он… пропал, — пробормотал парень, и в его голосе впервые прозвучала тревога. Он повернулся к Джесперу, его глаза были широко раскрыты. — Он пропал. Просто испарился. Джеспер почувствовал, как у него похолодело в животе. Старая, знакомая тяжесть, предчувствие засады. — Что-то тут не так, — прошептал он, уже отодвигая заслонку, чтобы вылезти. Прогремел выстрел. Не громкий, а приглушенный, точный. И сопровождающий его звук - сухой, звонкий треск дерева. Прицеп, соединявший повозку с дышлом, разлетелся вдребезги. Лошадь рванула в сторону с испуганным ржанием, увлекая за собой передок, а корпус повозки, лишённый опоры, с грохотом осел на землю. Уайлен вздрогнул так сильно, что чуть не слетел с облучка. В его глазах вспыхнул чистый, животный испуг. Джеспер не думал. Он действовал на автомате. Его рука выстрелила вперёд, вцепилась в пальто Уайлена, и он с силой втянул парня внутрь, в тесное, тёмное пространство салона, в тот самый момент, когда по деревянным стенкам забарабанили пули. Они выкатились через нижнюю дверь и нырнули под ещё дымящееся шасси. Джеспер прикрыл Уайлена своим телом, прижав его к холодной, мокрой земле. Он лежал сверху, чувствуя, как мелко дрожит парень, и в этот момент, глядя в его перекошенное от страха лицо так близко, в памяти щёлкнул затвор. — Постой… — прошептал Джеспер, не отрывая взгляда. — Мы уже встречались, да? Где-то… раньше. Уайлен резко, почти судорожно кивнул. — Да, но… Их диалог прервал новый залп. Оба зажмурились, вжимаясь в грязь. — И ты… ты принёс мне вафли! — выдохнул Джеспер, и в его голосе прозвучало ошеломленное узнавание. — Ну и выбрал ты время для воспоминаний! — проворчал Уайлен, но в его голосе уже не было прежней паники, появилась какая-то ярость. Джеспер прижал палец к губам. Он отполз от Уайлена, выкатился из-под повозки и встал во весь рост. Перед ним уже бежали двое, с дубинками и дикой решимостью на лицах. Джеспер не стал ждать. Его нога описала короткую, сокрушительную дугу и врезалась в лицо первому. Тот отлетел назад. Джеспер, не теряя темпа, выхватил револьверы. Два выстрела - два коротких, хлопающих звука. Один громила свалился, хватая за горло, второй - с простреленной ногой. Ещё выстрел в сторону третьего, четвёртого… Его движения были плавными, почти танцевальными, каждая пуля находила свою цель. — Пора познакомить с Генриеттой! — раздался хриплый крик сбоку. Джеспер уже поворачивался, но Уайлен, высовываясь из-под повозки, крикнул: — Джеспер! Земенец рванулся в сторону, за укрытие развороченного экипажа, как раз в тот момент, когда стена, где он только что стоял, превратилась в решето от очереди пулемета. Дерево взрывалось щепками. Джеспер прижался к колесу, его сердце колотилось. Он поднял револьверы, поцеловал каждую рукоять быстро, почти суеверно. — Пора, красавицы, — прошептал он. И затем он сделал то, на что был способен только он. Он не просто выскочил. Он повалился на спину, выскользнув из-за укрытия, и в этой неестественной, почти комичной позе две его руки выпрямились. Два выстрела — абсолютно синхронных. Два головореза, стоявших с пулеметом, вздрогнули и рухнули. Джеспер лежал на мокром асфальте, тяжело дыша, смотря в ночное небо. На губах играла слабая, усталая ухмылка. — «Получилось». Но триумф был недолог. Рычание, звук волочащегося по земле тела. Джеспер приподнялся на локте и увидел, как один из ещё живых бандитов, окровавленный, но злой, вытаскивает Уайлена из-под повозки за ногу. Джеспер вскочил, но сзади на него навалилась тень. Второй головорез, гигант с длинным кузнечным молотом, уже занёс его для удара. Джеспер попытался увернуться, но молот, свистнув в воздухе, пришёлся ему прямо в живот. Воздух с силой вырвался из лёгких. Джеспер согнулся, рухнул на колени, револьверы выскользнули из ослабевших пальцев. Сильные руки обхватили его горло молотком сзади, сжимая, перекрывая кислород. Уайлен бьётся в руках у своего противника, швыряет ему в лицо горсть какого-то едкого порошка. Тот взвыл, отпустив его. Уайлен, не раздумывая, с диким криком прыгнул на спину того, кто душил Джеспера, вцепился ему в волосы, в уши, пытаясь оторвать. Но силы были неравны. Головорез, душивший Джеспера, одним движением сбросил Уайлена, как назойливую муху. Тот шлёпнулся в лужу. И тогда Джеспер понял. Выбора не было. Он не мог дотянуться до револьверов. Его собственные руки слабо скользили по железным пальцам на его горле. Но была другая сила. Та, которую он так тщательно скрывал. Та, что жила в самой его крови, в его костях, в его намерении. Он перестал бороться. Он сосредоточился. Не на боли, не на страхе. На металле. На холодной, податливой структуре стали в руках у того гиганта. Он представил, как эта структура изгибается, подчиняясь его воле, как глина. И молот подчинился. Рукоять, прямо в руках у изумленного головореза, изогнулась неестественной дугой, ослабив хватку на долю секунды. Этого хватило. Джеспер рванулся, выскользнул из ослабевших пальцев и, кашляя, откатился в сторону. Он увидел, как тот, кто душил его, с тупым недоумением смотрит на изогнутое оружие. Время замедлилось. Джеспер лежал на боку, его рука уже лежала на рукояти одного из револьверов. Он не целился. Он просто знал. Палец нажал на спуск. Выстрел был точным. Пуля ударила гиганта в грудь, отбросив его назад. Он рухнул, накрыв собой Уайлена, который зажмурился. Тишина. Нарушаемая лишь хриплым дыханием Джеспера и тихим стоном Уайлена, выползающего из-под тела. Джеспер поднялся, пошатываясь. Он подошёл к парню, стоявшему на коленях в луже, и протянул руку. Не говоря ни слова. Уайлен посмотрел на эту руку, затем на изогнутый молоток рядом, потом в лицо Джесперу. В его глазах было не просто облегчение. Было понимание. Он взял протянутую руку, и Джеспер с силой поднял его на ноги. — Как… — Уайлен откашлялся, вытирая грязь с лица. — Как мы узнаем, в безопасности ли остальные? Джеспер не ответил сразу. Он подошёл к разбитой повозке, нащупал в темноте свой цилиндр, смятый, но целый. Он надел его на голову, поправил угол. Жест был почти ритуальным, возвращающим хоть тень нормальности. — Никак, — наконец сказал он, и его голос был усталым, плоским. — Никак не узнаем. На Чёрную Вуаль. Уайлен кивнул, всё ещё пытаясь отдышаться. — На… на кладбище? Джеспер ничего не ответил. Он просто развернулся и пошёл прочь от места засады, от тел, от дымящихся обломков. Его шаги были твёрдыми, несмотря на боль в животе и горле. Уайлену оставалось только брошить последний взгляд на погнутый молот и последовать за этой прямой, уходящей в ночь спиной. Они шли не к победе. Они шли к точке сбора. К единственному месту, где, возможно, ещё теплилась надежда, что не всё потеряно. Холодный каменный выступ вбитого в стену фонарного крюка впивался ей в спину, но Виктория не шевелилась. Её глаза, прищуренные от концентрации, были прикованы к входу в розоватое здание. Она видела, как Нина подошла к швейцару, что-то сказала, сделал лёгкое, почти невесомое движение рукой. Охранник покачнулся, как пьяный, и медленно осел на тротуар. Нина перешагнула через него и исчезла в зияющей пасти подъезда. И всё. Тишина. Скука, острая и гнетущая, как зубная боль, заползла под кожу. Её пальцы нервно постукивали по холодному металлу шпильки в волосах. — «Хоть бы с Джеспером и Уайленом отправил следить за повозкой», — ядовито подумала она. — «Было бы не так тоскливо. Вот гад». Она так глубоко ушла в свои раздражённые мысли, что пропустила самое важное, изменение в звуковом ландшафте ночи. Шаг, заглушённый влажным асфальтом. Прерванное дыхание. Запах пота и табака. Рука закрыла ей рот с такой силой, что её челюсть хрустнула. В тот же миг острая, разрывающая боль вонзилась ей в бок, ниже ребер. Холодное лезвие проскользнуло сквозь ткань жилета, блузки, кожу, мышцы, найдя сопротивление только глубоко внутри. Воздух вырвался у неё из носа со свистом. Мир на миг поплыл. Но тело, закалённое годами в Малом Дворце, сработало раньше сознания. Она рванулась назад, всем весом ударив нападавшего спиной в стену. Хватка ослабла. Она вывернулась, отпрыгнула, но ноги подкосились. Она рухнула на колени, асфальт был холодным и скользким. Её рука инстинктивно потянулась к боку. Ладонь встретила тепло и влагу. Когда она отдернула её, в тусклом свете дальнего фонаря она увидела не просто красное, а густое, почти чёрное, багровое пятно, растекающееся по коже. — «Порезал. Падла». Перед ней выпрямился мужчина. Крупный, с тупым, жестоким лицом, освещённым ухмылкой. В его руке блеснул окровавленный нож с широким, серповидным клинком. — Повеселимся, красоточка, — прохрипел он. Голос был хриплым, полным грязного ожидания. — Босс сказал сильно не трепать… Но он вряд ли узнает об этом. Виктория усмехнулась. Улыбка получилась кривой, перекошенной от боли. Она попыталась встать, опираясь на стену. — Знаешь, что бывает с теми, кто покушается на девушек? — выдохнула она, и каждое слово давалось ценой нового удара боли в боку. — Им кое-что… укорачивают. Насовсем. — Да неужели? — он фыркнул и сделал шаг вперёд. Адреналин дал ей последний, отчаянный всплеск сил. Она рванулась вперёд, замахнулась. Но удар был слабым, неуверенным. Боль высасывала из неё всё, как губку. Он легко поймал её кулак, скрутил руку и с размаху швырнул её обратно в стену. Спиной она ударилась о камень, воздух вылетел из лёгких с хриплым стоном. Она сползла вниз, кашляя, в глазах потемнело. Её пальцы, дрожа, сомкнулись. Щелчок. Всего один щелчок, и этот ублюдок загорит, как праздничный костёр… Но он был уже рядом. Грязный ботинок с размаху наступил ей на запястье, придавив руку к асфальту. Кости затрещали. Боль пронзила её до самого мозга. — Не трать силы попросту, Инферно, — прошипел он, наклоняясь над ней. Его дыхание пахло гнилыми зубами. — Они тебе ещё понадобятся. Где мы будем… позже. И в этот момент, когда сознание уже готово было захлебнуться паникой и болью, сработало что-то глубинное. Не мысль, не план - чистейший инстинкт. Её свободная рука, левая, та, что была прижата к ране, медленно, незаметно поползла за спину, под складки мокрого от крови пальто. Пальцы нащупали холодную, знакомую рукоять маленького кинжала, того самого, что был с ней с первого дня в Кеттердаме. Он всегда был с ней. Последний аргумент. Она подняла на него глаза. В них не было страха. Было ледяное, мёртвое любопытство. — Правда? И что ты хочешь со мной сделать? — её голос был хриплым, но теперь в нём не было дрожи. Был лёд. Мужчина присел на корточки перед ней, оценивающе оглядывая её с ног до головы. Взгляд его скользнул по разрезу на рубашке, по обнаженной шее, задержался на лице. — Мне интересно… насколько ты хороша, — произнёс он медленно. И в этой фразе не было вопроса о её боевых навыках. Это был другой вопрос. Грязный, животный, полный насильственного желания. Виктория оскалилась. В её улыбке не было ничего человеческого. — Мечтай дальше. И её рука выпорхнула из-за спины, как жалящая змея. Короткий, резкий и смертоносный тычок. Тонкое лезвие, не встретив сопротивления кости, вошло в его щеку прямо под скулой и вышло с другой стороны, пробив насквозь. Раздался хлюпающий и мокрый звук. Наёмник замер. Его глаза округлились от непонимания, потом от дикой, невыразимой боли. Он отпрянул, пытаясь вырвать лезвие, издавая булькающие, нечленораздельные звуки. Виктория не дала ему опомниться. Боль в боку и запястье исчезла, растворилась в приливе чистейшей, белой ярости. Она, как дикая кошка, рванулась с места, сбила его с ног и уселась на него сверху. В её руке снова был кинжал, теперь выдернутый из его щеки и липкий от крови. И она начала наносить удары. Не для убийства. Для уничтожения. Каждый удар был ответом. Ответом на его слова, на его взгляд, на его прикосновение. На всю грязь, всю боль, весь страх, который копился в ней годами - от матери, от отчима, от Дарклинга, от этого проклятого города. Этот человек стал сосудом, в который она выливала всю свою ненависть. Где-то внутри что-то щёлкнуло. Тот самый рубильник, который она впервые переключила в тех развалинах, когда та Инферна, пригрозила донести на неё и на Марго, обещая страдания им обеим. Это был тот самый яростный, всепоглощающий порыв. — Стой! — попытался выкрикнуть он, но из его проткнутой щиты вырвался лишь кровавый пузырь. Рука Виктории с занесённым кинжалом замерла на мгновение. Она тяжело дышала, смотря на то, что лежало под ней. Это уже не был человек. Это была окровавленная, изуродованная масса. И вид этой месива вызывал в ней не отвращение, а странное, леденящее облегчение. Сладкое и порочное. Невыразимое словами. Она, всё ещё пребывая в этой белой, безмысленной эйфории, наклонилась к его лицу. Облизала губы, почувствовав на языке соленый привкус крови. Она схватила его за волосы, притянула его голову ближе к своему рту. — Сдохни, — выдохнула она ему прямо в ухо, и её голос был тихим и ласковым. И она впилась зубами ему в шею, прямо в яремную вену. С хрустом рвя кожу, плоть, чувствуя под зубами хрящ трахеи. Во рту хлынул тёплый, металлический поток. Тело под ней затрепетало в последних, агонизирующих конвульсиях, издавая хрипящие, клокочущие звуки. Потом обмякло. Когда оно окончательно затихло, Виктория резко выпрямилась. Она выплюнула на асфальт кровавый сгусток с кусочком чего-то тёмного и облизнулась, как хищник после удачной охоты. Её губы и подбородок были окрашены в багровый цвет. И тогда эйфория схлынула. Её сменило осознание. Холодное, липкое, ползущее по позвоночнику мурашками ужаса. Она смотрела на тело. На свои окровавленные руки. На кинжал, с которого капала алая влага. — «Что я наделала?» Но ответа не было. Был только новый, пульсирующий удар боли в боку, который вернул её к реальности с жестокой резкостью. Ранение. Кровь. Она истекала кровью здесь, рядом с трупом. — «Надо уходить». Она, ковыляя, поднялась, вытерла кинжал о штаны мертвеца и сунула его за пояс. Её движения были медленными, осторожными. Каждый шаг отдавался огненной вспышкой в рёбрах. Она не оглядывалась на то, что оставила позади. Она просто пошла, растворяясь в более глубоких тенях переулка, оставляя за собой лишь тёмное, быстро сохнущее пятно на асфальте и безмолвного свидетеля с перегрызанным горлом. Впереди, сквозь туман боли и шока, маячила Чёрная Вуаль. Кладбище. И её люди. Если они ещё были её людьми после того, что она только что совершила. Если она сама ещё была собой. Она шла, прижимая ладонь к ране, пытаясь заткнуть дыру в своём теле и в своей душе, понимая, что ни то, ни другое уже никогда не заживет прежним. Что-то сломалось. Или, может быть, освободилось. То, что она так долго держала в клетке. И теперь оно вырвалось на свободу. Надгробия, кривые и мрачные, выстраивались в безмолвные шеренги под низким, свинцовым небом. Кладбище Чёрная Вуаль встретила их тишиной, холодом и сыростью. Всё здесь кричало о смерти и долгожданным покоем. Первыми пришли тени. Каз, его силуэт резал туман, за ним — Инеж, двигавшаяся чуть скованнее обычного, и Нина, прижимавшая руку к окровавленному плечу. Они возникли из мглы, как призраки, возвращающиеся на своё место упокоения. Из другого переулка, пошатываясь, выбрались Джеспер и Уайлен. Лицо стрелка было бледным. Уайлен казался ещё более съёжившимся, чем обычно, его глаза метались по сторонам. — Тоже попали в засаду? — спросил Джеспер, и его голос, обычно такой громкий, был приглушен кладбищенской тишью. Нина фыркнула, поправляя окровавленную ткань на плече. —Я и счёт потеряла этим засадам, — сказала она, и в её тоне была усталая, циничная констатация факта. Так живут. Так умирают. Тогда Инеж, оторвав взгляд от темноты, спросила то, что висело в воздухе с момента их встречи: —Где Виктория? Все, как по команде, обернулись. Перевели взгляды с одного тёмного прохода на другой. Пустота отвечала им молчанием могильных плит. В их тесном кругу зияла дыра. — Может, она немного опоздала? — предположил Джеспер, но в его голосе не было веры. Была надежда, хрупкая, как лёд на луже. Каз не ответил. Он почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опустилось ему в желудок. Его взгляд встретился со взглядом Инеж, и в тёмных глазах сулийки он прочитал то же самое, что бушевало у него внутри: леденящее предчувствие. Его разум, всегда работавший с холодной скоростью, уже прорисовал десяток вариантов: плен, засада, предательство, тело в канаве… —Опоздала? — его голос прозвучал глухо, сдавленно. — Виктория никогда не опаздывает. Никогда. Он повернулся к Джесперу и Уайлену. Его взгляд был острым, почти диким. —Что там произошло? Вы видели её? Хоть что-то? Джеспер покачал головой, и в его глазах читалась та же тревога, что клокотала в груди Каза. — Нет. После… после заварушки мы убрались. Но Вик… мы не видели. — Он проглотил ком в горле. — Думаешь, она…? Он не договорил. Договорили за него надгробия, молчавшие кругом. Она появилась не из переулка. Она выплыла из самой гущи могил, как будто поднялась из-под одной из плит. Виктория шла, слегка пошатываясь, её шаги были неуверенными, спотыкающимися о невидимые неровности земли. Каждый вдох отдавался в боку огненной болью - тупой, глубокой, напоминающей о лезвии, нашедшем её плоть. Она инстинктивно затянула пальто на все пуговицы. Грубая шерсть скрывала пятна крови, впитавшиеся в жилет и рубашку. Но она забыла про воротник. Белая ткань была испещрена алыми брызгами и размазанными отпечатками. И вокруг рта… вокруг губ, которые она облизывала в попытке избавиться от привкуса, остались тёмные, засохшие подтёки. Чужой крови. Её разум был туманом шока и страха. Не за себя. За ту дикую, незнакомую тварь, которой она на мгновение стала. Она всегда знала о своей жестокости. Острый язык, холодный расчёт, готовность сжечь всё на своём пути — это было её оружие, её броня. Но то, что вырвалось наружу в том переулке… это было не оружие. Это было землетрясение. Животное уничтожение. И теперь, остывая, она чувствовала не только ужас, но и странное, гнетущее удовлетворение. Он сам напросился. Он переступил черту. Он коснулся самого больного, самого тёмного места в её душе. И получил по заслугам. Эта мысль была ядовитой, но она грела изнутри, как глоток крепкого виски. Увидев своих, она ускорила шаг, почти побежала, игнорируя пронзительную боль в боку. Каз первым заметил её. Его глаза, сканировавшие темноту, выхватили знакомый силуэт, странную, подчёркнутую прямоту осанки и… кровь. Так много крови на лице. Волна облегчения, такая сильная, что на миг перехватило дыхание, накатила на него, а следом новая, острая тревога. Она была жива. Но в каком состоянии? — Виктория! — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он заковылял к ней. — Что случилось? Ты в порядке? Инеж была рядом с ним в два шага. Её глаза расширились при виде кровавого воротника и лица. — Ты ранена, — констатировала она, и в её голосе прозвучала настоящая тревога. — Это человек Роллинса сделал? Джеспер присвистнул, тихо, почти благоговейно. — Святые… Виви, ты вся в крови. Это твоя? — он сделал шаг к ней, его рука инстинктивно потянулась, чтобы дотронуться, проверить. Виктория отмахнулась от них одним резким движением. На её лице было презрительное, почти раздражённое выражение, маска, которую она надела, чтобы скрыть дрожь внутри. — Я в порядке, — бросила она сквозь зубы. И в этот момент её тело взбунтовалось. Спазм прошёл от желудка к горлу. Она наклонилась вперёд, и её вырвало. Не пищей. Тёмной, почти чёрной в полумгле кровью. Она выплюнула её на промерзлую землю у надгробия, и все инстинктивно отшатнулись. Нина, забыв на миг о своей собственной ране, ринулась к ней. —Вики! Что случилось? Почему так много крови? — её голос дрожал от паники. Виктория выпрямилась, с трудом переводя дыхание. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, оставив ещё один красный мазок на коже. Когда она подняла голову, её взгляд был ледяным, пустым, испепеляющим. В нём не было ничего от той девушки, что дурачилась на крыше. —Это не моя кровь, — сказала она. Голос был плоским, безжизненным, как звук падающего камня. Каз пристально смотрел на неё. Облегчение уступало место холодному, аналитическому ужасу. — «Не её кровь». Значит, она не просто отбилась. Она… устроила бойню. — Не твоя? — его голос стал тише, опаснее. — Тогда чья? Инеж не отводила от неё взгляда. Её лицо было серьёзным, брови сдвинуты. — Виктория, что ты там сделала? — она спросила мягко. — И почему ты вся в чужой крови? Говори. Джеспер тихо выдохнул. — Ну, я и раньше видел Вик в ярости, но это… — он посмотрел на пятна на её лице, на воротник. — Это даже для неё перебор. Ты уверена, что с тобой всё в порядке? Уайлен, бледный как полотно, стоял чуть поодаль. Он смотрел на равкианку, и его трясло. — Виктория… если ты ранена… — он протянул к ней руку, но так и не решился коснуться. Виктория заставила их замолчать одним взглядом. Она медленно, с усилием выпрямилась во весь рост, игнорируя протестующую боль в боку. В её позе была надломленная гордость. —Со мной всё нормально, — повторила она, и каждое слово было отчеканено из льда. — Я справилась. Я справилась с ним. В этой короткой фразе было всё. И триумф, и ужас, и что-то сломанное, что, возможно, уже не починить. Каз молча смотрел на неё, взвешивая, оценивая. Он кивнул. Принимая этот факт, каким бы чудовищным он ни был. Война не оставляет места для хрупкости. Даже если эта хрупкость - последние остатки человечности. Виктория перевела взгляд на Инеж. Сулийка стояла, слегка пошатываясь, её обычно бесстрастное лицо было бледным от боли и напряжения. Викторию пронзила новая, острая тревога - за другую. — Инеж, — её голос смягчился на долю секунды. — Ты ранена? — Немного. Безумец… немного порезал на крыше, — ответила Инеж, и в её голосе прозвучала усталость, которую она редко позволяла себе показывать. Каз, прервав эту минутную паузу, развернулся и заковылял дальше, вглубь кладбища, к одному из более массивных, полуразрушенных склепов. Его силуэт сливался с темнотой. — Я взял то, что нужно. Бомбы Уайлена завершили дело. — Он толкнул скрипучую железную дверь склепа. — Отведи её туда. — Он кивнул в сторону Инеж, отдавая приказ Нине. Инеж, шатаясь, скользнула внутрь сырого, пахнущего плесенью и смертью помещения. Нина последовала за ней, бросив на Викторию последний обеспокоенный взгляд. — Она поправится? — тихо спросила Виктория, глядя в тёмный проём двери. — С ней всё будет в порядке, — утвердительно ответил Каз. Но в его голосе не было уверенности. Была воля. Воля заставить это быть правдой. Джеспер стоял рядом, глядя на чёрный квадрат двери склепа, потом на окровавленную Викторию, потом на Каза. В его глазах не было обычного огонька. Была усталость и что-то похожее на отчаяние. — Мы когда-нибудь будем прежними? — спросил он, и его голос прозвучал не как вопрос, а как признание поражения. Каз медленно повернул к нему голову. Его лицо в полумгле было похоже на маску из тёмного мрамора. —Нет, — сказал он просто. — Но я закончу это дело. Он развернулся и шагнул в склеп, его тень поглотила тьма. Джеспер опустил голову. Уайлен стоял, сжимая себя за плечи, словно пытаясь согреться в ледяном воздухе кладбища. Виктория тяжело вздохнула. Звук вышел хриплым, полным боли и физической, и той, что сидела глубоко внутри, там, где теперь жил новый, дикий зверь. Она посмотрела на склеп, затем медленно, очень медленно, пошла за Казом. Её шаги были неуверенными, но решительными. Джеспер и Уайлен, после секундной паузы, потянулись следом, как потерянные тени, входя в чёрную пасть прошлого, которое они сами себе вырыли. Дверь склепа захлопнулась за ними с глухим, окончательным стуком, оставляя снаружи лишь тишину могил и запах чужой крови, медленно впитывающейся в мёрзлую землю.