Тень и пламя

Воздух в кабинете был другим — не склепным затхлым, а прокуренным, пропахшим дешёвым табаком, потом и старой пылью. Солнечный свет, бледный и скупой, пробивался сквозь заляпанное окно, выхватывая из полумрака кружащиеся пылинки и роскошную, но потрёпанную обивку кресла. В этой тишине, нарушаемой лишь далёкими, приглушёнными звуками улицы, сидел Каз. В его руках, обтянутых чёрной кожей, исчезала и появлялась чёрная ручка. Не блестящая новая, а потёртая, с царапинами. Механический, почти гипнотический ритм: «взмах, сжатие ладони, пустота.» Взгляд его был устремлён внутрь, в ту точку времени, где мальчик с братом в простой одежде замер, завороженный, глядя, как фокусник на ярмарочной площади заставляет паркер исчезать. — «Это магия», — думал тогда мальчик. Теперь мужчина знал, что магия — это не иллюзия. Магия была страшной, осязаемой силой, прожигающей плоть. А это… это был лишь обман зрения. Фокус. Искусство отвлекать, прятать, создавать видимость там, где ничего нет. Дверь открылась без стука. Он не поднял глаз. Шаги были знакомыми — лёгкие, но уверенные, с отзвуком подошвы по грубому полу. — Каз? — голос Виктории прозвучал тихо, пробуя воду. Он продолжал вращать ручку, позволяя воспоминаниям и планам сплетаться в один клубок. Паркер в одной руке, внимание толпы — в другой… Щелчок пальцев прямо перед его лицом. Резкий, дерзкий звук, нарушающий гипноз. — Спустись с небес на землю. Ручка замерла в его пальцах. Он медленно поднял взгляд, слегка нахмурившись, не от гнева, а от усилия вернуть сознание в настоящее. Она стояла перед ним, заслонив собой полосу пыльного света. На её лице было спокойствие, но он видел напряжение в уголках губ, тревожную глубину в глазах. Беспокойство было их общим воздухом теперь. — Уайлен принёс состав. Джеспер помогает с расфасовкой, — доложила она, пожимая плечами. Каз опустил ручку на стол. Звук был тихим, но финальным. — Скоро, когда всё начнётся… — его голос был низким, задумчивым. — Меня утешит твоё присутствие рядом со мной. Он не смотрел на неё, говоря это. Его взгляд был прикован к ручке, лежащей на полированном дереве. Это была не просьба и даже не признание. Это был факт, выверенный и принятый, как часть уравнения. Самая хрупкая и не поддающаяся расчёту переменная в его плане — и самая важная. На лице Виктории появилась мягкая, почти неуловимая улыбка. Без прежнего ехидства, а другая — тёплая, уязвимая. Он видел, как её плечи расслабились на долю секунды, как в её глазах вспыхнуло что-то сложное: гордость, преданность, и то самое доверительное чутьё, что выросло между ними той ночью в склепе, под его иглой и её болью. Она видела не только Грязные Руки, планирующего переворот. Она видела Каза Бреккера. И это знание было её доспехами и его уязвимостью одновременно. — И я буду рядом с тобой во всём этом, — её слова прозвучали твёрдо, без пафоса. Она сделала шаг вперёд и осторожно, почти неловко, положила руку ему на плечо. Не для утешения, а как печать, как физическое подтверждение своего слова. Он не вздрогнул. Его мускулы под пиджаком лишь слегка напряглись, приняв тяжесть этого жеста. — Но, Каз… — её голос изменился, стал глубже, серьёзнее. — Пообещай мне одну вещь. — Она заставила его встретить её взгляд. — Пообещай, что не позволишь жажде мести поглотить тебя. Что ты останешься тем человеком, каким я тебя знаю. Даже после того, как всё закончится. Что ты… будешь прежним. «Прежним». Какое странное, наивное слово. Каким «прежним»? Мальчиком с каналов? Юношей, строящим империю на костях? Человеком, который ещё не знал вкуса её крови на своих пальцах, пытаясь её спасти? Он долго смотрел на неё. В её глазах не было требований, только просьба и страх. Страх потерять не союзника, а того, в кого она начала верить. Он видел это с поразительной ясностью. И, возможно, именно поэтому он медленно кивнул. — Обещаю, — сказал он тихо. Слово вышло хрипловатым, будто непривычным к такому использованию. И даже произнеся его, он чувствовал его зыбкость. В глубине его глаз, за слоем принятого решения, всё ещё мерцала тень сомнения — не в её правоте, а в его собственной способности это сдержать. Месть была не просто жаждой. Она была архитектурой, которую он возводил годами. Можно ли войти в такое здание и выйти из него неизменным? Он поднялся со стула, его движение было несколько скованным, будто кости помнили вчерашние удары. Он подошёл к ней, сократив дистанцию до интимной. Тишина в комнате сгустилась. — Но и ты тоже, — сказал он, и его голос приобрёл новую твёрдость. — Если план пойдёт наперекосяк… Обещай мне кое-что. Она слегка нахмурилась, предчувствуя, но кивнула, принимая условия. — Ты немедленно сбежишь из города. Вернёшься в Равку. Найдёшь свою сестру. И никогда не вернёшься сюда, — он произносил это без пауз, отчеканивая каждое слово, его взгляд был прикован к её лицу с такой интенсивностью, будто пытался впечатать эту инструкцию прямо в её память, в самое нутро. Он смотрел на неё так, словно видел сквозь время — видел возможное будущее, где этого разговора могло и не быть. Виктория поджала губы. В её глазах вспыхнуло знакомое неповиновение, которое он и пригласил когда-то в свою команду. Ей претила сама мысль о бегстве, оставлении их — и особенно его — позади. — Не знаю, смогу ли я сдержать такое обещание, — выдохнула она, и в её голосе звучала неподдельная мука. Выбрать между долгом перед сестрой и верностью им… это была ловушка. Она сделала шаг навстречу, сокращая оставшееся между ними пространство до минимума. Её взгляд стал таким же неотступным, как его. — Но я буду рядом, когда Пекка потеряет всё, — заявила она, и в её словах не было места сомнению. Это была клятва солдата. — Ты не будешь один. Они стояли так, в пыльном луче света в чужом кабинете, заваленном чужими вещами. Между ними висели два обещания: одно — хрупкое, о сохранении человечности; другое — железное, о совместном движении к краю. И оба были ненадёжны, как фокус с исчезновением. Но в этой комнате, на пороге войны, они были всем, что у них было. Не верой в Святых, а верой друг в друга. Клуб пах старой выпивкой, табаком и тревогой. Воздух был густым, и в него врезался резкий химический запах из открытых ящиков, что внесли Джеспер и Уайлен. — В большинстве городков Санкт-Эмеренс — просто праздник урожая, — Уайлен говорил тихо, бережно переставляя хрупкие стеклянные флаконы в ящике. Его пальцы, привыкшие к взрывчатке, двигались с неожиданной нежностью. — Без такого… размаха. — В Бочке покровителю пивоваров отдают должное, — парировал Джеспер, водружая очередной ящик на стол с таким грохотом, что Уайлен вздрогнул. В его голосе звенело привычное веселье, но под ней чувствовалась стальная струна собранности. — Осторожно! — вырвалось у подрывника, его глаза расширились от ужаса. — Разобьёшь пробирку — и роль будет неприятной примерно полсуток. Очень реалистичной. — Принято к сведению, — Джеспер поднял руки в шутливой сдаче, но в его глазах вспыхнул тот самый азартный огонёк. — Опасность… Это весело. Он потянулся к соседнему ящику, битком набитому тряпьём, и выудил оттуда маску с длинным, гротескным клювом и примерил. Картон давил на переносицу, а в щели для глаз мир сузился до двух туннелей. — Клюв мало кому подходит. Пошли. Твоя очередь, — бросил он Уайлену, махнув рукой. Подрывник покорно покопался в ящике и протянул пару поношенных кожаных перчаток. — Не забудь. Джеспер с гримасой натянул их, похрустывая пальцами. Уайлен же тем временем примерил свою маску. Она закрывала всё лицо, превращая его в безличную, пугающую фигуру чумного доктора из кошмаров. — Отлично. Не видно ничего, — его голос из-под маски стал глухим, отстранённым. — Мне нравится твоё лицо, — неожиданно сказал Джеспер, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость, мгновенно сменившаяся лёгкой паникой, будто он выпустил на волю что-то лишнее. Он поспешно отвернулся, делая вид, что поправляет свою огромную красную шляпу. Уайлен неуверенно улыбнулся, отводя взгляд. В этот момент в помещение вошли Виктория и Инеж. Их костюмы — тёмно-синий и тёмно-зелёный — были похожи на униформу, но сидели со своей собственной, опасной грацией. Джеспер свистнул. — Ну, привет. Откуда взялись эти красавицы? — спросил он, лукаво приподняв бровь. — Из сточной канавы, — огрызнулась Виктория, с отвращением поправляя рукав. — Я попыталась освежить их духами, но теперь пахнет смесью дерьма и увядших пионов. — Это точно. Пахнет так, будто их не стирали со времён прошлого Санкт-Эмеренса, — мрачно согласилась Инеж, её нос слегка сморщился. Джеспер пожал плечами. Но его веселье мгновенно испарилось, когда в дверном проёме появилась ещё одна фигура. Каз. Стрелок тут же сдёрнул свою кричаще-красную шляпу. Каз без лишних слов подошёл к ящику с химикатами. Он открыл крышку, и его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по рядам пробирок. Запах чего-то щелочного слабо ударил в нос. Он поднял глаза на Уайлена. — Будет имитация точной? — его голос был тихим, но в нём слышалось требование. — Угу, — коротко кивнул подрывник, и в этом кивке была вся уверенность мастера своего дела. Каз кивнул в ответ и закрыл крышку. Затем его взгляд переместился на Джеспера. Он ничего не сказал, просто смотрел. Этого было достаточно. — Ты хочешь сказать, что не справишься без меня? — спросил Джеспер, прищурившись. — И что не любишь раздор между нами, но братья иногда ссорятся. — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула знакомая смешинка. — И что после всего этого, ты откроешь мне счёт в клубе на мой выбор, потому что, когда Пекка уйдёт, ты заберёшь всё. Вот что ты хотел сказать. Каз сохранял ледяное молчание. И Джеспер не выдержал. — Да? — в его голосе прозвучала надежда. — Счёт будет не безграничным, — наконец, проговорил Каз, и уголок его рта дрогнул на миллиметр. — Но в остальном всё верно. Джеспер выдавил из себя торжествующую, жадную ухмылку. — Тогда идём свергать короля. Каз отступил на шаг, охватывая взглядом всех собравшихся. — Вот наш план, — его голос стал чётким, как удар ножа. — Джеспер и Уайлен — раздайте костюмы и пробирки всем Отбросам. Банда Хаскеля теперь наша. К закату улицы будут заполнены пьяной толпой. Они — наша дымовая завеса. Пройдитесь по всем заведениям Пекки — клубам, тавернам, борделям. Цель — репутация. Уничтожьте её. Виктория, Инеж — Пятая Гавань. Когда начнётся хаос, одна из вас передаст записку кучеру Пекки. Бесшумно вошла Нина, держа в руках кружку. Она пристроилась за столом, её лицо было бледным, а взгляд — отсутствующим, уставлённым куда-то в пространство между пыльными половицами. Каз повернул голову в её сторону. — Нина и я займёмся Изумрудным Дворцом. Увидимся там. — Ни траура, — бросил Джеспер, и эти слова прозвучали не как пожелание удачи, а как приказ судьбе, как вызов, брошенный в лицо всем Святым и слепой случайности. — Ни похорон, — хором, с разной степенью уверенности, отозвались остальные. Нина беззвучно пошевелила губами, подняв кружку в немой тост. Разговор был прерван появлением одного из новых «союзников» — коренастого мужчины с нагловатым взглядом Отброса. Он остановился прямо перед Викторией, оглядев её с ног до головы. — Красавица, познакомимся? — его голос был густым от выпивки и самоуверенности. Виктория медленно подняла на него взгляд. Её лицо было бесстрастным, как маска. — Лебедь не знакомится с дерьмом, — произнесла она ровным, почти скучающим тоном. — Ну тогда я полетел, — парировал он, не сдаваясь. — Полетишь, когда тебя подбросит лопата, — парировала Виктория, не меняя выражения. Джеспер фыркнул, подавив смех. Нина, казалось, на мгновение вернулась из своих мыслей, и уголки её губ дрогнули. — Стерва, — проворчал Отброс, отступая. Виктория проводила его экономным жестом — поднятым средним пальцем, не удостоив больше ни взгляда, ни слова. Джеспер рассмеялся уже в открытую. Каз лишь слегка, почти не заметно, покачал головой, выдавливая из себя сосредоточенность. Он сделал глубокий вдох, и воздух, пахнущий химикатами, страхом и старым пивом, обжёг ему лёгкие. — Помните, — сказал он, и его голос накрыл все остальные звуки, — наша цель — хаос. Но никакого реального вреда. Только если это не станет вопросом жизни и смерти. Виктория, Инеж, Джеспер и Уайлен обменялись кивками — последней проверкой связи. Они повернулись, чтобы уйти. — Почему вы говорите «Ни траура. Ни похорон»? — тихо спросил Уайлен у Виктории, на ходу поправляя ремень своей сумки. — Почему не «удачи»? Виктория обернулась, и в её глазах на миг мелькнула тень иронии. — Мы предпочитаем занижать ожидания, — ответила она просто и ушла, растворившись в полумраке клуба рядом с Инеж. Каз смотрел им вслед. Его взгляд на долю секунды зацепился за её спину, и по спине пробежал холодок беспокойства. Он тут же подавил его, заставив разум вернуться к схеме улиц, к расчёту времени, к слабым местам Изумрудного Дворца. Когда он повернулся к Нине, его лицо снова было маской безраздельной концентрации. — Ты что-то тихая, — заметил он, изучая Сердцебита. — Готова? Ответом был не голос, а движение. Быстрое, резкое. Кулак Нины, сжатый от ярости и отчаяния, со всей силы врезался ему в челюсть. Тяжёлые резные двери Изумрудного Дворца распахнулись с такой силой, что одна из них ударилась о стену, заставив дребезжать хрустальные подвески люстр. В проёме, залитая светом азартных огней, возникла Нина. Она не вошла — она вторглась. В её захвате, прижатом к боку, бессильно висело тело Каза. Его ноги волочились по дорогому ковру, голова была безвольно запрокинута. С размаху, с какой-то почти звериной силой, она швырнула его в центр игровой залы. Он рухнул на пол, издав глухой, болезненный стон, и остался лежать, тяжело и прерывисто дыша. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом карт и лязгом фишек в чьих-то внезапно замерших руках. Нина выпрямилась, смахнув со лба прядь волос. Её руки были сжаты в кулаки, пальцы слегка подрагивали — не от страха, а от сдерживаемой, готовой вырваться силы. Она обвела взглядом охрану, и её голос, хриплый от напряжения, разрезал тишину: — Скажите боссу, что у меня добыча. Один из вышибал, широкоплечий мужчина с лицом, словно высеченным из гранита, оценивающе посмотрел на неё, затем на Каза. Он молча кивнул и растворился в глубине зала. Ожидание длилось недолго. Появился Пекка. Он шёл неспешно, с достоинством короля, входящего в свой тронный зал. Его взгляд упал на распростёртое тело на полу, и на его лице расплылась широкая, торжествующая улыбка. — Ты не ровня Сердцебиту, Бреккер? — его голос был густым, бархатистым, пропитанным насмешкой. — Настоящий босс знает, как обеспечить верность своих людей. Разве не так, парни? Он обвёл взглядом своих головорезов. Последовало единодушное мычание. Пекка удовлетворённо перевёл взгляд на Нину. — Молодец, девушка. Дальше я сам. Он кивнул тому самому вышибале. Тот, не меняя выражения лица, направил дуло пистолета прямо в грудь Нины. Она замерла, медленно подняла руки. В её глазах не было страха, только холодная, хищная готовность. — Двинешь руками — потеряешь их, — предупредил стражник голосом, не оставляющим сомнений. — Я заставлю тебя пожалеть о том дне, когда ты перешёл мне дорогу, — прошипел Пекка, глядя на Каза. Он неспешно снял пиджак, аккуратно перекинул его через спинку ближайшего стула. Каждая его деталь говорила о полной, безраздельной власти. — Поднимите его на ноги. Нина, всё ещё с поднятыми руками, бросила на него колкий взгляд. — У нас была договорённость. Я её выполнила. — Мы к этому ещё вернёмся, — отмахнулся Пекка, не сводя с Каза пламенеющего взгляда. Его люди грубо вцепились в Бреккера, пытаясь поднять. — Сначала… мне нужно показательно наказать этого крысёныша. Каз, казавшийся бессильным, внезапно ожил. Он отбивался, лягаясь, его локти и кулаки метались, сбивая с толку захвативших его. Его взгляд, полный чистой, неразбавленной ненависти, вонзился в Нину. — Ты за это заплатишь, двуличная ведьма! — его крик был хриплым, отчаянным. — Нет, заплатишь ты, — грубо оборвал его один из бандитов, всадив ему кулак в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из лёгких Каза. Он снова обмяк. Нина наблюдала за этим, и лишь лёгкое подрагивание её ресниц выдавало внутреннее напряжение. Пекка подошёл вплотную. Его удар в живот был быстрым, сокрушительным, продуманным. Каз, сдавленно охнув, рухнул на колени. Нина невольно вздрогнула — это было слишком реально. Пекка провёл рукой по волосам, откинув непослушную прядь, и вцепился в каштановые волосы Каза, грубо запрокидывая его голову. — Я тебя изобью, потом повешу твой труп на столбе как напоминание всем, кто забывает… — его голос гремел, заполняя зал, — …что король этого города — я. Каз, сквозь боль и туман в глазах, поймал его взгляд. Его губа, и без того разбитая, сочилась свежей кровью. — Делай что хочешь, — прохрипел он. Ответом стал ещё один удар — прямой, в лицо. Голова Каза дёрнулась назад. Пекка отступил на шаг и с размаху пнул его в бок. Боль пронзила всё тело, но она была ничто по сравнению с другой болью, внезапно прорвавшейся из глубин памяти… Холод. Голод. Липкий пот на лбу Джорди. Маленькие, ужасные пузырьки на его коже. Зловонный воздух подворотни. И полная, всепоглощающая беспомощность. Ни денег на врача, ни еды, ни надежды. Только страх смерти, которая уже дышала в затылок его брату. И тогда… раздался звук. Пронзительный, леденящий душу вой сирены. Тот самый, что много лет назад возвестил о начале кошмара. А затем — такой же, сейчас, за стенами Изумрудного Дворца. В зале мгновенно воцарилась паника. Шёпот, затем крики. Игроки бросили карты, дамы вскрикнули, люди ринулись к выходам. Человек Пекки, пробился сквозь толпу. Его глаза были широко раскрыты. — Босс. Огненная оспа вернулась. — Мы все слышим эти проклятые сирены, Эдик, — сквозь зубы процедил Пекка, но в его голосе впервые прозвучала трещина — раздражение, смешанное с тревогой. — Надеюсь, ты принёс и другие вести. — Говорят, всё началось на «Драконаши». Глаза Пекки сузились. — Пятая Гавань. — Да. Совет Приливов закрыл гавань. Никакого захода и выхода судов. — Проклятье! — Пекка ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть фишки. — Шей сказала, что и «Зверинец», и кондитерская сильно пострадали. — Кондитерская? — Пекка нахмурился, его мозг лихорадочно работал. — Она не рядом с гаванью. — Вспышки будут во всех твоих заведениях, — раздался голос. Все повернулись. Каз стоял на ногах. Неуверенно, опираясь на стену, но стоял. Его голос, тихий и хриплый, был полон ледяной уверенности. — И только в твоих. Путь заражения будет чёток. Корабль в твоей гавани распространил заразу в твоих клубах. Пекка медленно повернулся к нему. Ярость в его глазах сменилась настороженным, холодным расчётом. — Что ты наделал, пацан? Нина поднялась. На её губах играла едва уловимая, горькая улыбка. Она вспоминала утро в склепе. Голос Каза, безжалостно разбивавший её последнюю надежду: «Он лжёт. Никто не имеет права освобождать заключённого из «Хеллгейта». Даже Пекка». Это был момент, когда план из хитросплетения возможностей превратился в железную необходимость. — Островная страна больше всего боится болезни, — продолжал Каз, его взгляд не отрывался от Пекки. — Торговый Совет захочет провести надлежащее расследование. Пекка задумчиво промычал, медленно, будто совершая ритуал, начал заряжать свой револьвер. — Ты привлёк моё внимание. Но ты не стоишь того времени, которое потребуется, чтобы пустить тебе пулю в голову. Каз медленно покачал головой. — Пятая гавань закрыта. Твой бизнес запятнан. — С моим бизнесом всё будет в порядке, — пробормотал Пекка. Нина бросила взгляд в сторону бара. Там, в тени, прислонившись к стойке, стояла фигура в длинном плаще и маске с красным пером. Джеспер. Он был готов. — А вот ты… — Пекка снова нацелил револьвер на Каза. — Я бы передумал, — парировал Каз, не моргнув глазом. — Если хочешь снова увидеть своего каэльского принца… — О… Что ты собираешься делать? Снова взорвёшь его? Тебе нужно освоить новые трюки, — усмехнулся Пекка. — Другого каэльского принца, — поправил его Каз, и в его голосе зазвучала смертоносная нежность. — Белокурого сладкоежку… Альби. Имя, произнесённое вслух, ударило по залу, как тихий взрыв. Уверенность на лице Пекки рассыпалась, уступая место животному, неконтролируемому страху. Все его мускулы напряглись. — Я убью всё, что ты любишь, Бреккер! Каз усмехнулся. Эта усмешка была ледяной, пустой. — Вот только мне ничего не дорого. Никого нельзя впускать в своё сердце. Иначе приходится идти на жертвы. Иначе ты становишься слабым. И в этот момент, вопреки собственным словам, в его сознании, как назойливая искра, мелькнул образ. Тёмно-каштановые волосы, собранные в небрежный пучок. Карие глаза, полные смеха и упрямства. Рука, твёрдо ложащаяся ему на плечо. Виктория. Где она сейчас? Почему её нет здесь? Мысль о том, что она могла не сдержать обещания, пронзила его острой, незнакомой болью — обидой. Но он мгновенно подавил её, превратив в дополнительное топливо для ненависти, обращённой на Пекку. — Тогда я тебя просто убью, — проревел Пекка, но в его голосе уже слышалась паника. — Убей… и ты никогда не найдёшь своего сына. — Что ты наделал? — голос Пекки стал тише, опаснее. — Закопал его, — Каз сказал это просто, почти мечтательно, и улыбка на его окровавленных губах стала пугающе безмятежной. — Два метра под землёй. Он так легко улёгся в коробку. Даже не плакал, пока я не забрал это… Он медленно достал из внутреннего кармана пиджака маленькую, ярко раскрашенную игрушку — деревянный поезд. Пекка узнал её мгновенно. Его лицо побелело. — Где мой сын? — его рык был полон животного ужаса. — Принимай взвешенные решения, и, возможно, ты успеешь добраться до него, прежде чем закончится воздух, — Каз подбросил игрушку в воздух и поймал её. — Ах ты ничтожество из помойной Бочки… — Пекка задыхался от ярости. — Чего тебе нужно? — Чтобы ты вспомнил, — голос Каза внезапно стал низким, напряжённым, как туго натянутая струна. Воспоминания хлынули наружу, окрашивая настоящее в цвета старой боли и грязи. — Как ты обманул… двух деревенских мальчишек. Сирот. Обещал заменить семью, которую они потеряли. А потом обманом оставил их ни с чем. Они оказались на улице, и оба умерли. Но один из нас возродился. Нина и Джеспер обменялись краткими взглядами. За бесстрастными масками в их глазах читалось шоковое понимание. Это была не просто вендетта за территорию. Это была месть за украденное детство и смерть. Пекка тупо смотрел на него, пытаясь ворошить память. Он качал головой. — Слишком много сирот, чтобы всё вспомнить? — Каз повторил его жест, и в этом было что-то от жуткой пародии. — Позволь мне помочь тебе. Якоб Герцун. Пекка нахмурился, губы его плотно сжались. Что-то шевельнулось в глубине. — Это было давно. Так вот в чём дело? Поэтому ты смотришь на меня этими акульими глазами? Вы были всего лишь двумя сиротами, которых мне довелось обобрать. Если бы не я, нашёлся бы другой. — Не повезло Альби, что это оказался ты! — крикнул Каз, и в его голосе впервые прорвалась вся накопленная за годы горечь. Пекка взорвался. Он рванулся вперёд, схватил Каза за грудки рубашки и прижал к стене. Дуло револьвера уткнулось прямо под его скулу. — Ты… ты скажешь мне, где найти моего сына! Каз смотрел на него, и его ухмылка стала ещё шире. — Это простой обмен, Роллинс. Произнеси имя моего брата, и твой сын будет жив. Пекка отпрянул, тяжело дыша. Его мозг лихорадочно работал. — Дам ещё одну подсказку? Ты называл дочь Саскией. Она носила красные ленты в волосах. Пекка замер. Обрывки памяти всплывали, путались. Имя… какое имя? Внезапно, как озарение: — Ладно, два… Двое пацанов из Лижа. Да. У вас было небольшое состояние. Твой брат, воображавший себя торговцем, хотел разбогатеть, как и любой другой болван, переступивший порог Бочки. — Произнеси. Его. Имя. Пекка замер. Пауза затянулась. Он не мог. Имя стёрлось, как сотни других. — Ну же! — крик Каза прозвучал как удар кнута. — Я… я не помню его имени! — выпалил Пекка в ярости и отчаянии. — Мне нужен мой сын. Он всё, что у меня есть. Я дам тебе всё, что ты захочешь, Бреккер… — Его голос дрогнул, и в нём послышалась унизительная, неприкрытая мольба. Он опустился на колени. — Умоляю тебя. Каз смотрел на него сверху вниз. Ни тени жалости. — Неужели? Пекка, сломленный, оглядел своих людей. В их глазах он читал уже не преданность, а замешательство и страх. Его империя рушилась на глазах. Он проиграл. Каз вытащил из кармана два сложенных листка бумаги и, ловким движением фокусника, извлёк откуда-то паркер. — Признание в убийстве Танте Хелен и констебля Сэма. И отказ от права на Инеж Гафа, — его голос звучал холодно и торжественно. — Подпиши оба документа… если хочешь найти сына живым. Он бросил перо к его ногам. Пекка, дрожащими руками, поднял его. Звук пера, царапающего бумагу, был громче любого выстрела. Он подписал. — Где мой сын? — На кладбище «Чёрная Вуаль», — ответил Каз, не спуская с него ледяного взгляда. — Тебе понадобятся все твои люди, чтобы найти его вовремя. — Чокнутый, — пробормотал кто-то из отступающей толпы. Пекка, не теряя ни секунды, бросился к выходу, увлекая за собой всю свою ошарашенную свиту. Грохот их шагов стих, и в внезапно опустевшем, залитом светом Изумрудном Дворце остались лишь трое. Тишина, наступившая после бури, была оглушительной. Каз стоял, опираясь на стол, сжимая в руках подписанные документы. Боль от побоев накрывала его волной, но он её почти не чувствовал. Он чувствовал лишь пустоту. Огромную, зияющую пустоту там, где годами горела жажда мести. Она была удовлетворена. И от этого стало только холоднее. Он тяжело вздохнул, пытаясь вдохнуть в лёгкие не дым и боль, а просто воздух. Воздух новой, только что отвоёванной реальности, которая казалась вдруг чужой и слишком тихой. Холодный, солёный ветер с Истинного моря свистел в снастях «Драконаши», раскачивая тяжёлый корпус судна на чёрной, маслянистой воде. Сверху, с верхних реев, где они притаились тёмными силуэтами на фоне темноты, Виктория и Инеж наблюдали, как последние люди Роллинса, понурившись, покидают причал. Они уносили с собой не только страх перед «чумой», но и уверенность в непоколебимости власти своего босса. Палуба опустела, остались лишь скрип дерева да далёкие крики чаек. Девушки обменялись взглядом — коротким, кивком, в котором было всё: понимание, доверие, молчаливое «береги себя». В нём не было места словам. Затем они, как тени, скользнули по верёвкам вниз, их мягкие сапоги беззвучно коснулись грубых досок. Работали они быстро, слаженно, как отлаженный механизм. Флаконы в их руках не звякали, только издавали лёгкое шипение, выпуская струйки химического тумана, пахнущей горькой пылью. Они опрыскивали двери кают, люки, груды канатов, ящики — метили территорию невидимой заразой. Каждая обработанная поверхность была ещё одним гвоздем в гроб репутации Пекки Роллинса. Воздух постепенно пропитывался этим химическим запахом, смешиваясь с запахом моря, рыбы и старой смолы. Всё было почти закончено. Инеж уже сделала шаг к борту, к верёвке, что должна была унести их обратно в хаос праздничных улиц. И тут… Тихий звук. Сначала едва различимый под скрипом мачт. Потом явственнее. Плач. Детский плач. Он доносился не сверху, а снизу, из чрева корабля, словно из самой его прогнившей души. Негромкий, но настойчивый, полный беспомощности и страха. Виктория замерла. Её рука, уже собиравшаяся убрать флакон, непроизвольно сжала его так, что хрустнуло стекло. Она медленно повернула голову к Инеж. В её карих глазах мелькнуло нечто чуждое ей — растерянность, почти испуг. Она не произнесла вслух слов «ребёнок, в трюме», но они висели в воздухе между ними, тяжёлые и неотвратимые. Инеж тоже застыла. Её лицо исказилось внутренней борьбой. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Нам нужно идти, Вики, — её голос прозвучал хрипло, она сама себе в нём не поверила. — План состоял в том, чтобы уничтожить репутацию, а не… Она не смогла договорить. «А не рисковать всем ради незнакомцев». «А не идти против приказа». Любая из этих фраз звучала бы как предательство — не по отношению к Казу, а по отношению к тому, что они из себя представляли. К тому, что их связывало глубже любых планов. Виктория прикусила губу так, что побелела кожа. Разум кричал об опасности, о нарушении графика, о том, что Каз никогда не простит такого своеволия. Но плач… Этот жалобный звук бился в её висках, вызывая из глубин памяти другие образы. Не её собственного детства — оно было слишком тёмным, чтобы жалеть. А что-то более абстрактное, но от того не менее сильное: образ самой возможности невинности, запертой в аду. Она не могла этого допустить. Не после всего. — Это ребёнок, Инеж, — её шёпот был едва слышен. — Мы не можем просто… Она не стала говорить «уйти». Это слово отказывалось срываться с языка. Их взгляды встретились — и в этот раз в них не было вопроса. Был молчаливый, мгновенный приговор. Долг долгом, но сегодня они будут людьми. Не говоря больше ни слова, они двинулись к ближайшему люку. Запах в трюме был другим — спёртым, сладковато-гнилостным, с примесью человеческого страха. Они крались в почти полной темноте, ориентируясь на звук, который теперь вёл их. Плач стал громче, к нему добавились приглушённые всхлипы, шорох. Наконец они упёрлись в массивную дверь, обитанную железом. Инеж приложила ухо к холодной поверхности. Из-за неё доносилось сдавленное дыхание, шёпот. — Кто здесь? — тихо, но чётко спросила она. Ответ пришёл не сразу. — Помогите нам, пожалуйста… — женский голос, молодой, сорванный от слёз и ужаса. В этот момент Виктория, чей слух уловил другой звук — тяжёлые, неосторожные шаги по лестнице. Она метнулась в сторону, прижавшись к тенистой стене, как раз в тот момент, когда из темноты материализовалась фигура охранника. Его глаза расширились от удивления. — Эй! Ты что… Он потянулся к кобуре. Но Виктория была уже в движении. Её рука метнулась, и в следующее мгновение кинжал, описав короткую дугу, с глухим чавкающим звуком вонзился охраннику в горло. Он захрипел, судорожно схватился за шею и рухнул на пол, издав несколько конвульсивных вздохов, прежде чем затихнуть. Инеж лишь на секунду скользнула взглядом по телу, её лицо оставалось каменным. Ни времени, ни сил на сожаление. Она снова повернулась к двери, вцепилась в массивный замок. Он не поддавался. — Держись, — прошептала Виктория, подставляя плечо. Вместе они надавили. Дерево треснуло, железо скрипнуло, и дверь с грохотом распахнулась. Внутри, в крошечной, вонючей каморке, освещённой лишь одной коптящей лампой, жались три девушки. Они были бледны, испачканы, в их глазах читался животный ужас. Одна из них, самая юная, прижимала к груди свёрток в грязной тряпке. Из него доносился тот самый плач. Виктория почувствовала, как у неё внутри что-то сжимается, становится холодным и тяжёлым. Это была не просто жалость. Это была ярость. Тихая, сконцентрированная, знающая свою цель. Она увидела в этих девушках не просто жертв Пекки. Она увидела отражение — не своё, а своей сестры. Такой же беспомощной, запертой в системе, из которой, казалось, нет выхода. Инеж сделала шаг вперёд. Её поза, всегда такая осторожная и сдержанная, сменилась на другую — защитную, почти материнскую. Голос её потерял всю суровость, став мягким, но невероятно твёрдым. — Всё в порядке, — сказала она, и в этих словах не было лжи или пустого утешения. Это был приказ. Приказ надеяться. — Мы вытащим вас отсюда. Она протянула руку, не для рукопожатия, а как якорь, за который можно ухватиться. Девушки смотрели на них, на решимость в глазах. И постепенно, с недоверием, смешанным с отчаянной надеждой, одна из них потянулась к этой руке. Виктория в это время уже стояла на страже у двери, её слух был настроен на малейший звук снаружи. План рушился. График срывался. Но глядя на то, как Инеж помогает первой девушке подняться, как та прижимает к себе плачущего младенца, Виктория поняла, что никакая победа над Пеккой не стоила бы того, чтобы оставить их здесь. Иногда правильный поступок — это худшая тактика. И они обе только что это доказали. Теперь оставалось лишь выжить и выбраться, унеся с собой эту неожиданную, хрупкую добычу — не деньги и не власть, а чужие жизни. Тишина в кабинете была густой, тяжёлой, как смола. Её нарушал лишь редкий, прерывистый скрип перьевого ножа, который Каз бесцельно водил по полированной поверхности стола, вырезая невидимые узоры. Лампа на столе отбрасывала жёсткие тени, превращая синяки на его лице в зловещие, неровные пропасти. Левая сторона лица, особенно вокруг глаза, была разбита в кровавое месиво, веко опухло, оставляя лишь узкую щель, сквозь которую мерцал ледяной синий зрачок. Каждая деталь его позы кричала о боли — сжатые челюсти, неестественная скованность плеч, — но он сидел прямо, неподвижно, как изваяние, вырубленное из гранита ярости и усталости. Дверь приоткрылась без стука. Виктория вошла, тихо прикрыв её за собой. Её шаги по ковру были беззвучны. Она увидела его, и её собственное дыхание на миг застряло в горле. Она представила удар, силу, с которой это должно было быть нанесено, тупую, разрывающую боль. Её губы непроизвольно сжались. Он не поднял на неё взгляд, но напряжение в его плечах усилилось. Он знал. Он всегда знал, когда это была она. — Где ты была? — его голос прозвучал низко, ровно, но в этой ровности таилась такая опасность, что воздух в комнате, казалось, загустел. Виктория тяжело вздохнула, подбирая слова. Правда казалась одновременно и оправданием, и обвинением. — На «Драконаше»… перевозили рабынь. Там была девочка с младенцем. Нам пришлось их освободить, — она произнесла это без вызова, просто констатируя факт, но её подбородок был поднят. Нож в руке Каза замер. — У нас был план, — он отчеканил каждое слово, глядя не на неё, а на свет лампы, отражавшийся в лезвии. В его голосе не было крика. Было хуже — ледяное, неоспоримое разочарование. — Это было неожиданно. Нам пришлось принять решение сиюминутно, — её собственный голос зазвучал твёрже. Она сделала шаг вперёд. — Пойми, там был младенец, Каз. Ребёнок. — Вы с Инеж предпочли чужаков своей команде, — он наконец поднял на неё взгляд. Через узкую щель опухшего глаза этот взгляд был подобен удару кинжала. В нём не было понимания. Только холодный, беспощадный расчёт, взвешивавший риски и найдший их действия недопустимыми. — Инеж всё таки отдала записку кучеру, как было запланировано! — парировала Виктория, её терпение начало лопаться. — Нина сказала, что всё обошлось. Цель достигнута. — Я не знал, где ты, — его голос внезапно сорвался, обнажив ту самую кипящую, сжатую ярость, которую он так тщательно скрывал. — Я не знал, нанял ли Пекка другого убийцу, чтобы найти и убить тебя. Я не знал, жива ли ты вообще. Я не знал, станешь ли ты очередной… — Я в порядке, — резко перебила она его, не желая слышать окончание этой фразы. Очередной потерей. Очередной могилой на его совести. Она подошла ближе, и её взгляд, полный беспокойства, прилип к его избитому лицу. — И Инеж тоже. Твоё лицо… Чёрт, Каз… Прости, что меня там не было. Он позволил ей рассмотреть повреждения — это была его новая, уродливая маска, надетная по её вине. Его рабочий глаз, ярко-синий, сверлил её, не выражая ничего, кроме отчуждения. — Мне не нужны слабые люди в моей команде, — произнёс он отстранённо. Слова ударили, как пощёчина. Брови Виктории взлетели вверх. — Одно действие без твоего благословения — и мы с Инеж внезапно стали «слабыми звеньями»? Ты серьёзно? — в её голосе зазвучало неподдельное негодование, смешанное с обидой. — Мне нужно знать, что мои Вороны надёжны. Что они там, где я их послал, — его голос снова стал ровным, методичным, но в нём теперь слышалась скрытая, опасная вибрация гнева. — Без этой веры мы ничто. Просто кучка авантюристов, обречённых на провал. В комнате повисла тяжёлая пауза. Виктория смотрела на него, пытаясь найти в этом каменном лице хоть проблеск того человека, что держал её за руку в склепе, что делился своей болью. — То есть… ты просто нас выгонишь? — её вопрос прозвучал тихо, с нотой неверия. Каз медленно, будто каждое движение причиняло боль, потянулся к стопке бумаг на столе. Он вытащил один лист, испещрённый аккуратным почерком и печатями, и протянул его ей, не глядя. — Отдай это Инеж. Она свободна по контракту. Может делать всё, что захочет, — он сделал паузу, и его следующий удар был тише, но оттого ещё смертоноснее. — А ты… Ты свободна. Уходи. Он отвёл взгляд, уставившись в стену. Его профиль в тусклом свете казался высеченным изо льда. — Теперь у всех рабов Керчии есть свои мстители, — добавил он с горькой, саморазрушительной насмешкой, будто пытался убедить себя, что её уход — это победа, а не поражение. В груди Виктории что-то оборвалось. Гнев, жгучий и ясный, сменился леденящим отвращением. Она надеялась… Она действительно надеялась, что он, из всех людей, поймёт. Поймёт её. Вместо этого он отшвырнул её, как отработанный инструмент. Потому что она посмела посмотреть дальше его чертежей и увидеть людей. Она шагнула вперёд, взяла документ. Бумага хрустнула в её сжатых пальцах. Она не смотрела на него больше. — Я надеялась, что ты поймёшь… Поймёшь меня… — её голос дрогнул, но она тут же взяла его под контроль, заставив звучать спокойно, почти бесстрастно. Где-то глубоко внутри навернулись слёзы, но она их не выпустила. Она сожгла их своим внутренним огнём. — Прости. Я ошиблась. Я думала, ты другой. Но ты такой же, как все. Только твоя клетка… она из правил и планов, а не из решёток. Она развернулась и пошла к двери. Её спина была прямой, походка — твёрдой. Она не оглянулась. Каз сидел неподвижно, глядя ей вслед. В груди, под рёбрами, где-то рядом с холодным, пустым местом, оставшимся после Джорди, вонзился острый, незнакомый шип. Это была боль иного рода — не физическая, не от ярости. Это было ощущение потери чего-то, чего он даже не успел полностью осознать. Он хотел крикнуть ей вслед. Хотел сказать, что понимает. Что её поступок был единственно верным в том моральном хаосе, что они называли жизнью. Что его ярость — это страх. Глубокий, парализующий страх потерять ещё одного человека, который начал что-то значить. Но слова застряли в горле, отравленные годами одиночества, недоверия и убеждённостью, что любая привязанность — это слабость, а любая слабость ведёт к могиле. Он сглотнул их, как горечь. — «Оттолкни, прежде чем отвергнут тебя. Ударь первым, чтобы не получить удар самому». — Это был его закон выживания. И он применил его к ней. Когда дверь за ней тихо закрылась, он с силой упёрся ладонями в край стола, так что костяшки пальцев побелели. Дрожь, которую он сдерживал всё это время, пробежала по его рукам. Он видел её глаза перед тем, как она ушла — в них не было слёз, только разочарование, холодное и окончательное. Она видела в нём монстра. И он только что доказал ей, что она права. Он дотянулся до графина с виски. Его пальцы дрожали так, что струя янтарной жидкости расплескалась, оставив влажные пятна на дереве. Он налил полный стакан, не разбавляя, и опрокинул его одним движением. Огонь прошёл по горлу, обжигая, но не смог сжечь тот холодный комок в груди. — «Я надеялась, что ты поймёшь…» Её слова эхом бились в его черепе, смешиваясь с воспоминанием, когда она приняла решение остаться в его войне, о её улыбке на крыше, о её руке на его плече, о тихом смехе, который он позволил себе в её присутствии. И осознание, от которого он бежал всё это время, накрыло его с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он не просто нуждался в ней как в союзнике. Он… Он… Он влюбился в неё. И это был самый страшный, самый невыносимый риск из всех возможных. Потому что любовь — это не контроль. Это уязвимость. Это возможность быть разрушенным. А он… он был мастером по разрушению. В том числе и самого себя. Он долго сидел в темноте, после того как лампа догорела, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась громче любого шума. Он оттолкнул её, чтобы защитить. От Пекки, от опасностей Бочки, от самого себя. Но в этой тихой, пустой комнате победа пахла только пеплом и одинокой, бесполезной свободой. Улицы, ещё недавно сотрясаемые криками мнимой чумы и праздничным гамом, теперь дышали тяжёлой, усталой тишиной. Воздух был влажным, пахнущим дождём, дешёвым спиртом и остывшим пеплом. Виктория шла, не замечая направления, её ботинки отстукивали по брусчатке ровный, механический ритм. Слова Каза — «Ты свободна. Уходи» — бились в висках, как чёрный, липкий набат, заглушая все другие звуки. Она остановилась на пустом мосту через канал. Вода внизу была чёрной, маслянистой, отражала дрожащие огни далёких фонарей. Она смотрела в эту темноту, и в ней всплывали другие отражения. Вспышка: Ночь на крыше перед засадой. Холодный ветер, его профиль, освещённый светом из окна. Её дурацкая песня, его тихий смех, который он тут же подавил, как преступление. Миг, когда его броня дала трещину, и она увидела усталого, одинокого человека. Вспышка: Склеп. Боль, пожирающая живот. Его пальцы в перчатках, ловкие и точные с иглой. Тихий рассказ в полумраке, исповедь двух сирот, нашедших друг друга в мире, который хотел их сломать. Его слова: «Ты больше не одна». Ложь. Красивая, горькая ложь. Вспышка: Тряска поезда в Тенистом Каньоне. Рёв волькр, хаос. Она падает на него, чувствует под собой твёрдые мышцы, её сдавленное «чёрт». Вспышка: Скиф, рассекающий по Каньону. Рёв волькра, готового разорвать её, Инеж и Зою. И его удар трости — точный, хладнокровный, спасительный. Как он всегда был их щитом, их стратегом, их… лидером. А теперь… ничего. Пустота. Обещание, разбитое вдребезги его же словами. Он видел в ней солдата, инструмент, Гриша. Но не человека. Не того, кто может выбирать. Не того, чьё сердце может дрогнуть при виде плачущего ребёнка. Она тяжко вздохнула, и пар от её дыхания растаял в холодном воздухе. «Завтра, — думала она, глядя на тёмные воды. — Завтра соберу вещи. Вернусь в Равку. К Марго. Буду защищать то, что осталось от моей семьи. Раз уж нет семьи здесь». Она вернулась в клуб не через парадный вход, а как вор — цепляясь за выступы, скользя по водостоку. Её нынешняя комната казалась теперь не убежищем, а клеткой, предвестником той жизни, что ждала её впереди. Но прежде чем дойти до неё, она услышала. Из-за двери кабинета Хаскеля — не ровное дыхание спящего. Тяжёлое, прерывистое, почти задыхающееся дыхание. Словно кто-то боролся с невидимым противником во сне. Или наяву. Она замерла у двери, ладонь непроизвольно потянулась к рукояти ножа. Часть её, обиженная, гордая, шипела: «Иди. Он сам тебя выгнал. Его проблемы — не твои». Но другая часть, та, что помнила его руку на своей ране, его голос в темноте склепа, кричала тише, но настойчивее: «Он никогда никому не позволял видеть себя таким. Никогда». Она вспомнила мужчину в театре, который разглядел в «фокуснице» бойца. Вспомнила его обещание. Оно было нарушено. Но разве её чувства к нему можно было так просто аннулировать, как контракт? Не в силах уйти, она тихо постучала. Звук был таким жалким в этой тишине. — Каз? — её шёпот был едва слышен. — Можно войти? Ответом был только тот же тяжкий, мучительный звук. Она нажала на ручку. Дверь поддалась. В комнате царил полумрак. Он лежал на кровати. На столе рядом стоял пустой стакан и опрокинутая бутылка виски. Сам Каз был в чёрных брюках и расстёгнутой рубашке, скомканной, как будто он пытался снять её во сне. И — она задохнулась — без перчаток. Его руки, длинные, с изящными, сильными пальцами и бледными, чёткими костяшками, лежали поверх одеяла, сжатые в беспокойные кулаки. Его лицо, даже во сне, было искажено гримасой боли. Синяк вокруг глаза налился тёмно-багровым, веко опухло ещё сильнее. На лбу выступил холодный пот. Виктория медленно подошла, сердце колотилось где-то в горле. Она боялась прикоснуться. Его отвращение к касаниям было стеной, выше которой она, казалось, никогда не перешагнет. Но видеть его таким… это было невыносимо. Осторожно, как сапёр, обезвреживающий мину, она приложила тыльную сторону ладони к его лбу. Кожа была обжигающе горячей. Не просто тёплой — горячей от напряжения, усталости, отравленной лихорадкой победы. Он слегка зашевелился, его дыхание на мгновение выровнялось, будто её прикосновение пробило брешь в кошмаре. Но потом снова нахмурился, губы беззвучно шевельнулись, что-то выговаривая. Она отступила, нашла в углу жестяной таз, налила воды из кувшина. Вернувшись, она смочила край своего платка и начала осторожно, с невероятной нежностью, протирать его лоб, виски, шею. Стирала пот, пытаясь сбить жар. Затем приложила прохладный, мокрый платок к опухоли вокруг его глаза. Он вздрогнул, но не проснулся, лишь его дыхание стало чуть менее прерывистым. Она сидела рядом на полу, прислонившись к стене, наблюдая за ним. При свете, пробивавшемся из окна, она видела детали, которые обычно скрывались за перчатками, высоким воротником, маской контроля: россыпь мелких родинок на шее и ключицах, тёмные редкие волоски на груди, резкую линию скулы, которая, казалось, была вырезана из слишком хрупкого фарфора. Его руки… она представляла, как эти пальцы держат трость, отсчитывают деньги, наносят смертоносные удары. И как они, дрожа, зашивали ей рану. Чувства переполняли её — жалость, ярость, нежность, обида. Всё смешалось в один тяжёлый, тёплый ком в груди. — Ты настоящий идиот, Каз Бреккер, — прошептала она так тихо, что это был скорее выдох, чем слова. — Самый упрямый, чёрствый, глупый идиот на всём Истинном море. Она наклонилась. Её губы, сухие и холодные, едва коснулись его горячего, вспотевшего лба. Это был поцелуй-печать, поцелуй-прощание, поцелуй-прощение, всё сразу. Она почувствовала, как под её прикосновением мышцы на его лице слегка дрогнули, расслабились на долю секунды. Он не проснулся. Не оттолкнул. Она просидела так ещё несколько минут, охраняя его сон, как когда-то он, пусть и по-своему, охранял её. Потом встала, отяжелевшая от усталости и невысказанного. Бросила последний взгляд на его спящее лицо, стараясь запечатлеть в памяти этот образ — не Грязных Рук, не босса, а Каза. Сломленного, уязвимого, живого. Она вышла так же тихо, как и вошла, прикрыв дверь. В своей каморке она не стала сразу собирать вещи. Она села на койку, обхватив колени, и уставилась в темноту. Она думала о его руках. О том, как он сказал: «Ты больше не одна», и как сегодня сказал: «Уходи». «Часть меня надеется, — думала она, глядя в потолок, где плесень расползалась причудливыми узорами. — Надеется, что он одумается. Поймёт. Позовёт обратно». Но другая, более мудрая и более раненая часть знала: «Некоторые стены люди строят не для того, чтобы их штурмовали, а для того, чтобы умереть за ними в одиночестве.» И Каз был мастером-каменщиком таких стен. Она останется до утра. Соберёт вещи. А там… А там будет видно. Море всегда принимало беглецов. И у неё теперь было туманное обещание другого будущего. Но прежде чем выбрать путь, она дала себе та йную, глупую клятву: «как бы ни было больно, она не даст ему просто так уйти из её жизни». Даже если её место не в его команде, даже если его сердце заперто на замки, она найдёт способ быть рядом. Не как Ворон. Но как Виктория. Потому что он, в своём чудовищном, идиотском величии, стал для неё чем-то большим, чем босс. Он стал её точкой отсчёта в этом хаотичном мире. А пока что в кабинете, в лихорадочном полусне, Каз, нахмурившись, потянулся к уже остывшему месту на лбу, где осталось призрачное эхо нежности, которого он не мог объяснить и которому не смел верить.