Тень и пламя

Воздух в склепе был густым и неподвижным, пахнущим пылью веков, сыростью камня и воском оплывших свечей, которые отбрасывали на стены пульсирующие, беспокойные тени. Пространство было разделено каменной аркой: в одной части, за ней, Нина, стиснув зубы, пыталась обработать глубокие порезы Инеж. Слышалось лишь шипение антисептика и сдержанное, прерывистое дыхание сулийки. В основной же части, Каз стоял, как тёмный идол, над раскрытой бухгалтерской книгой Пекки. Страницы, испещрённые столбцами цифр и аккуратными, бездушными подписями, были для него картой вражеской империи. Его голос, низкий и ровный, нарушил тишину, как нож режет ткань: — Пекка отнял не только наш клуб, пока нас не было. Он купил. Всю. Пятую гавань. Виктория, прислонившись к холодной стене рядом с ним, подавила стон и наклонилась, чтобы взглянуть через его плечо. Боль в боку была горячим, пульсирующим шаром, но любопытство и ярость были сильнее. Она прищурилась, её взгляд скользнул по колонкам. — Вся Пятая гавань? — прошептала она, и в её голосе прозвучало не столько удивление, сколько леденящее признание масштаба. — Должно быть, он потратил целое состояние. Её слова нашли отклик в другом углу. Джеспер, нервно переминаясь с ноги на ногу, не выдержал. Его лицо было искажено возмущением и страхом. — Инеж серьёзно пострадала, — выпалил он, кивком указывая за арку. — Новичок чуть не лишился башки, Сердцебит словила пулю, Виктория… — он взглянул на бледную, окровавленную фигуру у стены, — …разбита вдребезги. Но не волнуйся. Главное, ты ведь узнал, чем владеет Пекка. Каз не поднял глаз от книги. Его профиль в мерцающем свете был резким, как у горной гряды. — Льва не убить, отрезав ему хвост, — произнёс он. — А когда это ты был на сафари? — саркастически бросил Джеспер. Его нервы были на пределе. — Мы рискуем жизнью. Каз наконец медленно повернул к нему голову. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, встретился с взглядом стрелка. — А с каких пор ты против? — спросил он тихо, но в этой тишине был леденящий укор. Их перепалку прервал тихий, обеспокоенный голос Уайлена. Он стоял ближе к арке, вглядываясь в полумрак, где работала Нина. — С Инеж всё будет в порядке? — спросил он, и в его голосе слышалась детская, незащищённая тревога. Нина вышла из тени, вытирая окровавленные руки о тряпку. Её лицо было усталым, но сосредоточенным. — Я не искусная целительница, — сказала она, избегая прямого взгляда. — Но она не поселится на кладбище. По крайней мере, не сегодня. — Это пока что, — мрачно проворчал Джеспер, снова бросая взгляд на Каза. Тишина стала неловкой. Её нарушил Уайлен, заговорив словно для того, чтобы заполнить пустоту, которая давила на всех: — Здесь… здесь больше никого не хоронят. Знаете, когда много лет назад разразилась эпидемия оспы, умерло так много людей, что крематории не справились… им пришлось сбрасывать трупы прямо в гавань. Говорят, вода… Он не закончил. Резкий, хриплый крик Каза разрезал воздух, как удар хлыста: — Довольно! Все вздрогнули. Джеспер, Нина, Уайлен — все уставились на него. Виктория, прислонившаяся к стене, лишь слабо приоткрыла глаза. Её лицо было мелово-белым. Каз стоял, тяжело дыша, его кулаки были сжаты. Слова Уайлена о гавани, о трупах в воде… они пронзили его броню, как отравленная игла, выпустив наружу призраков, которых он так тщательно запирал. Он увидел это снова. Воду. Бледные лица. Руку брата… Он заставил себя выдохнуть. Заставил ледяной контроль вернуться на место. Но было уже поздно. Виктория стояла, опираясь на стену, но мир вокруг неё начинал расплываться. Белый шум нарастал в её ушах, заглушая голоса. Боль в боку была уже не просто болью — это была чёрная дыра, высасывающая из неё тепло, силу, сознание. Она подняла дрожащие руки, прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить нарастающий гул. Её веки сомкнулись. И тогда опора исчезла. Стена ушла из-под спины. Она рухнула, как подкошенное дерево, на холодный каменный пол склепа. Звук удара тела о плиты был глухим, окончательным. Мир для Каза сузился до одной точки. Звук падения прозвучал в его ушах громче любого взрыва. Все его расчёты, весь гнев, весь холодный контроль рассыпались в прах. Он резко, болезненно дёрнулся всем телом, забыв про собственную хромую ногу, про трость, оставленную у стены. Он заковылял к ней, спотыкаясь, его лицо исказила гримаса чистейшего, неконтролируемого ужаса. Инеж появилась рядом с ним, как тень, возникшая из самой темноты. Несмотря на собственную боль, она опустилась на колени рядом с Викторией, её пальцы с нежностью обхватили холодную руку подруги. — Виктория? — её голос был тише шепота, но в нем звучала сталь тревоги. — Ты меня слышишь? Нина оттеснила Каза в сторону одним решительным движением. В её глазах горел профессиональный, безжалостный огонь целителя, увидевшего работу, которую нужно делать. Она расстегнула окровавленное пальто Виктории, откинула полы, и её собственное дыхание прервалось. Рубашка и жилет были пропитаны тёмной, липкой массой, которая всё ещё сочилась. — Каз, — сказала она, и её голос был плоским, но в нём вибрировала срочность. — Её рана… она серьёзная. Она теряет слишком много крови. Сейчас. Джеспер присел с другой стороны, его возмущения испарились, оставив после себя голую, детскую заботу. Он взял другую руку Виктории, сжимая её в своих, как будто мог передать ей свою жизненную силу. — Виви, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Оставайся с нами, хорошо? Только не смей умирать сейчас. Этого я тебе не прощу. Уайлен стоял позади, заламывая руки, его глаза были полны паники. — Может… может, нам стоит найти настоящего целителя? В городе? — пробормотал он, ища у Каза какого-то руководства, какого-то плана. Но план рухнул. Каз стоял над ними, глядя на бледное, безжизненное лицо Виктории. Страх, который он так тщательно хоронил, сжал его сердце ледяной рукой. Она не была просто союзником. Не была инструментом. Она была Викторией. Надменной, невыносимой, безумицей, которая пела дурацкие песенки на крыше, чтобы отвлечь его. Которая теперь лежала здесь, истекая кровью из-за его войны. Он поднял взгляд на Нину. В его глазах не было больше командующего босса. Была только мрачная, отчаянная решимость. — Стабилизируй её, — приказал он. — Делай всё, что должна. Мы не можем никого звать. Не сейчас. Нина кивнула, её лицо стало жёстким. Вместе с Уайленом, который нашёл в себе силы действовать, они осторожно подняли Викторию и понесли её за арку, в соседнее отделение склепа. Сулийка, шатаясь, последовала за ними, её взгляд не отрывался от лица подруги. Каз остался стоять среди свечных теней, один. Его руки дрожали. Он смотрел на пустое место на полу, где только что лежала Виктория, и на свою бухгалтерскую книгу, которая всё ещё безмолвно была в его руке. Она вдруг показалась ему не ключом к победе, а бесполезной грудой бумаги, цена за которую оказалась слишком высокой. Уайлен вернулся, бледный и потный. Каз вырвал из книги лист, испещрённый записями, и сунул его Джесперу. Земенец взял лист, его глаза скользнули по строчкам. —Эпелльброк? — У Пекки там стекольный завод. Но песчаных карьеров поблизости нет, — объяснил Каз, его голос снова стал ровным, аналитическим. Спасательная операция для Виктории закончилась. Началась операция по спасению их всех. — Транспортные расходы съели бы всю прибыль. Выясни, что там на самом деле. — Он перевел тяжёлый взгляд на Уайлена. — Если хочешь помочь — помогай. Но без лишних разговоров. Иди с Джеспером. Уайлен быстро кивнул, и оба, почти выбежали из склепа, спасаясь от давящей атмосферы и собственного бессилия. Через несколько минут из-за арки вышла Нина. Она выглядела измотанной, но собранной. — Кровотечение замедлилось. Я сделала, что могла. Но ей нужен настоящий уход, Каз. И покой, которого у нас здесь нет. Каз лишь кивнул, не глядя на неё, его пальцы листали страницы книги, но взгляд был пустым. — Ты не спрашивал, но… я советую тебе поберечь Призрака и Викторию, — тихо добавила Нина. В её голосе звучала странная, личная нота. — Я… я мечтала стать целительницей. Но у меня нет таланта. — Если ты снова понадобишься, я дам тебе знать, — отрезал Каз, не поднимая глаз. Нина возмущённо скрестила руки, но затем вздохнула, понимая бесполезность. Каз наконец захлопнул книгу с таким звуком, что пыль взметнулась в воздух. Он повернулся к ней. — Все охранники боёв в Хеллгейте куплены Пеккой. Все, кроме одного. — Боёв? — переспросила Нина, нахмурившись. — «Адское шоу». Заключённые дерутся насмерть на потеху публике. Твой фьерданец, скорее всего, там, — объяснил Каз без эмоций. — Найди охранника Химстру. У него родимое пятно на лбу. Он сможет устроить тебе встречу. — Ему можно доверять? — спросила Нина. Каз коротко ухмыльнулся. — Я знаю о нём кое-что, чего он не хотел бы, чтобы узнал Пекка. Нина медленно кивнула, переваривая информацию. Она сделала шаг к выходу. — Благодаря твоим действиям, — голос Каза остановил её, — ты теперь Ворон. Со всеми вытекающими. Не высовывайся. Ты теперь в поле зрения Пекки. Нина задержала на нём взгляд. В её глазах читалась смесь благодарности, страха и новой, тяжёлой ответственности. Она ничего не сказала. Просто кивнула, коротко и решительно, развернулась и исчезла в темноте коридора, ведущего из склепа. Каз остался один. Тишина, которая воцарилась после её ухода, была гулкой, живой. Она была наполнена прерывистым дыханием двух раненых женщин за аркой и тяжёлым, мерным биением его собственного сердца. Он посмотрел на книгу Пекки, затем в сторону тёмного проема, за которым находились Виктория и Инеж. — «Кирпичик за кирпичиком», — пронеслось у него в голове. Но теперь эти кирпичики были не из холодного камня мести. Они были тёплыми, хрупкими, окровавленными. И каждый следующий шаг отныне должен был быть не просто расчетливым. Он должен был быть безошибочным. Цена ошибки лежала на холодном полу за аркой и дышала всё тише и тише. Тишина в склепе была не просто отсутствием звука. Она была тяжёлой, вязкой, как застывший воздух в лёгких мертвеца. Её нарушало лишь потрескивание свечей, дававших не свет, а дрожащие жёлтые тени, плясавшие на стенах, покрытых вековым грибком и забытыми эпитафиями. Каз стоял посреди этого склепа-гробницы, и его собственная тень, искажённая и огромная, тянулась за ним, как преданный, уродливый призрак. Взгляд его был прикован не к книгам Пекки, не к схемам мести. Он смотрел на пламя одной из свечей. Маленькое, упрямое, борющееся с тьмой. Оно дрожало в потоке воздуха, которого здесь быть не должно было, и этот трепет стал стимулятором для его воспоминаний. Перед его внутренним взором всплыло не лицо Пекки, а другое. Моложе, светлее, с глазами цвета неба в редкий солнечный день. Джорди. Его старший брат, который смеялся так заразительно, что даже в подвале, пропахшем крысами, казалось, всходит солнце. Джорди, который заключил сделку. Не с демоном, а с улыбающимся человеком в добротном костюме — Якобом Герцуном. Сделку, которая должна была сделать их богатыми. Которая вместо этого обобрала их до нитки и оставила умирать в подворотне, среди гниющей рыбы и таких же, как они, отбросов. Болезнь пришла позже. Она забрала силы, потом голос, потом свет в тех самых голубых глазах. Она забрала Джорди, оставив Каза одного в этом холодном, жестоком мире с одним именем на устах: Пекка Роллинс. Он резко моргнул, отгоняя призрак. Призракам не место здесь. Здесь и сейчас были живые, которые нуждались в нём. Или в которых нуждался он. Он развернулся и заковылял в соседнее помещение склепа, туда, где оставил Инеж и Викторию. — Инеж, — позвал он, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал глухо в каменных стенах. Тишина. — Инеж? — он сделал шаг вперёд, и его взгляд упал на пустое ложе из плащей, где должна была лежать сулийка. Рядом — открытое маленькое слуховое окошко под самым потолком, чёрный квадрат в сером камне. Ветерок, от которого дрожала свеча, врывался оттуда. Инеж ушла. Испарилась, как и подобает Призраку. А потом он увидел Викторию. Она лежала на холодном каменном полу, подстелив под себя лишь собственное пальто. Рядом валялись окровавленные бинты, бутылочки с антисептиком, оставленные Ниной, и маленький, аккуратный мешочек из прочной кожи — походная аптечка Инеж с иглами и нитками. Холодная волна прокатилась по его спине, острое, колючее понимание. Инеж, раненная, ушла на своё дело, оставив Викторию одну. Нина, увлечённая своей миссией, бросила её на полпути. Виктория, всегда такая сильная, такая язвительная, такая живая, теперь лежала тут, брошенная, истекая не только кровью, но и доверием. Он опустился на колени рядом с ней, забыв о собственной хромой ноге. Камень впивался в кость, но эта боль была ничто. Он осторожно тронул её за плечо. — Виктория. — Его голос был тише шёпота, полным тревоги, которую он не смог скрыть. — Проснись. Ты меня слышишь? Под его пальцами, даже через перчатку, он чувствовал холод её кожи. Потом — слабое движение. Её веки дрогнули, с трудом приподнялись. В карих глазах не было ни огня, ни сарказма. Была только глубокая, животная усталость и смущение. — Каз… — её губы едва шевельнулись. — Где… все? Он посмотрел ей прямо в глаза, стараясь, чтобы его собственный взгляд был ровным, контролируемым. —Я дал задание Джесперу, отправил с ним Уайлена. Нина ушла на встречу в Хеллгейт. А Инеж… — он бросил взгляд на открытое окно, — …у неё, видимо, свои дела. Но догадываюсь, куда. Затем его взгляд скользнул вниз, к её животу. Нина остановила самое страшное, но рана зияла тёмным, влажным разрезом, лишь слегка стянутая временными швами или просто счастливым стечением обстоятельств. Её не зашили. Бросили. Разочарование, горькое и острое, подступило к горлу. Он покачал головой, смотря на бледное лицо. — Тебе нужно закончить лечение. Зашить рану. Виктория слабо кивнула. Потом, собрав волю в кулак, с видимым усилием попыталась приподняться на локтях. Её пальцы, дрожа, потянулись к пуговицам чёрного пальто, затем жилета, затем окровавленной рубашки. Движения были неуверенными, почти детскими. Каз наблюдал, слегка напрягшись, когда она, стиснув зубы, подняла подол майки, обнажив поврежденную кожу и ужас раны. Кровь, тёмная и липкая, всё ещё сочилась по краям. — Это… немного страшно, — прошептала она, и в её голосе прозвучала тень старой, самоуничижительной иронии. — Надеюсь, я не покончу с собой по неосторожности. Рука потянулась к мешочку Инеж. Но прежде чем её пальцы коснулись кожи, его собственная рука легла ей на запястье. Хватка была твёрдой, но не грубой. Сдерживающей. Виктория повернула к нему голову, её брови удивленно поползли вверх. — Я сделаю это, — сказал Каз. Его голос был низким, но в нём не было места для возражений. Он взял мешочек. — Меньше всего мне нужно, чтобы кто-то из моей команды погиб от сепсиса в склепе. — Он сделал паузу, глядя прямо на неё. — Предупреждаю, будет больно. Виктория снова кивнула. На сей раз в усталых глазах читалось не просто согласие, а полная, безоговорочная капитуляция. Она осторожно опустилась на спину, приготовившись. — Я привыкла к боли, — просто сказала она, но в этих словах была целая история унижений, побоев и предательств, о которой он знал лишь обрывки. Каз сделал глубокий, медленный вдох, как делал перед самым сложным взломом замка. Он достал из мешочка иглу — тонкую, острую, смертоносную на вид — и катушку шелка. Его собственные руки в перчатках не дрожали. Он заставил их не дрожать. Но внутри всё было иначе. — Сейчас начну, — пробормотал он, отводя взгляд от её лица. Он не хотел, чтобы она видела то, что, как он знал, отражалось в его глазах: страх за неё. Страх сделать ошибку. Страх причинить ещё больше боли. Он наклонился. Его перчатки были преградой, лишавшей тактильной точности, но снимать их он не мог. Игла коснулась кожи. Он протолкнул её сквозь плоть, стараясь делать это одним уверенным движением. Тело Виктории вздрогнуло. Из сжатых губ вырвался сдавленный, хриплый стон. Её кулаки вцепились в грубое пальто под ней, костяшки побелели. Каз работал методично, превратившись в машину: ввод, протягивание нити, затягивание узла. Его мысли, однако, неслись с бешеной скоростью, прочь от этой раны, прочь от этого склепа. Они мчались к Пекке, к его улыбке, к руке, которая когда-то пожала руку маленького, доверчивого Каза Ритвельда. К сделке, которая убила Джорди. К горю, которое годами горело в его груди, как негасимый уголёк, и теперь раздувалось в яростный пожар мести. Он думал об Инеж. Куда она ушла? За чем? Он злился на неё. Злился за то, что она бросила Викторию. Но и понимал. У каждого в этой проклятой команде были свои призраки, свои долги. Он думал о Нине. Злился и на неё. За небрежность. За то, что бросила дело на полпути. Но и благодарен. Благодарен, что она вообще была там, что использовала свой дар, чтобы спасти их в кабинете Генрика, что сейчас пыталась спасти своего фьерданца. Она платила по своему счёту. И больше всего он думал о Виктории. О Виктории, которая пела дурацкие песенки на крыше. Которая, истекая кровью, сказала: «это не моя кровь» с ледяным достоинством. Которая всегда была рядом, даже когда он отталкивал её. Она решила остаться, когда Зоя предлагала уйти с ней и увидеться с сестрой. Она выбрала его, выбрала эту безумную войну. И теперь лежала под иглой, терпя боль, которую он ей причинял, потому что другого выхода не было. Он завязал последний узел. Отрезал нить. Откинулся назад, чтобы оценить работу. Швы лежали неровно, некрасиво. Это была работа мясника. Но они держали края раны вместе. Они остановят кровь. Они дадут ей шанс. Он поднял взгляд на Викторию. Её лицо было покрыто испариной, волосы прилипли ко лбу. Она была бледна как полотно, но глаза были открыты и смотрели на него. В них не было упрёка. Было лишь изнеможение и что-то ещё… что-то похожее на доверие. — Ты хорошо справилась, — тихо сказал он. Слова вышли сами собой, неожиданно мягкими. Его рука потянулась к её лицу. Он не думал об этом. Он просто сделал. Большой палец мягко, почти невесомо, провёл по её щеке, сметая прядь волос, прилипшую к коже. Прикосновение длилось мгновение. Он почувствовал под тканью тепло кожи, дрожь, которую она пыталась скрыть. Затем он резко отдёрнул руку, как будто обжёгся. — Отдохни сейчас, — сказал он, и его голос снова стал деловым, отстранённым. Он встал, его тело протестовало, нога горела. — Ты нам понадобишься в лучшей форме. Для того, что нас ждет. Виктория слабо кивнула и закрыла глаза. Её дыхание стало чуть ровнее, чуть глубже. Каз стоял над ней ещё несколько мгновений, наблюдая, как тени от свечей играют на её бледном лице. В его груди было странное, смутное чувство — смесь облегчения, вины и той самой непонятной боли, которую он не мог назвать. Он отвернулся, взял свою трость и, стараясь не хромать слишком заметно, вышел из комнаты, оставив её одну в полумраке, с только что зашитой раной и тяжёлым, но живым сердцем, бьющимся под его неидеальными швами. Он вернулся к свечам и книгам. Война не ждала. Но теперь, за его спиной, в соседней комнате, лежал не просто союзник. Лежало живое напоминание о цене, которую он платил за каждый свой шаг. И о долге, который он теперь нёс не только перед тенью брата, но и перед теми, кто всё ещё дышал, сражался и доверял ему, даже когда доверять было нечем. Сон был предательством. Он не пришёл, не окутал её мягкой пеленой забвения. Вместо этого он отступил, оставив Викторию один на один с гулом в ушах и липким, металлическим привкусом на губах. Чужой крови. Крови наёмника Пекки. Она ощущала его каждым нервом — солёный, тёплый, отвратительный. Он въелся в кожу губ, смешался со слюной. Она встала. Движение было медленным, осторожным, будто её тело было хрустальной вазой, в которой треснуло дно. Боль в животе отозвалась тупым, глубоким эхом, но это была хорошая боль — своя, знакомая. Не та дикая, пожирающая ярость, что всё ещё бушевала где-то на задворках сознания. Она достала флягу с водой — простую, жестяную, купленную когда-то на рынке. Холодный металл успокаивал дрожь в пальцах. В полумраке склепа, среди разбросанных вещей, она нашла относительно чистый обрывок ткани. Отложив жилет и рубашку в сторону, она осталась в тонкой чёрной майке на бретельках и брюках. Ночной воздух, просачивавшийся через щели, был ледяным, и по коже пробежали мурашки. Она смочила тряпку, поднесла к лицу. Вода стекала по подбородку, смешиваясь с засохшими коричневыми разводами. Она тёрла губы, шею, аккуратно обходя старый, едва заметный шрам у сонной артерии — память о недавней стычке в Равке. Потом смочила тряпку снова, приподняла подол майки, обнажив живот. Вода смывала с кожи бурые пятна её собственной крови, оставшиеся после драки. Она работала методично, почти автоматически, пытаясь стереть с себя не только грязь, но и само воспоминание о том, как её зубы рвали плоть, а горло перехватывало от жадного, животного глотка. Она так погрузилась в этот ритуал очищения, что не услышала тихих шагов. Не почувствовала чужого взгляда, утяжелённого странной, новой тяжестью. Каз стоял там. Разбуженный шорохом, он пришёл проверить, не вернулась ли Инеж, не подкралась ли опасность. И замер. Его трость застыла в руке. Свечной свет, падавший из главного зала, очерчивал её фигуру мягким, золотистым контуром. Её пучок почти полностью рассыпался, и тёмно-каштановые пряди, отливавшие карамелью, беспорядочно рассыпались по плечам и спине. Его взгляд, привыкший оценивать угрозы и слабости, теперь скользил по ней с иной, непривычной целью. Он видел, как влажная майка облегала изгибы её тела, подчеркивая округлость груди, узкую талию, лёгкую, мягкую выпуклость живота. Его глаза задержались на линии бёдер — широких, мощных, созданных природой для вынашиния жизни. За всё время их совместной работы он замечал её аппетит, странную для Гриши способность поглощать пирожки и сладости без видимых последствий. Но сейчас он видел не просто телосложение. Он видел… красоту. Неатлетическое, как у Инеж, и не хрупкую. Чувственную. Мягкую и соблазнительную в своей естественности. Красоту, которая манила не силой, а самим фактом своего существования. Округлостями, к которым, как он смутно догадывался, другие мужчины, возможно, хотели бы прикоснуться. И тут он почувствовал это. Внезапное, непрошеное напряжение внизу живота, горячий, стыдный толчок желания. Оно вспыхнуло, как молния в ночном небе, ослепительное и пугающее. Он внутренне содрогнулся от отвращения - к себе, к этой слабости, к самой мысли о том, чтобы смотреть на неё… так. На Викторию, которая была его союзником, его головной болью, его…занозой. Виктория почувствовала присутствие. Она обернулась, и её тело инстинктивно напряглось, рука потянулась вниз, чтобы прикрыть живот. — Каз, ты чего? — её голос прозвучал резко, с ноткой испуга. Он откашлялся, пытаясь прогнать хрипоту и странное смущение. — Я пришёл проверить тебя. Услышал шум, — его слова вышли грубее, чем он хотел. — Хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. Он прислонился к косяку, трость постукивала по полу нервным, отрывистым ритмом. Их взгляды встретились. В её карих глазах он увидел не просто усталость. Увидел отголоски паники, той самой, что не отпускает после того, как адреналин схлынул, оставив после себя только дрожь и пустоту. — Тебе следует отдохнуть, — сказал он, и его голос неожиданно смягчился. — Ты потеряла много крови. И я знаю, что ты не привыкла к лечению у кого-то, кроме профессионального Целителя. Виктория пожала плечами, на её губах дрогнула тень усмешки, лишенная всякой весёлости. — Бывало и хуже. К тому же, я не могла уснуть. Слишком много мыслей. — Она отвернулась, тяжело выдохнув. — После всего, что случилось сегодня… я точно не смогу. Она отошла и опустилась на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к стене. Каз видел, как она сжалась, пытаясь согреться. Он нахмурился, слегка склонив голову. — Что? — спросила она, уловив его взгляд. — Почему ты не поехала в Равку, когда я тебе дал возможность? — спросил он прямо. — Ты могла бы быть сейчас с сестрой. Подальше от всего этого. Виктория долго молчала. Потом беззаботно, слишком беззаботно, пожала плечами. — Наверное, потому что… я нашла своё место. И своих людей. — Она посмотрела куда-то в темноту. — Моя сестра… она давно хотела жить своей жизнью, а не тянуть меня на поводке. В её глазах я - непоседа и ребёнок. Я дам ей эту свободу. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Её нарушила Виктория. — Что такого сделал Пекка, что ты его так ненавидишь? — спросила она тихо, но настойчиво. — Не думаю, что всё из-за одного клуба. Сделаешь мне одолжение? Скажи. Каз сжал челюсти. Слова, которые он годами хранил за семью печатями, готовы были вырваться наружу. — Пекка Роллинс убил моего брата, — выдавил он. Фраза прозвучала плоско, как приговор, но в ней была вся бездна его боли. Глаза Виктории слегка расширились. Потом в них вспыхнуло понимание, и её лицо потемнело, приняв выражение холодной, абсолютной солидарности. — Тогда его падение будет таким же бесславным, как и его жалкая жизнь, — сказала она ровно, и в её голосе не было ни капли сомнения. Каз отвернулся. Перед глазами снова заплясали тени - измождённое лицо Джорди, покрытое оспинами, его впалые щёки, стеклянный взгляд. Он снова чувствовал тяжесть безжизненного тела на своих руках, своё детское, бессильное отчаяние. Пекка был причиной. Но истинной причиной смерти была бедность. Голод. И его собственная, жгучая неспособность защитить того, кого любил. — Да, теперь это уже личное, — прошипел он, и голос его был полон старой, неутолимой ярости. — Пекка отнял у меня всё. Он за это заплатит... Ты не ребенок, Виктория. Ты… скорее, спонтанная. Ты ценный член моей команды. Наверное, самый ценный. — Он сделал паузу, словно признавая это впервые вслух. — Но ты также упряма и порой безрассудна. А иногда твоё… детское поведение меня… забавляет. Хотя оно и не всегда уместно. Виктория сидела, погруженная в свои мысли. Она смотрела в тёмный квадрат окна. Её охватила внезапная, острая тоска по тихой жизни в Равке, по смеху Марго, по запаху свежеиспеченного хлеба из соседней пекарни. — «Марго… Как дела? Надеюсь, у тебя всё хорошо…» — пронеслось у неё в голове. Но Святые, как всегда, молчали. Она не заметила, как по её щеке скатилась слеза. Она упала на каменный пол с тихим, невесомым звуком. Её рука инстинктивно потянулась к кольцу на пальце. Кольцу с одним голубым камнем в центре и двумя прозрачными по бокам. Каз проследил за этим движением. Подошёл ближе, прищурился. — Ты говорила… что никогда его не снимешь. Оно от сестры? Она вздрогнула, удивлённая, что он помнил. Кивнула, и на её губах появилась грустная, нежная улыбка. — Да. Мы купили друг для друга. Напоминание. Что мы всегда друг у друга. Где бы ни были. Она повернула кольцо на пальце, и это простое движение было полным такой щемящей нежности, что Казу стало не по себе. В груди шевельнулось что-то неприятное, колючее — смесь сочувствия и той самой зависти, которую он испытывал к любому, у кого остались хоть какие-то связи в этом мире. — Ты скучаешь по ней, — сказал он, не задавая вопроса. Она кивнула, вытирая щеку. — Каждый день. Но… я сделала правильный выбор. Остаться. Просто… надеюсь, с ней всё в порядке. Он видел искреннюю тревогу в её глазах и почувствовал внезапный, острый порыв - защитить, уберечь. Он, хромая, подошёл и сел рядом, не касаясь её, но так близко, что их плечи почти соприкасались. Тепло его тела было слышно в холодном воздухе. — Расскажи мне, — тихо попросил он. — Что там было? Виктория взглянула на него, потом отвела глаза. Вздох был тяжёлым, из самого сердца. — Схватили сзади. Удар ножом. А он… он сказал то, чего не должен был. И у меня в голове… щёлкнуло. Я его одолела. Но под давлением чего-то… тёмного… я впилась ему в горло. Зубами. И… пила. И мне это понравилось. До сих пор тошнит. — Она говорила отстранённо, как о чужом сне. — Такое же было… когда ту Инферну в Равке убила. Шок, холодный и острый, пронзил Каза. Картина, которую она нарисовала, была чудовищна, не вязалась с той Викторией, которую он знал. Но, глядя в её глаза, он видел не зверя, а испуганного, измученного человека, который сам ужаснулся тому, на что способен. — Виктория… — его голос сорвался. — Это был вопрос выживания. У тебя не было выбора. — Он сказал то, чего не должен был, — повторила она, и в её голосе впервые прозвучала хрупкая, детская обида. — Что он сказал? — спросил Каз осторожно, видя, как она дрожит. Она сглотнула, и это было мучительно. — Он хотел… — голос дрогнул, сломался. Она не могла это сказать. Но Каз понял. Понял по тому, как она сжалась, по внезапной дикой ненависти, мелькнувшей в её глазах. — Когда мне было тринадцать… мать завела молодого любовника-шуханца. Он… прикасался ко мне. Когда я спала. Я спала с ножом под подушкой. Он не стеснялся ходить голым. Я видела… видела все. Я боялась. Он не посмел отнять то, чего я не хотела давать. Но он трогал. Мать… когда я рассказала… она обвинила меня. Ревновала. Он… он поставил жирную точку в моих отношениях с мужчинами. Я ненавижу их. Их присутствие. Их дыхание. Их прикосновения. Когда я вижу, как они обижают женщин… я не могу сдержаться. — Она горько усмехнулась. — Какая ирония. Говорю это тебе. Мужчине. Каз слушал. Гнев, чёрный и густой, как деготь, поднимался в нём, сжимая горло. Он видел её боль, её ярость, её слом. Ему отчаянно хотелось протянуть руку, обнять, дать хоть какое-то утешение. Но он не мог. Стена брезгливости, его собственная тюрьма, была непреодолима. Но понимание… понимание было полным. Он знал, что такое призраки прошлого. Знавал их прикосновение. Они сидели в склепе, два сломленных существа, и несли своё бремя вместе, в тишине, которая была громче любых слов. — Мне жаль, — прошептал он наконец, и в его голосе звучала не просто формальность, а сокрушительная тяжесть признания. — Никто не заслуживает такого. Особенно ребёнок. Его рука в перчатке дёрнулась. Он сдержал её. — Ты боишься меня? — вдруг спросила она, не глядя на него. — Нет, — ответил он мгновенно, твёрдо. — И ты не должна. Я не такой. Джеспер не такой. Уайлен… тоже. Мы тебе не причиним вреда. Никогда. Она кивнула, и в этом кивке была тень доверия. — Я видела его. Во сне. Недавно. Он пригрозил перерезать горло. Проснулась в панике. Если он жив… если появится… я убью его. Слова её были острыми и полны обещания. Каз сжал кулаки. Желание найти этого призрака и разорвать его на части было таким физическим, что он почувствовал вкус крови на собственном языке. — Если он появится, — сказал он низко, и каждый звук был отчеканен из стали, — тебе не придётся его убивать. Я сделаю это. Заставлю заплатить за всё. Он увидел, как она вздрогнула от холода. Быстрым, почти неосознанным движением снял своё пальто и накинул ей на плечи. Ткань была тяжелой, тёплой, пропахшей им. — Ты дрожишь. Она подняла на него глаза. Взгляд её был мокрым от непролитых слёз, полным изумления и благодарности. Она закуталась в пальто, и этот жест был таким беззащитным, что у Каза снова что-то сжалось внутри. — Спасибо, — прошептала она. — Не знаю… чем заслужила такого друга. Он отвёл взгляд, неловкость снова накрыла его. — Не надо заслуживать. Ты просто… важна. Для всех нас. И я не позволю, чтобы тебе снова причинили боль. Клянусь. — Он посмотрел на неё, и его выражение было свирепым, нерушимым. — Ты больше не одна. Ты с нами. Тишина снова опустилась между ними, но теперь она была другой. Не пустой, а наполненной. Каз смотрел на её волосы, на эти тёмно-каштановые пряди, отливавшие в свете пламени золотом. Ему дико захотелось прикоснуться, просто провести пальцами, чтобы убедиться, что они такие же мягкие, как кажутся. — Каз, — его вывел из оцепенения её укоризненный, но смущённо-насмешливый голос. — Ты пялишься на мои волосы. Он слегка смутился, но скрыл это. — Не пялюсь. Просто… цвет броский. — Ну, у тебя тоже каштановые. Только темнее, — парировала она, и он поймал лёгкий румянец на её щеках. Потом она неожиданно повернулась к нему спиной, ловко выдернула шпильку. Небрежная причёска рассыпалась, и тёмная волна волос упала ей на спину и плечи. — Если хочешь… можешь потрогать. Не думаю, что мир рухнет, если мужчина прикоснется к моим волосам. В этом нет ничего постыдного. Она говорила это, потирая острый кончик шпильки, и в её тоне была вызов и в то же время… разрешение. Доверие. Каз замер. Прямолинейность её сбила с толку. Он колебался, потом медленно, неуверенно протянул руку. Перчатка чёрной кожей резко выделялась на фоне её волос. Он посмотрел на неё, спрашивая молча. Она кивнула, почти незаметно. И тогда его пальцы коснулись прядей. Они были такими же мягкими, как он и представлял, шелковистыми, с легкой, живой волной. Он провёл по ним, и странное тепло разлилось у него по ладони, даже сквозь перчатку. Он невольно представил, каково это — чувствовать эту текстуру кожей. Задержался на мгновение дольше, чем нужно, погружённый в это простое, немыслимое ощущение. Потом отдёрнул руку, будто обжёгшись. Откашлялся. — Спасибо, — пробормотал он, и голос его снова стал хриплым. — Они… такие же мягкие, как и выглядят. Признание вырвалось само собой, и он почувствовал, как жар поднимается к его собственным щекам. Каз Бреккер, краснеющий из-за прикосновения к волосам. Мысль была настолько абсурдной, что почти смешной. Виктория слегка ухмыльнулась, забавляясь его смущением. — Рада, что понравилось, — мягко поддразнила она. — Мало кто до тебя до них дотрагивался. Особенно мужчины. — Она добавила это многозначительно, и в её глазах промелькнула тень старой боли, но уже не такой острой. Они сидели так в тишине склепа, под одним пальто, с только что разделёнными тайнами и неловким, новым пониманием, витавшим в холодном воздухе между ними. Война ждала за стенами. Призраки ждали в их прошлом. Но здесь, сейчас, в этой гробнице, был крошечный островок чего-то хрупкого, странного и необъяснимо важного. И оба, каждый по-своему, боялись сделать любое движение, чтобы не разрушить его. Холодный рассвет вползал в склеп через разбитое окно, не принося тепла. Он лишь окрашивал каменные плиты в цвет промокшего пепла и выхватывал из мрака пыльные паутины, свисавшие, как погребальные саваны. Виктория лежала на полу, прислушиваясь к каплям, падавшим в углу. «Тик. Тик. Тик». Ровно, как удары крошечного молоточка по наковальне её черепа. Боль в животе была уже не острой, а тлеющей - глухой, назойливой пульсацией, напоминавшей о вчерашнем провале и о его… о его пальцах, ловких с иглой, но таких же холодных, как этот камень. В окне мелькнула тень, ловкая и бесшумная. Инеж спрыгнула на пол, пригнувшись, как кошка на чужой территории. — Ты прячешься? — голос равкианки был низким, в нём слышалась усталость, но не упрёк. Виктория сделала усилие, чтобы сесть. Швы на животе натянулись, посылая по спине волну тошнотворного жара. Маленькая наука о плоти и нитках. — Я собирала информацию, — отрезала Инеж, её пальцы нервно перебирали рукояти ножей на поясе. Звук был сухим, быстрым - стрекот сороки. — О том Безумце с крыши. Мой кузнец… снабжает его. Пилами для костей. Его зовут Могенс. Она выдохнула имя, как плевок. В её тёмных глазах метнулась тень - не страха, а холодной, животной ярости. — Сколько заплатила? — спросила Виктория. В Кеттердаме всё имело цену, даже предупреждения. — Новыми клинками, — Инеж пожала плечами, и это движение было неестественно резким. — Он хочет взять меня живьём. Запереть в Зверинце. Слова повисли в сыром воздухе склепа. Виктория представила это на мгновение - клетку, толпу, чужие руки. Огонь у неё в груди сжался в раскалённый, острый шар. — Этого не случится, — её собственный голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Она покачала головой, и тёмно-каштановая прядь выскользнула из пучка. — Я лично никому не позволю с тобой так обращаться. Инеж замерла. Потом что-то в ней дрогнуло - броня из льда и стали дала трещину. Она шагнула вперёд, быстро, почти порывисто, и обняла Викторию. Инферно застыла от неожиданности. Запах Инеж обволок её. Это был не запах Бочки. Это был запах… своего. Она медленно, осторожно обняла её в ответ, избегая давить на рану, но прижимаясь всем телом, чувствуя, как дрожит тонкое, но сильное тело сулийки. — Знаю, — прошептала Инеж прямо ей в волосы. Голос её потерял всю жёсткость, став приглушённым, почти надтреснутым. — Я доверяю тебе. Не знаю, что бы я делала без тебя. Виктория усмехнулась, прижавшись лбом к её плечу. Улыбка получилась кривой, но настоящей. — Я тоже теперь без тебя никуда. Инеж отстранилась, смахнула что-то с ресниц быстрым движением и тут же её взгляд упал на пятно на жилете Виктории. Кровь впиталась в светло-голубую шерсть, превратившись в ржаво-коричневое, уродливое пятно. — Как рана? — Жить буду, — отозвалась Виктория коротко. — Казу спасибо, что зашил. Иначе, с моей-то хилостью, уже бы отправилась к Святым. Она сама поймала взгляд на рубашке Инеж — у трицепса ткань была прорезана и пропитана запекшейся кровью, тёмной, как старый бархат. — Инеж, твоя рука. Сулийка оглянулась, будто только сейчас вспомнив. Её лицо стало каменным, дело взяло верх над чувствами. Она стянула светло-зелёную рубашку, осталась в простой майке, и, стиснув зубы, начала сдирать старую повязку. Полоска кожи на животе мелькнула — гладкая, бронзовая, с тонким шрамом поперёк ребер. Она тянулась за чистым бинтом, шипя от боли, её движения были неуклюжими, угловатыми. — Давай я помогу, не мучайся, — устало сказала Виктория. Она подошла, взяла бинт и склянку с антисептиком - пахло спиртом и чем-то горьким. — Сиди. Инеж подчинилась без слов. Виктория присела рядом, её пальцы теперь работали осторожно, с хирургической точностью, смывая запёкшуюся кровь. Кожа под её пальцами была горячей, воспалённой. Она чувствовала, как Инеж вздрагивает от каждого прикосновения, но молчит. — Я знаю мотивы Каза… в этой войне с Пеккой, — тихо начала Виктория, не отрываясь от работы. — Всё оказалось… гораздо личнее, чем мы думали. — Она не сказала про его брата. Эта тайна была не её. Но она должна была это сказать, чтобы ни у кого из них не осталось иллюзий, что это всего лишь спор за территорию. — Не из-за клуба. И не из-за денег. Инеж кивнула, глубоко вздохнув. — Понятно. Где он сейчас? — Ушёл. Сказал, нужна новая кровь. — Виктория наложила свежую повязку, ловко закрепив концы. — Не знаю, что это значит. Но, чувствую, скоро снова начнётся. Она откинулась, окинув свою работу оценивающим взглядом. Недурно. Потом подняла глаза на Инеж, и в её карих глазах вспыхнуло знакомое хищное озорство, искра, которая всегда предвещала хаос. — Кстати… Тебе нужна помощь, чтобы разобраться с этим ублюдком Могенсом? Инеж смотрела на неё, и медленно, очень медленно, по её лицу поползла улыбка. Не добрая. Та улыбка, что бывает у волчицы, почуявшей кровь. Она встала, расправила плечи - кости хрустнули сухо и громко в тишине склепа. Её майка задралась, обнажив на мгновение плоский живот и упругие мышцы. Она потянулась за ножом, проверяя баланс, прежде чем вогнать его обратно в ножны у бедра. Весь её вид излучал смертоносную, отточенную грацию. — Всегда, — сказала Инеж, и её голос прозвучал низко, почти как рычание. В глазах зажёгся тот самый опасный блеск, который видели лишь враги. — Я сама по себе справлюсь. Но… приятно знать, что ты рядом. — Она оскалилась, обнажив ровные белые зубы. — Только не жди, что я буду с ним церемониться. Я без колебаний прикончу любого, кто нам угрожает. Её слова висели в воздухе, холодные и острые, как лезвия. Это была не бравада. Это было простое, неоспоримое заявление факта. Виктория усмехнулась, разведя руки в стороны в игривом, вызывающем жесте. — Ты правда думаешь, меня это волнует? Тогда Инеж наклонилась к своему мешку, стоявшему у стены, и вытащила оттуда свёрток из грубой ткани. Протянула Виктории. — Чистая одежда. Будет плохо, если будешь ходить, как серийный убийца. Виктория взяла свёрток. Ткань была грубой, но внутри… Белая рубашка из тонкой, но прочной хлопчатобумажной ткани. Чёрные брюки, сшитые без излишеств, но с идеальной посадкой. И жилет - чёрный, плотный, с отрезной талией и скрытыми внутренними карманами. Всё было вычищено, выглажено, пахло свежестью и простым мылом, а не кровью и дымом. Инеж учла всё - её нелюбовь к платьям, её практичность, её стиль. Это была не просто одежда. Это был щит. И забота. Виктория провела пальцем по гладкой ткани жилета, и на её усталом лице появилась мягкая, почти невидимая улыбка. — Спасибо, — сказала она просто, встречая взгляд сулийки. Слова были излишни. Она начала переодеваться, двигаясь медленно, бережно. Новая ткань приятно холодила кожу, скрывая следы вчерашней битвы. Каждая застёгнутая пуговица на рубашке, каждый развязанный и завязанный шнурок на ботинках — всё это были мелкие ритуалы возвращения к себе. К Виктории Ялтаевой, а не к окровавленной жертве в склепе. Последней она надела жилет, ощутив его плотное, уверенное прилегание к талии. Это было как доспехи. Лучшие доспехи - те, что дарит кто-то, кто знает, где ты слаб. Она взъерошила волосы, собрав их обратно в небрежный, но крепкий узел и вонзив туда шпильку. Фиолетовый камень на конце холодно блеснул в тусклом свете. — Ну что, — сказала Виктория, поворачиваясь к сулийке. Вся её утренняя слабость, вся боль были спрятаны теперь под слоями чистой ткани и железной воли. В её позе вновь появилась та самая вызывающая, почти артистичная грация. — Покажешь мне, где живёт эта гадина с пилами? Запах в мастерской ударил в нос прежде, чем глаза разобрали убранство. Сладковато-приторный, тяжёлый дух формалина, старой крови и чего-то ещё - пыльного, звериного. Он въедался в одежду, цеплялся за горло. В луче света из грязного окна кружились пылинки, ложась на ряды пустых глазниц. Чучела смотрели на них со стеллажей: олень с неестественно выгнутой шеей, лиса с оскалом, птицы с застывшими в полёте крыльями. Это было не склад, а кладбище поз. Молчаливое, жуткое. Виктория прижалась спиной к холодной каменной стене в глубокой тени у входа, слившись с ней. Она кивнула Инеж — «давай». Сулийка шагнула в центр комнаты, её шаг не издал ни звука. Её собственная тень, длинная и острая, легла на опилки, усеявшие пол. Могенс стоял спиной, склонившись над столом. В его руках с хрустом отделялось что-то мокрое и тёмное от кости. Звук был влажным, отталкивающим. — Ты могла просто позвонить в дверь, малявка, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был спокойным, почти ласковым, и от этого становилось ещё хуже. — Дин-дин, — ответил голос Инеж, холодный и чёткий, как удар стекла. И нож, описав в воздухе серебряную дугу, вонзился в стеклянный глаз чучела барана рядом. Могенс медленно обернулся. Он ухмыльнулся, увидев её. Улыбка была широкой, бесчувственной, как прорезь на тыкве. — Новое оружие, — отметил он, рассматривая Инеж, будто оценивая анатомию. — Не волнуйся. Я знаю, где резать, чтобы замедлить. Его бросок был внезапным и стремительным. Но Инеж была быстрее. Её рука метнулась вперёд, поймала лезвие за рукоять в полёте и тем же движением, с силой пружины, отправила его обратно. Сталь с глухим чавкающим звуком вошла ему в плечо. Он даже не вздрогнул. Только его ухмылка стала шире, будто он получил желанный подарок. Его глаза, светлые и пустые, как у его же чучел, не отражали боли. Он её не чувствовал. И это делало его страшнее любого разъярённого громилы. Тогда Инеж атаковала по-настоящему. Она стала не бойцом, а живым ураганом из стали. Ножи летели из её рук, из-за пояса, из скрытых ножен - молниеносные, неумолимые. Они вонзались в прилавки, отскакивали от инструментов, царапали его кожу. Лязг металла, глухие удары в плоть, её собственное свистящее дыхание - всё слилось в единый, яростный гимн мести. Могенс отбивался, его движения были мощными, но грубыми. Он ломал, а не фехтовал. Виктория, не дыша, наблюдала из своей тени. Её пальцы сжали холодный металл шпильки так сильно, что узор впился в кожу. Она видела, как Могенс, рыча, поймал Инеж и с силой швырнул её на пол. Виктория сделала полшага вперёд, кровь ударила в виски. Но Инеж уже катилась, использовала инерцию, скользнула между его ног, и её лезвие блеснуло дважды - быстро, точно. Две красные линии расцвели на его икрах. Могенс замер, ошеломлённо глядя на струйки крови, стекающие по коже. Казалось, он впервые увидел собственную плоть. — Ты знаешь, где резать? — голос Инеж прозвучал с другой стороны от него, насмешливо и ледяно. Она уже стояла на ногах. — Я тоже знаю. Ярость, наконец, вспыхнула в его пустых глазах. Он рванулся, сбил её с ног и навис над ней, огромный и неумолимый. Его рука сжалась для удара. Больше ждать было нельзя. Виктория выдернула из своих волос шпильку и метнула её. Не думая, только чувствуя. Длинный металлический шип просвистел в воздухе и с мягким, кошмарным звуком вошёл Могенсу в шею, чуть ниже уха. Он замер, глаза округлились от непонимания. Этого он не ожидал. Этого он не мог не почувствовать. Инеж, воспользовавшись его шоком, резко поднялась, упираясь ногами в его грудь, и оттолкнула со всей силы. Могенс отлетел назад, тяжело рухнул на стену, утыканную трофеями, и рога чучела лося с хрустом пронзили его насквозь. Он повис, безвольно дергаясь, как ещё одна жуткая кукла в своей же коллекции. В тишине, нарушаемой только его хрипами, Инеж подошла. Её лицо было каменной маской. Она вытащила шпильку — изящную, позолоченную. Виктория узнала её. Это был подарок от Заклинательницы Солнца. Могенс, захлёбываясь кровью, скосил глаза на рукоять у неё в руке. — Санк…та-Али…на, — прохрипел он, прочитав гравировку. Инеж наклонилась к самому его уху. Её шёпот был тихим, но ясным, как приговор. — Что здесь происходит… зависит от меня. Лезвие блеснуло - короткий, точный, милосердный удар. Хрипы оборвались. Тишина, наконец, стала полной и тяжёлой. Инеж выпрямилась. Она подняла украшение перед собой, лезвием вверх, затем медленно опустила его вниз, к груди, и снова подняла. Жест был почтительным, ритуальным. Отдание чести оружию. И тем, кто смотрит свыше. — Пусть Святые примут тебя, — её голос звучал чуть громче шёпота, но твёрдо, — и простят то, что простительно. Виктория вышла из тени. Не произнося ни слова, она повторила жест — движение рукой вверх-вниз, ладонью к сердцу. В её душе, глубоко запрятанной под слоями сарказма, тоже жила вера. Не такая открытая, как у Инеж. Её вера была личным, тихим договором с чем-то большим, о котором она предпочитала шутить, лишь бы не объяснять. Она наблюдала, как Инеж, стоя над телом, несколько секунд смотрела в пустоту. На её лице не было ни торжества, ни отвращения. Только завершённость. Долг исполнен. Угроза устранена. Ритуал соблюдён. Инеж вытерла лезвие о рубашку Могенса и повернулась. На её губах играла не улыбка, а скорее тень облегчения, мрачного и усталого. — Спасибо, что была рядом, — тихо сказала она. — В любое время, — отозвалась Виктория, и её улыбка была лёгкой, но глаза оставались серьёзными. — Для этого и друзья. — Она подошла к телу, аккуратно вытащила свою шпильку. Металл вышел с противным звуком. Она вытерла его об одежду покойника, не глядя на лицо. — Что с ним делать? Инеж окинула мастерскую взглядом. Её взгляд скользнул по пустым глазницам чучел, по инструментам, по этой комнате ужаса. — Оставим. Пусть станет предупреждением для тех, кто задумает нести такой же вред. — Она посмотрела на Викторию. — Но сейчас нам нужно исчезнуть. Прежде чем шум привлечёт внимание. Виктория кивнула. Она вонзила шпильку обратно в волосы, чувствуя её знакомый, успокаивающий вес. Они вышли из мастерской, оставив за собой тишину, запах смерти и неподвижного страха в глазах чучел. На холодной, продуваемой ветром улице Виктория шла рядом с Инеж, но часть её мыслей осталась там, в склепе, с Казом. Его слова «новая кровь» отдавались в её сознании зловещим эхом. Это была не просто метафора. В мире Бочки такие слова были обещанием бури. Что-то назревало. Что-то, к чему он готовился без них. И этот холод на душе был страшнее, чем всё, что они только что оставили позади. Запах склепа - сырости, старого камня и теперь ещё виски, ударил в нос Виктории, когда она переступила порог. В полумраке, под скупым светом одинокой свечи, стоял Каз. Спиной к входу, неподвижный, как одно из надгробий за дверью. В его руке застыла фляжка. — Каз? — её голос был чуть громче шёпота, но разнёсся по каменному мешку. Он обернулся. Его обычно безупречно уложенные каштановые волосы были в беспорядке, пряди липли ко лбу, темнее обычного — от дождя или пота. Но глаза отводили не они. Его губа была разбита, припухшая, с запёкшейся в углу тёмной кровью. Это было не просто следствие драки. Это было нарушение его безупречного фасада, его доспехов из расчёта и контроля. Кто-то сумел пробить их. Достать до плоти. — Чёрт… Что с тобой случилось? — её слова вырвались сами, пока она делала шаг вперёд. — Где ты был? — Отбросы решили к нам присоединиться, — его голос был спокоен, нарочито ровен, но в нём слышалось лёгкое хрипловатое напряжение, как у струны, которую перетянули. — А ты где была? После ранения тебе следует беречь себя и не болтаться по улицам, когда Пекка дышит нам в затылок. Он говорил о ней, но его взгляд, острый и оценивающий, скользил по её лицу, по её одежде, выискивая следы её собственного похода. Виктория подошла ближе, нахмурившись, её инстинктивный порыв - «коснуться, оценить повреждение, помочь» - пересилил осторожность. Её рука потянулась к его лицу. Каз дёрнулся назад, как от удара током. Резко, необдуманно. Его собственная рука, всё ещё сжимавшая фляжку, метнулась вверх, чтобы преградить путь, и он сделал большой, жадный глоток. Жидкость, пахнувшая дешёвым спиртом и дымом, обожгла горло. Он вытер губы тыльной стороной перчатки, оставив на чёрной коже тусклый бурый мазок. Запах крови смешался с запахом виски - горький, отчаянный коктейль. — Я кое-что уладил, — сказал он уклончиво, отвернувшись, чтобы поставить фляжку. Но его взгляд, вернувшийся к ней, был уже острее, протрезвевший от боли и её вторжения в его пространство. — А ты? Ты выглядишь так, будто сама пережила немало событий. Что случилось? Виктория встретила его взгляд. Она колебалась лишь долю секунды. Скрывать от него было бессмысленно. — Мы с Инеж разобрались с кузнецом. Он больше не будет её беспокоить, — её тон был таким же ровным и деловым, как его. Но её глаза не отрывались от его раны. — Но, Каз, твоя губа… Её нужно обработать. Она снова протянула руку - не к лицу, а будто показывая на рану, предлагая помощь. И снова он поймал её запястье. Сильно. Настолько сильно, что его пальцы, даже через перчатку, впились в её кожу, передавая всю сжатую ярость и боль, которые он не выпускал наружу. — Каз, отпусти. Мне больно. Он разжал пальцы, будто только сейчас осознав силу хватки. Виктория отдёрнула руку, на миг увидев на своей коже белые отпечатки его пальцев, которые медленно розовели. Она проигнорировала это, глядя на него пристально. — Ты это имел в виду? Насчёт «свежей крови»? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучало не беспокойство, а холодноватая аналитическая нота. — Приглашать Отбросов к сотрудничеству. Но, судя по всему, тебя встретили с распростёртыми объятиями. Его губы, искажённые болезненной ухмылкой, дёрнулись. — Пер Хаскель не хотел соглашаться. Предпочитал из страха лизать сапоги Пекке. Но я его… убедил. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное и удовлетворённое. — С его людьми пришлось немного повозиться. Но они предпочли сильного лидера трусливой собаки. Шаги, отрывистые и поспешные, нарушили тягостную паузу. В склеп вошли Джеспер и Уайлен. Они застыли на пороге, увидев лицо Каза. Джеспер присвистнул, но тут же закусил губу. Уайлен просто побледнел. — Отбросы теперь с нами, — бросил Каз, не давая им задать вопросы. Его голос прозвучал хрипло от выпивки и усталости. — Ну, что у вас? Джеспер обменялся быстрым взглядом с Уайленом. — Да, ты был прав. Никакого стекольного завода. Просто загородное поместье, — сказал стрелок, избегая смотреть прямо на разбитое лицо Каза. Каз, однако, не отводил от них своего пронзительного, чуть затуманенного, но невероятно острого взгляда. — Там был мальчик? Как его зовут? — спросил он вдруг, тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. Джеспер и Уайлен вздрогнули в унисон. Уайлен сделал шаг назад, будто физически отстраняясь от вопроса. В его глазах читался ужас — не перед Пеккой, а перед тем, что он мог услышать дальше. Каз следил за их реакцией, и на его окровавленных губах появилась едва уловимая, леденящая душу усмешка. — Не притворяйтесь, — прошипел он. — Он переименовал Клуб Воронов в Каэльского Принца. Пекка воображает себя никем иным как королём. Так как же… зовут мальчика? Виктория медленно перевела взгляд с Каза на двух парней. В её голове щёлкнул какой-то ужасный механизм. — Подождите. У Пекки Роллинза… есть сын? — её голос прозвучал негромко, но с неподдельным ужасом. Джеспер, под давлением этого ледяного, неотступного взгляда, сдался. Его плечи обвисли. — Альби. Альби Роллинс. — Ты обещал, — выдохнул Уайлен, звуча скорее разочарованно, чем обвиняюще. Каз развернулся и отошёл вглубь склепа, к столу, опёрся на него костяшками пальцев. Спина его была напряжённой дугой. Виктория почувствовала, как холодная волна страха поднялась у неё внутри. Она шагнула вперёд. — Что ты хочешь сделать? — голос Уайлена дрогнул от паники. — Каз, он же всего лишь ребёнок! — выкрикнул Джеспер, и в его голосе была настоящая мольба. Каз не обернулся. Его ответ прозвучал глухо, уткнувшись в каменную плиту стола: — Я тоже им был. Тишина, последовавшая за этими словами, была громче любого шума. В ней витало невысказанное воспоминание: грязь каналов, холод, предательство и пустые руки. Виктория подошла к нему почти вплотную, осторожно, как к раненому зверю. Она видела, как напряглись мышцы на его спине. — Каз… — её голос был тихим, но твёрдым. — Я знаю, что ты жаждешь мести. Но, прошу тебя, подумай ещё раз… Я готова помочь тебе. Помочь по-настоящему. Но, пожалуйста… Не трогай ребёнка. Это не его вина, что Пекка — его отец. Каз медленно повернул голову. Его взгляд, снова уставившийся на неё, был нечитаемым. Разбитое лицо делало его похожим на изваяние ярости и скорби, высеченное из мрамора в самом аду. Он молчал. Давление этой тишины росло, сжимая горло. Виктория почти не дышала, её собственное сердце колотилось где-то в ушах. Она видела, как в его глазах боролись демоны - боль, ненависть, холодный расчёт и что-то ещё, чему она пока не могла дать имя. Наконец, он заговорил. Низко, хрипло, будто слова вырывались сквозь ржавую решётку. — Ты думаешь, я чудовище, не так ли? Человек, который опустился бы до того, чтобы причинить вред ребёнку, чтобы отомстить его отцу. Он сделал шаг к ней. Не угрожающе, а тяжело, опираясь на трость, которую до этого игнорировал. Он остановился так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, запах дождя, крови и дешёвого виски. Он поднял руку, и его пальцы в перчатке почти, почти коснулись её щеки, замерли в сантиметре от кожи, а затем упали, сжавшись в кулак. Его челюсть напряглась так, что побелели костяшки. — Ты права, — прошептал он, и этот шёпот был страшнее любого крика. — Это не вина мальчика, что его отец - ублюдок. Но это не значит, что я не могу заставить этого отца заплатить. Уайлен, собравшись с духом, шагнул вперёд, встал рядом с Викторией, образуя немой, но ощутимый барьер. — Каз… Альби не виноват… Он не заслужил такого. Я… я не стану помогать в этом. — Тебе не придётся даже прикасаться к нему, — парировал Каз, и его взгляд, скользнув по Уайлену, вернулся к Виктории. В нём уже не было ярости. Был холодный, безжалостный блеск открытия. — Но ты поможешь мне уничтожить всё, что дорого Пекке. — Ты обещал: «без взрывов», — напомнил Уайлен, и в его голосе слышалась твёрдая нота. — Я не о том, — Каз медленно выпрямился. Сила, казалось, вернулась к нему, но это была сила другого рода - не физическая, а интеллектуальная, страшная в своей ясности. Его взгляд перебегал с Виктории на Уайлена и обратно, а на его окровавленных губах появилась улыбка. Не маниакальная. Триумфальная. Улыбка человека, нашедшего ключ к самой неприступной двери. — Я наконец нашёл оружие, чтобы покончить с ним, — объявил он, и его голос прозвучал как приговор. Уайлен нерешительно переступил с ноги на ногу. — Какое оружие? Каз выдержал паузу, позволив тишине склепа впитать его слова, прежде чем произнести их с ледяной, неоспоримой убеждённостью: — Страдание.