Тень и пламя

Серый, холодный свет утра просачивался в комнатушку, похожую на каморку для швабр. Виктория двигалась методично, почти автоматически. Каждое движение, было маленьким ритуалом прощания. Она надела чёрные брюки, белую рубашку, плотный синий жилет. Её пальцы сами затянули шнурки на ботинках и собрали волосы в небрежный пучок, из которого выбились две непослушные, карамельные пряди. Каждое зеркальное отражение в потускневшем стекле говорило ей: «Беглец. Снова беглец». Она уже мысленно составляла маршрут: к ближайшему докеру, где можно было проскользнуть на любое судно, идущее к Равке. Потом — Тенистый Каньон… А может быть в обход. Мысли эти были туманными, как сам утренний Кеттердам. Главное — двигаться. Не оглядываться. Стук в дверь прозвучал как выстрел. На пороге стояла Нина. Её лицо, обычно такое оживлённое, было серьёзным. — Вики, у нас гости. Думаю, ты будешь рада увидеть одного из них. Виктория нахмурилась. Кого? Кого, кроме сестры, она могла бы «обрадовать» увидеть? У неё не осталось никого, кто приходил бы с добрыми вестями. Спускаясь в главный зал, она старалась не смотреть в сторону стола, где уже собрались остальные. Но периферийным зрением отметила: Каз сидел во главе, непроницаемый, как всегда, Нина опустилась рядом. Джеспер развалился на краю стола, Уайлен нервно переминался с ноги на ногу. И тогда она увидела их. Напротив Каза, в чужеродном пятне света из высокого окна, сидели двое. Незнакомый мужчина в пиратской одежде, с лицом, высеченным ветрами Шухана. И… — З… Зоя? — имя сорвалось с её губ само, полное немого изумления. Шквальная подняла на неё взгляд. И ухмыльнулась. Та самая, знакомая, снисходительная, самоуверенная улыбка, которая когда-то раздражала, а сейчас вызвала внезапный, тёплый толчок где-то под рёбрами. — Только не притворяйся, что не рада меня видеть, — бросила Зоя, и в её голосе сквозила вся её былая надменность, лишь слегка потрёпанная дорогой. Виктория не сдержала улыбки и покачала головой, будто отгоняя наваждение. Она пересекла комнату и, не задумываясь, обняла подругу. Точно, крепко, чувствуя под тонкой тканью платья знакомую, сильную спину. — Нет, скорее… неожиданно, — выдохнула она, отстраняясь, но не отпуская её плеч. — Что тебя сюда привело? Лицо Зои стало серьёзным. В её глазах, таких же пронзительных и умных, Виктория прочитала то, что никогда не увидела бы в письме: тревогу. Настоящую, глубокую тревогу. — Равка в беде, — тихо, но чётко сказала Зоя, её взгляд скользнул по всем присутствующим, задерживаясь на мгновение на Каза. — Мы с Толей приехали от имени царевича Николая Ланцова. Нам нужна ваша помощь. — С Толей? — Виктория перевела взгляд на мужчину. Тот мило улыбнулся, и в этом движении было что-то от театрального поклона. — Прошу прощения за невежливость. Толя Юл-Батар, к вашим услугам, — его голос был низким, с приятным акцентом. — И вы, должно быть, та самая Виктория. Вы даже прекраснее, чем о вас говорили. Старый, автоматический щит сработал сам собой. Виктория усмехнулась, бросив взгляд в потолок. — Конечно. Когда мать родила меня, земля содрогнулась от зависти, — парировала она. Где-то сбоку Джеспер коротко хмыкнул и тут же затих под тяжёлым взглядом. Каз всё это время наблюдал. Его лицо было маской настороженного нейтралитета, но глаза скользили с Зои на Толю, выискивая подвох, слабость, скрытый мотив. Он не удивился появлению Зои — прошлое, как тень, всегда настигает. Но пират-шуханец, представляющий равкианского царя… это пахло большой, дорогой и чрезвычайно грязной игрой. Зоя повернулась к нему, отбросив светские улыбки. — Царевичу Николаю нужна твоя помощь, Бреккер. Равке угрожает опасность, и нам нужны твои навыки и навыки твоей команды, чтобы её предотвратить. Каз медленно откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Неужели? — его голос был гладким. — И что заставляет тебя думать, что я соглашусь? Зоя не отступила. Она наклонилась вперед, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. — Потому что если Равка падёт, волна накроет и Кеттердам. Тенистый Каньон не стоит на месте. Он расширяется. Если восток не удержит линию, побережье заполонят волькры. Ты видел, что они творят. Ты хочешь, чтобы и Керчия стала их охотничьими угодьями? При слове «волькры» в памяти Каза всплыл хаос на скифе: черные тени, рёв, запах страха. Его челюсть непроизвольно сжалась. Он бросил взгляд на Викторию. Она слушала, не двигаясь, но по напряжённой линии её плеч он понял: Зоя попала в цель. Для неё это уже не вопрос выгоды. Это вопрос долга. И он только что освободил её от всяких долгов перед собой. — И что именно требуется? — спросил он, его тон стал деловым, отстранённым. Зоя передала ему сложенный лист бумаги с восковой печатью. Каз вскрыл его, и его глаза быстро пробежали по строчкам. Брови медленно поползли вверх. — Нам нужна помощь в поисках одного артефакта, — пояснила Зоя, пока он читал. — Клинка Нешьенер. Нина, до этого молча наблюдавшая, громко фыркнула. — Нешьенер? Клинок Санкты-Нейяр? Зоя медленно повернула к ней голову, и на её губах появилась та же язвительная усмешка, что и у Нины. — Значит, базовую теорию в Малом дворце ты всё-таки усвоила? Жаль, лекции о верности прошли мимо тебя. — Верности? — Нина закипела. — Верности Равке? Или верности Киригану? Я доказала бы верность, позволив стереть город! — Так, девочки! — голос Виктории, резкий и громкий, разрезал нарастающий спор. Она шагнула вперёд, подняв ладони. — Хватит бодаться. Мы не в казарме. Зоя, говори дело. В комнате на мгновение воцарилась тишина. Зоя, слегка удивлённая, кивнула. — Итак, — Джеспер ловко вставил слово, вертя в пальцах пустой стакан. — У вас троих есть общее… бурное прошлое. Прекрасно. А теперь к сути: какова оплата? — Назовите свою цену, — ответил Толя, небрежно подбрасывая и ловя виноградину. — Царевич Николай понимает, что речь идёт о вопросе жизни и смерти. — Это… герб Ланцовых? — осторожно спросил Уайлен, тыча пальцем в печать на письме. — Такой же вычурный и пафосный, как и они сами, — проворчала Нина, скрестив руки. — Царевич Николай просит вас найти и доставить клинок Нешьенер Алине Старковой в Восточную Равку, — чётко произнёс Толя, глядя прямо на Каза. — Она вернулась? — удивлённо выдохнула Нина, вся её бравада на мгновение улетучилась. — Как и Дарклинг, — мрачно подтвердила Зоя. — И он привёл с собой армию. Армию, против которой обычное оружие бесполезно. — О, великолепно, — с фальшивым восторгом протянул Джеспер, наливая себе ещё виски. — Неуязвимые тени. Именно то, чего мне не хватало в жизни. — Ей нужен этот клинок, чтобы противостоять этим существам, — продолжила Зоя. — Всё остальное — пустая трата времени и жизней. — Найдите клинок, и царевич заплатит любую разумную сумму, — добавил Толя, и в его голосе прозвучала твёрдая уверенность человека, говорящего от имени неиссякаемой казны. — Вот это уже звучит как музыка, — Джеспер поднял стакан в тост. Зоя перевела свой тяжёлый, требовательный взгляд обратно на Каза. — Полагаю, тебя это тоже устраивает? — Я всегда рад помочь потратить государственные деньги, — произнёс он с лёгкой, холодной усмешкой. — Я — нет, — резко сказала Нина, вскакивая. — У меня своя цена. Мне нужно вызволить узника из Хеллгейта. Ланцовы должны договориться с властями Керчии. — Ради какого-то фьерданца? — Зоя подняла бровь, и на её лице расплылась язвительная, понимающая ухмылка. — Неужели он того стоит? — Уговор дороже денег, — быстро вмешался Толя, кладя успокаивающую руку на стол между ними. Его взгляд был твёрд. — Царевич Николай — человек слова. — Но действовать нужно сейчас, — настаивала Зоя, её голос стал жёстче. — Каждый день на счету. В этот момент Виктория, всё это время стоявшая в стороне, словно наблюдая за пьесой, в которой у неё больше нет роли, небрежно пожала плечами. — Ну, что ж… На меня можете рассчитывать. Я всё равно теперь здесь лишняя. Больше не в команде Воронов. Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Джеспер замер со стаканом у губ. Уайлен широко раскрыл глаза. Нина уставилась на Викторию, затем на Каза, лицо её исказилось от непонимания. — Чего? — выдохнул Джеспер, не веря своим ушам. — Со вчерашнего дня, Джес, — Виктория произнесла это с лёгкостью. Но в глубине её карих глаз, мелькнувших в сторону Каза, была сталь. — Со вчерашнего дня. Она оттолкнулась от стола, на котором сидела, и направилась к лестнице, что вела наверх, где была комната Инеж. Каз наблюдал за ней. Он видел эту показную небрежность, этот бронебойный сарказм. Она уходила. Не просто из комнаты. Из его расчётов. Из его контроля. Из… его мира. И делала это в самый неподходящий момент, на глазах у потенциальных работодателей, демонстрируя раскол в его только что отвоёванной империи. — Сядь, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине он гремел, как удар грома. В нём не было привычной холодной команды. В нём была опасность. Глухая, сдерживаемая ярость человека, чей идеальный план только что дал трещину в самом уязвимом месте. Виктория остановилась у лестницы, не оборачиваясь. Её плечи оставались прямыми. — Я больше не принимаю твоих приказов, Каз, — сказала она через плечо, и её голос был таким же тихим, но абсолютно твёрдым. — Ты сам это ясно дал понять. Я — слабое звено. Полагаю, слабые звенья не обязаны сидеть по команде. А просьбу царевича… я услышала. Я сама решу, как на неё отвечать. — Ты что, с ума сошёл? Ты что наделал? — вопрос Нины, полный негодования, был обращён прямо к Казу. Каз проигнорировал её. Его взгляд, пригвождённый к письму, был тяжёлым, как свинец. Его мозг лихорадочно работал, перебирая варианты, оценивая урон и выгоды. — Решено, — резко, перебивая все возможные вопросы, заявил он, переводя взгляд на Зою. Его голос снова стал гладким, деловым, будто вспышки только что не было. — Мы берёмся за работу. — А Призрак? — спросила Зоя, её взгляд скользнул к лестнице, куда ушла Виктория. — Я ожидала увидеть и её. — Она тоже ушла, — отрезал Каз, и в его тоне не осталось места для дискуссий. — Она вне игры. — Нет, она не вне! И Вик тоже нет! Они ещё… — начал было горячо Джеспер, но Каз резко обернулся к нему. В его глазах, обычно таких расчётливых, полыхнула такая бездонная, холодная ярость, что у стрелка слова застряли в горле. — Не вариант, — произнёс Каз, и каждый слог был отчеканен из льда. Это было не объяснение. Это был приговор. Конец обсуждения. В комнате повисло напряжённое молчание. Зоя и Толя переглянулись, понимая, что наткнулись на минное поле внутренних конфликтов, о которых лучше не расспрашивать. Уайлен съёжился. Джеспер и Нина смотрели на Каза с нескрываемым презрением. А Каз, вернувшись к обсуждению деталей контракта, чувствовал на своей спине незримый, жгучий взгляд с лестницы, где, как он знал, Виктория всё ещё стояла, слушая. Он только что публично подтвердил их уход. И в этот момент, заливая холодной волной расчёта тревожное тепло, поднимавшееся из глубин, он понимал, что совершил ещё одну, возможно, непоправимую ошибку. Но отступать было поздно. Воздух в маленькой комнатке, больше похожей на тихую келью, был густым от запаха лечебных мазей, старого дерева и сдержанного напряжения. Свет из узкого окна падал на троих, собравшихся здесь, будто в тайной комнате заговорщиков. Инеж сидела на краю кровати, вытянув руку. Её запястье, обычно скрытое под плотным рукавом или обмотками, было обнажено. На бледной коже, там, где когда-то впилось клеймо рабства — стилизованная, уродливая клетка «Зверинца», — теперь лежала рука Нины. Пальцы Сердцебита были тёплыми, почти горячими. Она не просто стирала чернила. Она заставляла саму плоть помнить и отпускать, клетка за клеткой, линия за линией, растворяя в тканях след чужой собственности. Лицо Инеж было бесстрастным, но в её чёрных глазах бушевала буря — смесь боли, надежды и леденящей ярости при одном воспоминании. Джеспер нервно шагал из угла в угол, его тень мелькала по стенам. Виктория, прислонившись к притолоке, наблюдала за процессом с отстранённым видом, но её пальцы теребили край жилета. — «Не вариант»? — наконец выдохнула Инеж, её голос был тихим, но в нём вибрировала сталь, закалённая в унижении. Она повторила слова Каза как проклятие, как абсурдный приговор. — Знаю, — Джеспер резко остановился, разведя руками. Его обычная клоунская маска сползла, обнажив растерянность и гнев. — Понятия не имею, что у него в башке щёлкнуло. Это же… это же просто глупо. Нина, не отрывая взгляда от работы, тихо прошептала, больше для себя, чем для них: — А когда я закончу, она больше никогда не будет чьим-либо «вариантом». Только своей. Её слова повисли в тишине, наполненные почти священной силой. Это был не просто медицинский акт. Это был ритуал освобождения. Виктория, чтобы разрядить гнетущую атмосферу и дать выход собственной нервозности, заметила валявшуюся на сундуке нелепую, с пером, шляпу Джеспера. Не раздумывая, она нахлобучила её себе на голову. Она сидела на ней странно, съехав набок, закрывая пол-лица. — Эй! — возмутился Джеспер, отвлекаясь. — Это моя шляпа! Виктория закатила глаза, глядя на него из-под поля. — Да ладно, Джес, ты же вечно ноешь, что она тебе не идёт и что перо колется. Я, можно сказать, оказываю тебе услугу, принимая на себя этот удар судьбы. Джеспер покачал головой, но гнев его уже растаял. Он подошёл, снял с неё шляпу, водрузил себе на голову, посмотрелся в отражение в потускневшем стекле окна, скривился и тут же, с отвращением, скинул её обратно Виктории. — Ты права. Ужасная шляпа. Носи на здоровье. Веселье мгновенно испарилось. Джеспер тяжело вздохнул и опустился рядом с Викторией на сундук. — Вик… Ты же не можешь просто взять и уйти, — его голос потерял всю игривость, став серьёзным, почти умоляющим. — Я тебя так просто не отпущу. Ты… ты же Ворон. Как и все мы. Это… это не стирается. Виктория сняла шляпу, крутя её в руках, глядя на потертый войлок. — Спасибо за это скажи Казу, — ответила она ровно, без эмоций, но каждое слово было отточено, как лезвие. — Вчера он вручил мне бумагу. Подписанную Пеккой. Свободу для Инеж. Попросил передать. И добавил, что я… мы «слабое звено». Что такие, как мы, его команде не подходят. И вежливо послал куда подальше. — Она пожала плечами, жест был неестественно небрежным. — Но я всё равно поеду. С Зоей и Толей. В Равке моя сестра. Я её уже однажды бросила. Пусть и не по своей воле. Но не сделаю этого снова. С вами, без вас… и уж точно не спрашивая его разрешения. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь почти неслышным шипением Малой Науки под пальцами Нины. — Хм… — задумчиво произнесла Нина, не поднимая головы. — Он скорее оттолкнёт тебя на сто миль, чем признается, даже самому себе, что ты для него что-то значишь. Все трое замерли. Виктория, Инеж и Джеспер уставились на Нину широко раскрытыми глазами. Та наконец оторвалась от работы, заметив гробовую тишину, и слегка нахмурилась, встретив их взгляды. — Не стоило говорить это вслух? — спросила она, и в её тоне звучало искреннее недоумение. Джеспер первым выдавил из себя короткий, хриплый смешок. — Мне лично это замечание очень, очень нравится, — заявил он, и его ухмылка вернулась, но теперь в ней был новый, понимающий оттенок. Он снова снял шляпу с головы Виктории, водрузил её себе, скорчил гримасу, как от вкуса лимона, и торжественно возложил обратно на её каштановые волосы. — Да. Определённо ненавижу эту шляпу. Она твоя. Наследственный дар. Девушки не сдержали лёгкого, нервного хихиканья, которое быстро угасло, растворившись в тяжёлой тишине. Джеспер придвинулся к Виктории ближе, его колено касалось её колена. — Слушай, — начал он тихо, и в его голосе не было ни шутки, ни пафоса. — Я не знаю, что там между вами произошло. Потому что никто в этой чёртовой шайке сломанных кукол не умеет нормально разговаривать. Но я знаю Каза. Видел его до тебя и вижу с тобой. И я знаю тебя. Так что вот что: мы — все, кто здесь — мы с тобой. За тебя. И за твою сестру. — Он перевёл взгляд на Инеж, и на его лице появилась та самая, озорная, тёплая ухмылка. — И за вашу общую, с Викторией, Святую. Эти слова, простые и лишённые всякого пафоса, стали тем якорем, которого так не хватало Виктории. Уголки её губ дрогнули, и на лице Инеж, несмотря на боль, также появилась мягкая, благодарная улыбка. Не говоря ни слова, Виктория обняла Джеспера сбоку, прижавшись щекой к его плечу. Нелепая шляпа съехала ей на лоб и задела нос Джеспера. Он фыркнул, но не отстранился, а, наоборот, обнял её за талию, крепко прижал к себе на мгновение. В этом объятии не было ничего романтического — это была верность. Верность товарищей по оружию, которые прошли через огонь и выбрались невредимыми, только чтобы обнаружить, что самые глубокие раны наносят не враги. — Спасибо, Джес, — прошептала она ему прямо в рубашку. — Ты… ты мой лучший друг. По-настоящему. Джеспер хмыкнул, и в этом звуке слышалось смущение и грубая нежность. — А мне-то как повезло с таким другом, — пробормотал он, похлопав её по спине. Они разъединились, и их взгляды встретились — полные понимания всего невысказанного. Затем, почти синхронно, они протянули руки и сделали своё коронное, замысловатое рукопожатие — серию быстрых хлопков, щелчков пальцами и завершающего крепкого сжатия ладоней в «замок». Это был их тайный язык, их клятва, их «ни траура, ни похорон». В этот раз в нём звучало: «Несмотря ни на что». В этот момент Нина оторвала руки от запястья Инеж. Свет под её пальцами угас. Она осторожно провела ладонью по коже, смывая остатки мази и пепла от сгоревших чернил. — Готово, — тихо сказала она. Инеж медленно, будто боясь разочарования, повернула руку. На месте отвратительной, чёткой татуировки теперь был лишь бледный, розоватый шрам, едва различимый рисунок, словно призрак прошлого. Не идеальная гладкость, не полное исчезновение. Но это было достаточно. Это было её клеймо, переписанное, пережжённое, превращённое из символа собственности в память о выживании. В знак освобождения, добытого в бою и закреплённого дружбой. Она глубоко, с облегчением вздохнула. Воздух, входя в лёгкие, казался другим — чище, свободнее. Она не сказала ни слова. Просто встретила взгляд Нины и кивнула. Этого было достаточно. Затем её глаза нашли Викторию, и в них вспыхнула та же стальная решимость, что была у равкианки. Они могли быть «не вариантом» для Каза Бреккера. Но они были вариантом друг для друга. И для самих себя. И этого, как оказалось, было больше, чем достаточно, чтобы начать новую игру. Не по его правилам. По своим. Воздух в зале был спёртым, пропитанным запахом старой древесины, пыли и скрытого напряжения. Неловкая тишина висела между его обитателями: Нина вертела пустую кружку в руках, Уайлен нервно строчил что-то в блокноте, а Зоя сидела, подобно статуи, её поза была воплощением терпеливого, но требовательного ожидания. Толя, напротив, сохранял видимость невозмутимости, методично уничтожая тарелку с печеньем, но его узкие глаза внимательно отслеживали каждое движение в зале. Когда он наконец вошёл, его шаги были быстрыми, целенаправленными, но в них не было триумфа. Он направился прямо к барной стойке, даже не глядя на собравшихся. — Нешьенер в Амрат Ене — подделка, — бросил он, опираясь ладонями о полированную стойку. Голос его был плоским, деловым, словно он сообщал о неисправности водопровода. Зоя закатила глаза с таким выражением, словно ей только что сообщили, что вода мокрая. — О чём мы вам и говорили с самого начала, — её голос звучал холодно. — Может, теперь ты осчастливишь нас чем-то, чего мы не знаем? Каз достал из внутреннего кармана пиджака стопку документов. Он разложил их на стойке с ловким щелчком, как дилер, сдающий карты. — По моим сведениям, настоящий клинок несколько лет назад был похищен вором, известным как Адепт. Он специализируется на реликвиях, связанных со Святыми. Не для продажи. Для… личной коллекции. — Значит, он вор и коллекционер? — неуверенно переспросил Уайлен. — И отошёл от дел, — кивнул Каз, не глядя на него. — Но в последние пару лет пару его «экспонатов» видели на чёрном рынке. Через посредников. — Чтобы добраться до него, нужно найти скупщика, — заключил Толя, не отрываясь от тарелки. Он говорил спокойно, с полным ртом, но в его словах была чёткая логика. — Овал Саран, — немедленно отозвался Каз, и в его глазах промелькнула тень уважения к сообразительности шуханца. — У неё чайная в Безъю. Чтобы её вызвать, нужно заказать особый сорт — жёлтый хризантемовый чай. Это пароль. — Чай из жёлтых хризантем… — задумчиво повторила Нина на шуханском, и её взгляд стал отстранённым, будто она пыталась вспомнить что-то из учебников по этикету или старых семейных разговоров. Толя, услышав родную речь, ухмыльнулся. В его улыбке было что-то тёплое и товарищеское. — Хорошо сочетается с рисовыми лепёшками с кунжутом, — ответил он на том же языке, его голос прозвучал приглушённо, создавая мгновенную, интимную связь между ними в чужом зале. Нина оживилась. Она встала, подошла к Толе и решительно взяла его за локоть. — Пойдём, обсудим детали, — сказала она уже по-равкиански. — Расскажи мне о Безъю, о таких чайных… о всём, что может пригодиться. Она потянула его в сторону, к более уединённому столику, и Толя, с лёгкой усмешкой, позволил себя увести. Их откровенный, почти заговорщический тон и общий язык создавали вокруг них невидимый барьер. Именно в этот момент на лестнице, ведущей из жилых помещений, появились трое. Сперва Джеспер, с привычной небрежной грацией, затем Инеж — её походка была бесшумной, осанка — прямой, и, наконец, Виктория. Каз, почуяв движение, поднял взгляд. Его внимание мгновенно сфокусировалось, проигнорировав первых двоих, на последней фигуре. Она шла, не глядя на него, её лицо было закрыто маской равнодушия, но в самой этой отстранённости была такая мощная, почти физическая сила отталкивания, что его собственные мускулы напряглись в ответ. Её присутствие здесь, после всего, было вызовом. Неуважением к его решению. И чем-то ещё, что вызывало у него глухое, раздражающее беспокойство. Он грубо выхватил один из паспортов из-под локтя Уайлена и резким движением направился к ним, преграждая путь. — Вижу, ты не смог удержать язык за зубами, Джес, — его голос прозвучал низко, укоризненно, с той ядовитой насмешкой, которую он оттачивал годами. Он протянул паспорт Джесперу, даже не взглянув на Викторию и Инеж. Взгляд, которым трое обменялись, был красноречивее любых слов. В нём читалось разочарование, усталость и молчаливое: «Мы так и думали». Джеспер, стиснув зубы, взял документ и, сгорбившись, прошёл мимо, оставив девушек наедине с грозой в обличье человека. Каз повернулся к Инеж. Его взгляд был оценивающим, холодным. — Ты получила свою свободу. За что же ты её так расточительно потратила? — спросил он спокойно. Инеж встретила его взгляд своими тёмными, нечитаемыми глазами. — Я здесь ради Санкты-Алины, — ответила она просто, без вызова, но и без извинений. И, не дожидаясь дальнейших вопросов, плавно обошла его, как обходят неодушевлённое препятствие. Каз медленно перевёл взгляд на Викторию. Она стояла, не двигаясь, её карие глаза были прикованы к точке на стене позади него. Он ждал. Ждал оправданий, гнева, слёз — чего угодно. Молчание было хуже. Он усмехнулся. Звук был сухим, неприятным. — И ты внезапно прониклась патриотизмом к Равке? К стране, от которой сама же сбежала, — его голос был отточенным, как бритва, и нацеленным прямо в самое уязвимое место. — Или, может, ты тоже хочешь защитить свою новую Святую? Виктория наконец посмотрела на него. Не быстро, не резко. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. В её глазах не было привычного огня, насмешки или даже обиды. Была пустота. Холодная, бездонная пустота, куда проваливались все его колкости. Она теребила челюсть, как будто подбирала слова на чужом языке. — Я сейчас работаю не на тебя, Бреккер, — наконец сказала она. Её голос был тихим, ровным, почти монотонным, и от этого каждое слово обжигало сильнее крика. — Я отдала тебе всё, что могла. Всю свою силу, всё доверие. Оказалось, этого было слишком много для твоего безупречного механизма. Спасение моей семьи, моей страны… Наверное, в глазах великого стратега это и есть признаки «слабого звена» — когда у человека есть что-то дороже твоих планов и твоего золота. — Она сделала паузу, и в её глазах промелькнула последняя, горькая искра. — Не беспокойся. Я сама себе оформлю все нужные бумаги. Не потревожу твою драгоценную бухгалтерию. Она развернулась и пошла вслед за Инеж, её спина была прямой, походка — небрежно-уверенной. Она уходила не как изгнанник, а как человек, просто закончивший неинтересную деловую встречу. Каз стоял, смотря ей вслед. Челюсти его были сжаты так, что на скулах выступили белые точки. В груди клокотала ярость — на неё, на себя, на всю эту невыносимую ситуацию. Инстинкт кричал: «Вернись!». Гордость, страх и привычная холодная логика душили этот крик в зародыше. Он уже всё сказал. Он начертил линию. И теперь ему оставалось только стоять по свою её сторону, наблюдая, как она уходит на другую. К нему подошёл Джеспер, жуя печенье, которое стащил со стола Толи. Он покачал головой, и в его глазах читалось неприкрытое разочарование. — Ты просто мастер своего дела, знаешь ли, — проворчал стрелок, глядя в сторону, куда ушла Виктория. — Говоришь ей, что она ненадёжна, а потом удивляешься, когда она принимает это на свой счёт и уходит. У тебя прямо талант отталкивать людей, которым ты на самом деле небезразличен. Каз резко повернулся к нему, и в его взгляде вспыхнуло настоящее, неконтролируемое раздражение. — Мне это не нужно. И она мне тоже не нужна, — выпалил он, но даже в собственных ушах эти слова прозвучали фальшиво, как плохо отрепетированная роль. Нина, вернувшаяся к общему столу, услышала конец разговора и громко, выразительно закатила глаза. — Мог бы попробовать хоть немного убедительнее врать, — бросила она через плечо, её голос был полон сарказма. — Ты на неё смотришь, как… даже не знаю, на что. Как на последний корабль, уплывающий с тонущего острова, а ты забыл купить билет. Каз почувствовал, как по спине пробежала волна жара. Он скрестил руки на груди, защищаясь не столько от их слов, сколько от правды в них. — Я отношусь ко всем по одним и тем же принципам, — отчеканил он, и его голос снова приобрёл привычную, ледяную твёрдость. — А это значит — принимать трудные решения. Непопулярные, но необходимые. Нина обменялась с Джеспером многозначительным взглядом и язвительно ухмыльнулась. — Ах, да, простите, — с пафосом сказал Джеспер, ударив себя ладонью по лбу. — Мы же забыли. Он — Великий Стратег. Ему виднее, кого отправить в утиль ради высших целей. Каз проигнорировал их насмешки. Он вобрал в себя весь свой гнев, всю досаду, всю невысказанную боль и сжал их в тугой, холодный шар где-то в районе солнечного сплетения. Он повернулся спиной к обоим, к ушедшим девушкам, ко всему этому эмоциональному хаосу. — Достаточно, — его голос прозвучал резко, восстанавливая в воздухе хрупкую дисциплину. — У нас есть работа. Конкретная, оплачиваемая работа. Вся энергия — на поиск Адепта и клинка. Всё остальное — лишний шум. Он подошёл к столу с картами и документами, его поза снова стала позой командира, планирующего операцию. Но в тишине, наступившей после его слов, явственнее всего слышалось эхо только что произошедшего разрыва — тихого, окончательного и от того ещё более болезненного. Он загнал это эхо в самый дальний угол сознания, запер на тяжёлый замок расчёта. Но замок этот, он чувствовал, отныне будет скрипеть при каждом движении. Воздух в Безъю был густым, пряным и чужим. Он пах дымом благовоний, жареными каштанами и далёкими, незнакомыми цветами. Солнце, которое в Кеттердаме всегда казалось бледным и скупым, здесь лилось золотым, тягучим мёдом, заливая белые стены домов и яркие краски многочисленных алтарей, уставленных подношениями. В одном из таких тихих, затенённых закоулков, у алтаря, украшенного резными деревянными солнцами, остановилась их разношёрстная группа. Толя первым подошёл к алтарю, его движение было почтительным, привычным. За ним последовали Инеж, Нина, Зоя и, после мгновения колебания, Виктория. Они не сговаривались, но жест был понятен без слов — в чужом городе, на пороге опасного дела, нужно было задобрить местных духов и вспомнить своих. Виктория взяла тонкую восковую свечу. Первые две она поставила за бабушку и дедушку, память о которых была смутным, тёплым пятном из самого раннего детства, пахнущим сушёными травами и старой шерстью. Потом её рука замерла. Она взяла третью свечу, и её пальцы дрогнули. За учителя. За Александра. За того человека с умными глазами и терпеливыми руками, который видел в ней не просто оружие, а потенциал, даже когда она сама в него не верила. Она вставила свечу рядом с другими, и пламя затрепетало, словно пойманное внезапным порывом ветра. И последняя, четвёртая свеча… её она поставила осторожно, почти украдкой. За Джорди. За мальчика, которого она никогда не знала, но чья тень легла длиннее и холоднее любой другой на человека, которого она… Она не закончила мысль, просто зажгла фитиль и отвела глаза. Чуть поодаль, в тени нависающего балкона, стояли трое мужчин. Уайлен смотрел на обряд с тихим, научным любопытством, Джеспер — с непривычной задумчивостью, а Каз… Каз наблюдал за Викторией. Его забавляло это зрелище, но забавь это было колючее, неудобное. Он знал, что она может быть суеверной — кто в Бочке не суеверен? Но он привык к её сарказму, к её шуткам о Святых, к тому, как она использовала их имена как риторические фигуры. А сейчас она стояла на коленях, склонив голову, её профиль в мягком свете свечей казался незнакомо-нежным. Он видел, как её губы беззвучно шевелятся, как её пальцы сжимаются в замок на коленях. Это была не показная набожность. Это было что-то глубоко личное, уязвимое. И это раздражaло его. Раздражало, потому что напоминало, что у неё есть внутренний мир, полностью от него отделённый, куда ему доступа нет и никогда не было. Нина опустилась на корточки рядом с Зоей, и её лицо стало печальным. — Когда Каньон расширился, твоя тётя… — начала она, но не закончила. Виктория, сидевшая с другой стороны от Зои, встретила её взгляд и едва заметно, но очень твёрдо, покачала головой. Одновременно её рука легла на плечо Зои. Нина замолчала, её взгляд стал виноватым и скорбным. — Зоя, прости. Мне… очень жаль. Зоя кивнула, коротко, резко. Она не смотрела на Нину, её взгляд был прикован к язычку пламени её собственной свечи. Но её плечо под ладонью Виктории не дрогнуло. Между ними на мгновение возникла тихая, прочная связь — связь тех, кто понимает цену потерь без лишних слов. Потом Зоя резко выпрямилась, отряхнув невидимую пыль с колен. Вся её стать, вся её гордая осанка вернулись в одно мгновение. — Кто из нас не терял близких? — произнесла она, и её голос звучал немного сдавленно, но был твёрд, как гранит. Вопрос был не риторическим. Это был вызов. Вызов судьбе, боли, самому факту утраты. Каз, всё ещё наблюдавший, видел, как Виктория закончила молитву, но не встала. Она сидела, уставившись в пламя, и её лицо, обычно такое живое и выразительное, было застывшей маской из теней и света. Он никогда не видел её такой — отрешённой, погружённой в глубины, куда ему не было хода. Он отвернулся, чувствуя странный, неприятный холодок под ребрами. Его взгляд упал на Джеспера. Тот смотрел на алтарь с нахмуренным, почти угрюмым выражением, что было для него так же неестественно, как снег в Керчии. — Перестань хмуриться. Это неприлично, — бросил Каз, стараясь говорить тихо, но его голос прозвучал резко на фоне общей тишины. Джеспер медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было обычного озорства. — Это говорит человек, который только что выгнал своего друга и девушку, в которую влюблён, — парировал стрелок, не понижая тона. Его слова повисли в воздухе, острые и неудобные. Каз почувствовал мгновенную вспышку гнева, но под ней шевельнулось что-то другое — щемящее, тоскливое, от чего хотелось сжаться в комок. Он подавил это. — У нас есть работа, — сказал он, и его голос стал ледяным, ровным, как поверхность пруда в безветренный день. — Личные чувства — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Джеспер громко, с явственным презрением фыркнул. — Продолжай в том же духе, Каз. Упрямей. Может, сам когда-нибудь и поверишь в эту чушь. Толя подошёл к ним, доедая сладкую булку. На его лице играла беззаботная улыбка, но глаза были внимательными. — К слову, не почтить память усопших во время Сунца Сар — к несчастью. Дурная примета, — заметил он деловито. Джеспер ухмыльнулся. — Верь я в приметы, я не был бы по уши в долгах. — Меня больше заботят те, кто ещё дышит, — отрезал Каз, махнув рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Если не кормить духов, они проголодаются и вернутся за своим, — невозмутимо парировал Толя, и в его тоне слышалась вековая, шуханская уверенность. — Чайная к этому часу уже должна быть открыта, — Каз резко сменил тему, развернулся на каблуке и зашагал прочь от алтаря, оставляя позади и свечи, и неудобные разговоры. Его трость отстукивала резкий, нетерпеливый ритм по каменным плитам. Уайлен нерешительно повернулся к Толе. — Толя, я, собственно… хотел прикупить кое-какие ингредиенты. Для составов. Хочешь составить компанию? — спросил он, избегая смотреть на Джеспера. Толя, всегда готовый к новым впечатлениям и покупкам, оживился. — С удовольствием! У меня тут есть пара знакомых лавочек… Джеспер смотрел на них, слегка опешив. Почему Уайлен позвал этого шуханского пирата, а не его? Но обижаться было некогда. Он фыркнул и, натянув шляпу пониже на лоб, присоединился к ним. — Эй, я тоже кое-что понимаю в зажигательных смесях! И вообще, шоппинг — моя вторая натура, после, собственно, первой. Тем временем Виктория всё ещё сидела у алтаря, но свечи уже догорали. Она не молилась. Она вспоминала. Перед её внутренним взором проносились образы: казармы Второй Армии, запах пота и страха, суровые лица инструкторов. И среди них — его лицо. Генерала. Учителя. Того, кто разглядел в озлобленной девочке искру настоящей силы. Он был добр. Терпелив. Он верил в неё, даже когда она сама в этом сомневалась. А теперь… Теперь он был чудовищем, разорвавшим мир надвое. И её сестра, Марго, была где-то там, по ту сторону этого разрыва, одна, среди этого кошмара. Чувство вины подступало комом к горлу — острое, удушающее. Она сбежала, чтобы спастись. Но разве можно считать спасением жизнь, купленную ценой оставленного позади человека? Нина заметила её подавленное состояние и тихо подсела рядом. — О чём задумалась, Вики? Зоя, оторвавшись от своих мыслей, тоже перевела на неё внимательный взгляд. Инеж молча наблюдала, её чёрные глаза были полны понимания. Виктория долго молчала, глотая ком в горле. Потом, не поднимая глаз на пламя, тихо заговорила: — О свободе. О выборе. О том, что я натворила… — её голос был едва слышен. — С тех пор, как я дезертировала, я поняла одну вещь: куда ни глянь — везде враги. И станем ли мы по-настоящему свободны, если все, кто желает нам зла, просто умрут по ту сторону границы? Или мы просто поменяем одних тюремщиков на других? Нина положила ей руку на плечо. Её прикосновение было тёплым, твёрдым. — Вики, ты сделала единственно возможный выбор — выбор в пользу жизни. Своей жизни. В этом нет ничего постыдного. Иногда самый смелый бунт — это просто решить жить по-своему. Зоя внимательно слушала, её брови были сведены в строгую складку. — Виктория, ты была права, когда сбежала, — сказала она отрывисто, но без осуждения. — Армия… она изменилась. Исказилась. Он… Дарклинг… развратил всё, до чего дотронулся. Мало кто из старых Гришей остался верен себе. Большинство либо слепы, либо запуганы. Инеж кивнула, её мягкий голос контрастировал с жёсткостью Зои. — Зоя права. В Каньоне он использовал Гришей. Не как солдат, а как расходный материал. Как части своей машины. Ты спасла себя от того, чтобы стать одной из таких частей. Слёзы, противные и горячие, навернулись Виктории на глаза. Она смахнула их тыльной стороной ладони с яростью. — Я знаю! Знаю, что должна была бежать! Но от этого не легче! Легче не становится, когда знаешь, что Марго там, одна, в этой ловушке! — её голос дрогнул, выдав всю накопленную боль и страх. — И это я её там оставила. Моя вина. Нина сжала её плечо сильнее. — Это не твоя вина. Ты не смогла бы спасти её тогда, не погубив себя. Вина лежит на нём. Только на нём. Зоя кивнула, и в её глазах зажёгся знакомый, несгибаемый огонь. — Мы найдём способ, — заявила она, и в её тоне не было места сомнениям. — Ты, может, и не ворон больше. Но у тебя есть мы. И вместе мы сделаем всё, чтобы спасти не только твою сестру, но и всё, что осталось от страны. Инеж тихо улыбнулась, и в этой улыбке была тихая, но железная уверенность. — Зоя права. Мы не сдадимся. Не остановимся. Ты не одна в этом бою. Нина вдруг ухмыльнулась, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу. — К тому же, у нас есть козырная карта — Каз к тебе неровно дышит. Даже если он слишком тупой и гордый, чтобы в этом признаться. Это же очевидно, как нос на лице. Виктория фыркнула, и в этом звуке было облегчение. — Да пошёл он, — буркнула она, но краешек её губ дрогнул. И в этот момент до неё донёсся знакомый, отчётливый звук — «тук-тук-тук» трости по камню. Тяжёлый, нетерпеливый, приближающийся. Она закатила глаза и прошептала себе под нос так тихо, что никто, кроме неё, не услышал: — Помяни чёрта… Неужели нельзя дать пяти минут покоя. Каз остановился в нескольких шагах от них, его фигура отбрасывала длинную тень, перерезавшую свет от алтаря. — Дамы, — его голос прозвучал сухо и деловито, без намёка на только что виденную им сцену. — Время дегустации чая наступает. Пора двигаться. Инеж и Нина, обменявшись взглядами, поднялись и последовали за ним. Зоя встала следом, её осанка снова была безупречна, лицо — непроницаемо. Виктория задержалась на секунду, бросив последний взгляд на догорающие свечи. Четвёртое пламя, самое маленькое, поймало её взгляд и дернулось, словно прощаясь. Она вздохнула, глубоко, будто стараясь вдохнуть в себя весь покой этого места, и поднялась. Её шаги, когда она пошла догонять остальных, были такими же твёрдыми, как и у них. Личное время закончилось. Впереди была работа, опасность и долгий путь в самое сердце тьмы. Но теперь она шла не одна. И в этом была вся разница. Воздух в чайной был тёплым и влажным, насыщенным ароматами сотен цветов и трав, которые хранились в резных деревянных шкафчиках вдоль стен. Поскольку заведение было без крыши, словно просторная веранда, над головами посетителей раскинулось бледно-голубое небо, затянутое лёгкой дымкой. В центре, за столиком из тёмного дерева, сидели Каз и Нина, изображая состоятельную, слегка эксцентричную пару коллекционеров. Инеж, невидимая тень, замерла на соседней крыше, а Виктория устроилась за отдельным столиком в тени раскидистой глицинии, откуда ей был виден и их стол, и вход. Нина, вертя в пальцах крошечный прозрачный чайничек, в котором плавали жёлтые хризантемы, задумчиво разглядывала напиток. — Как ты думаешь, какой он на вкус? — спросила она, не отрывая взгляда от цветка, будто пытаясь прочитать в нём ответ. Каз медленно повернул к ней голову. Его лицо было привычно непроницаемым, но в уголках глаз читалось лёгкое напряжение. — Как чай, — ответил он ровным тоном, в котором слышался укор за праздное любопытство в такой момент. Нина кивнула, не смущаясь. — Да, но… Цветочный, наверное? Горьковатый? Или с лёгкой сладостью и нотками чего-то сливочного… — она увлеклась, строя предположения. — Тёплый. И мокрый, — отрезал Каз, прерывая её поток сознания. Его пальцы отстукивали нетерпеливый, тихий ритм по дереву стола. Нина откинулась на спинку стула и разочарованно выдохнула: — Святые… Она наблюдала за ним. Его обычная, ледяная собранность сегодня была пронизана едва уловимыми трещинами. Взгляд слишком часто скользил по залу, пальцы не находили покоя. — Обычно ты не такой нервный, — тихо заметила она, наклонясь ближе. — Это работа? Или что-то ещё гложет? Челюсть Каза напряглась. Он отвернулся, уставившись на резную перегородку. — Дело в работе, — ответил он коротко. — Нам нужен этот клинок. Нина закатила глаза. — Я не о работе, Каз. Я о Виктории. При звуке этого имени плечи Каза непроизвольно дёрнулись. — Что с ней? — спросил он, стараясь сохранить нейтральный тон, но в нём проскользнула опасная, предупреждающая нотка. Нина ухмыльнулась, ловя его на слабине. — Не прикидывайся. Ты странно себя ведёшь уже который день. — Она прищурилась. — И не думай, что я не заметила, как ты на неё смотрел у алтаря. Как будто пытался прочитать что-то на её спине. Каз сжал рукоять трости. — У меня есть дела поважнее, — прошипел он, но это прозвучало не как утверждение, а как защитный рефлекс. Нина наклонилась ещё ближе, её голос стал тише, но острее. — Например, что? Работа? Или то, что ты не можешь выкинуть её из головы? Признай, Каз. Ты к ней неравнодушен. Больше, чем неравнодушен. Каз открыл рот, готовый выпалить язвительное опровержение, но в этот момент с крыши донесся лёгкий, почти невидимый жест Инеж. Сигнал. Он резко обернулся к Нине, и всё его лицо мгновенно превратилось в холодную, профессиональную маску. — Не сейчас, — отрезал он ледяным тоном, не оставляющим места для возражений. — И не выходи из роли. Идёт. К их столу приближалась женщина. Овал Саран. Средних лет, в изысканных, но неброских шуханских одеждах, волосы убраны в сложную причёску, украшенную нефритовыми шпильками. Её движения были плавными, взгляд — всевидящим и оценивающим. Она села, неспешно, словно у неё в запасе целая вечность. Согласно ритуалу, она обмакнула кончик указательного пальца в свою чашку с жёлтым чаем и прикоснулась им ко лбу. Нина, не колеблясь, повторила жест. Каз же сидел неподвижно, его взгляд был прикован к женщине, но мысли, казалось, витали где-то далеко. Традиции чужих стран всегда были для него не более чем декорациями. Нина, чувствуя нарастающее неловкое молчание, улыбнулась почтительно и заговорила на шуханском: — Мы надеялись, вы сможете указать нам путь к вашему клиенту, Адепту. Овал слегка наклонила голову, и в её глазах мелькнуло одобрение. — Ваше произношение достойно похвалы для равкианки. — Вы очень любезны, — Нина почтительно склонила голову. — Моя мать — равкианка. Мы с мужем живём в Кеттердаме, но я унаследовала от неё… интерес к реликвиям, связанным со Святыми. Взгляд женщины скользнул к Казу, задержался на его каменном лице, затем вернулся к Нине. На её губах появилась едва уловимая, понимающая ухмылка. — Муж? — переспросила она, и в её голосе зазвучала лёгкая насмешка. — Удивительно. Я думала, керчийцы более… экспрессивны в проявлении чувств. Нина, не смутившись, придвинулась чуть ближе и понизила голос до заговорщического шёпота: — О, в приватной обстановке он очень… чувствителен. — Она бросила на Каза томный, полный обещаний взгляд. — Не правда ли, Булочка? Каз встретил её взгляд. В его глазах не было ни капли «чувствительности», только немой, риторический вопрос, который можно было прочитать как: «Ты окончательно рехнулась?». — А вашей «Булочке», кажется, не по душе обычаи моей страны, — заметила Овал с лёгким укором. Нина неловко улыбнулась и повернулась к Казу, надавливая на него взглядом. — Дорогой… Мы проделали такой долгий путь именно ради этого, — сказала она, и в её голосе прозвучала тонкая, но чёткая нота требования. Каз несколько секунд смотрел на неё, потом медленно, почти неохотно, сняли перчатки. Его пальцы, длинные и бледные, на мгновение замерли над чашкой. Затем он обмакнул указательный палец в прохладный чай, стряхнул лишние капли и, с едва заметным усилием, приложил палец ко лбу. Жест был выполнен с такой механической, бездушной точностью, что это было почти оскорбительнее, чем отказ. Из своей тени Виктория наблюдала за этим и едва заметно покачала головой. — «Бездушный чурбан, — пронеслось у неё в голове. — Не может даже притвориться, что уважает что-то, кроме своих планов». — Наш контакт упоминал, что Адепт отошёл от дел и лишь изредка продаёт что-то из своей коллекции, — вернулась к делу Нина. — Вы ищете что-то конкретное, — констатировала Овал. — Нешьенер, — коротко бросил Каз, его голос прозвучал резко после долгого молчания. Женщина смотрела на него бесстрастно. — Нешьенер в Амрат Ене. Каз поджал губы и один раз, очень чётко, покачал головой. — Тот, что в Амрат Ене подделка. Нам это достоверно известно. — Я ничего об этом не знаю, — спокойно парировала Овал и повернула голову, чтобы сделать едва заметный знак официантке у стойки. — А если мы заплатим любую цену, которую назовёт Адепт? — вставила Нина, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло. Овал медленно перевела на неё взгляд, и в её глазах вспыхнула холодная, насмешливая искорка. — Я бы сказала, что вы удивительно богаты… для воров. Нина слегка отпрянула, на её лицо на секунду набежала паника. — Мы не воры! Мы коллекционеры! — Я достаточно долго работала с ворами, чтобы узнавать их с первого взгляда, — равнодушно констатировала женщина. Она встала, её движения внезапно стали резкими и окончательными. — Если хотите клинок — украдите его из Амрат Ена. Больше мне нечего вам сказать. И она развернулась, чтобы уйти. Каз вскочил, инстинктивно рванувшись за ней. Но в этот момент официантка с подносом, полным чайников, неловко свернула прямо ему под ноги. Произошло столкновение. Фарфор звякнул, горячий чай брызнул во все стороны, большей частью на рукав и грудь Каза. Он отшатнулся, дезориентированный внезапным хаосом, влажным жаром на коже и резким запахом цветов. Инстинктивно, чтобы удержать равновесие, он опёрся голой ладонью о влажную от пролитого чая поверхность стола. И мир рухнул. Запах чая смешался с другим запахом — сладковатым, гнилостным, запахом больной плоти и отчаяния. Влажность на коже стала липким потом страха. Перед глазами поплыли не резные стены чайной, а тёмное небо в гавани. Трупы. Язвы. Джорди. Его собственное сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Воздух перестал поступать в лёгкие. — Бреккер! Просто дыши! — он услышал голос Нины где-то очень далеко, почувствовал её руку на своей. Но её прикосновение стало искрой, брошенной в пороховой погреб памяти. Оно не успокоило, а обожгло, напомнив о других прикосновениях — беспомощных и угасающих. Он рванулся, сбросив её руку, и бросился прочь из чайной, слепо, отчаянно, толкая встречных, не видя и не слыша ничего, кроме призраков собственного прошлого. Виктория, наблюдая за этим с самого начала, действовала на опережение. Ещё до того, как Каз сорвался с места, она встретилась взглядом с Инеж на крыше и резким жестом указала на удаляющуюся фигуру Овал Саран. Сулийка кивнула и бесшумно скользнула вдоль кровли, исчезнув из виду. Не раздумывая, Виктория схватила со стола забытые Казом перчатки и ринулась вслед за ним. На улице царил оживлённый полдень. Каз метался, как загнанный зверь, натыкаясь на прохожих, его дыхание было хриплым, прерывистым. Виктория догнала его, схватила за плечи с силой, на которую сама не рассчитывала, и оттащила в узкий, тенистый проулок, прижав к прохладной каменной стене. Он не сопротивлялся, будто все силы ушли на борьбу с внутренними демонами. Она опустилась перед ним на колени, не обращая внимания на лужи и грязь, впитывающуюся в брюки. Её руки крепко держали его за плечи. — Каз. Посмотри на меня, — её голос прозвучал твёрдо, без паники, но с такой силой, что он заставил его глаза, безучастно скользившие по стене, найти её лицо. — Бреккер, сосредоточься. На моём голосе. Только на нём. Его дыхание всё ещё было неровным, свистящим, но он смотрел на неё. В его обычно таких острых, расчётливых глазах плавала паника, растерянность, боль. — Я… я в порядке, — выдавил он, но голос его сорвался, выдавая полную противоположность словам. — Нет, не в порядке, — парировала Виктория, её взгляд был пристальным, не позволяющим врать. — Что случилось? Говори. Он покачал головой, пытаясь стряхнуть наваждение. — Не знаю… Не мог дышать… Как будто… — он замолк, сглотнув, не в силах произнести слова «гавань», «оспa», «Джорди». — Тебе не нужно это говорить, — тихо сказала Виктория, и её голос вдруг смягчился. Одна её рука продолжала держать его за плечо, а другая легла ему на спину и начала медленно, ритмично водить по ней кругами. Твёрдые, успокаивающие движения. — Ты не там, Каз. Ты здесь. Со мной. В Безъю. Это всего лишь чайная, и пролитый чай — это всего лишь чай. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь подчинить тело разуму. — Знаю… — прошептал он, голос всё ещё дрожал, но в нём появилась хриплая собранность. — Не могу… Не могу позволять этому… Не сейчас… — Работа подождёт, — твёрдо заявила Виктория. — Она никуда не денется. А ты — можешь сломаться. Ты не железный, как бы тебе ни хотелось в это верить. Тебе нужно… давать себе передышку. Он посмотрел на неё, и на его бледных, напряжённых губах дрогнуло что-то, похожее на слабую, кривую улыбку. — Ты говоришь как Нина… Может, вам создать дуэт назойливых сиделок. Виктория закатила глаза, но ответная улыбка тронула и её губы. — Не меняй тему. Ты не можешь всё держать в себе до последнего. Это не сила, Каз. Это глупость. Дай кому-нибудь помочь. Хотя бы… хотя бы мне. Он отвёл взгляд. Борьба в нём была видна невооружённым глазом. Желание оттолкнуть, закрыться, уйти в свою скорлупу — и какое-то другое, новое, пугающее желание… облокотиться. Хотя бы на миг. — Я… не могу… — выдохнул он, и в этих словах была не грубость, а признание поражения. Виктория кивнула. Она поняла. Не «не хочу», а «не могу». Стена была слишком высока, а привычка к одиночеству — слишком сильна. Она не стала давить. — Ладно, — спокойно сказала она. — Хорошо. Она поднялась, отряхнула ладони о брюки и протянула ему его перчатки, которые всё это время сжимала в руке. — Пошли. Остальные, наверное, уже ждут. Она не стала ждать, пока он встанет или что-то скажет. Просто развернулась и сделала шаг из тени проулка обратно на залитую солнцем улицу, давая ему время и пространство собраться. За её спиной Каз, всё ещё сидя на земле, медленно, будто с огромным усилием, натянул перчатку на дрожащую руку. Прикосновение кожи к коже было для него пыткой, но сейчас, после всего, оно казалось… якорем. Возвращением в реальность, которую она только что своим голосом, своими руками вернула ему из хаоса воспоминаний. Он поднял взгляд на её отступающую спину, и в его груди, рядом с привычным холодом и болью, шевельнулось что-то новое, тёплое и бесконечно опасное — немое, безответное «спасибо». Номер гостиницы в Безъю. Вечер, после провала в чайной. Комната была просторной, но казалась тесной от присутствия восьми человек, их снаряжения и напряжения, витавшего в воздухе гуще шуханской духоты. Окно на балконе было распахнуто, но ветерка не было, только тяжёлый, пряный запах ночного города. Джеспер стоял на балконе, его силуэт вырисовывался на фоне уличных огней. Нина лежала на низком диване, лениво обмахиваясь складным веером, но её глаза были остры и внимательны. В центре комнаты, за грубым деревянным столом, сидели Каз, Уайлен и Зоя. Толя, не обращая внимания на общую серьёзность, методично щёлкал орехи, разложив их на столике. Инеж сидела на стуле у стены, бесшумно вертя в пальцах нож-бабочку, который ловил блики лампы. Виктория устроилась на соседнем стуле, откинувшись на спинку, её взгляд был прикован к пламени свечи в медном подсвечнике — казалось, она всё ещё видела там отголоски алтарных огней. Тишину нарушил Каз. Его голос, низкий и ровный, разрезал душный воздух. — Овал Саран не просто скупщица. Она — Адепт. Уайлен поднял голову. — Что… что её выдало? — Её чашка, — ответил Каз. — Когда она поставила её на блюдце, не было ни звона, ни стука. Абсолютная тишина. С дивана донесся голос Нины, слегка приглушённый веером: — И её сердцебиение. Оно не сбилось ни на долю, когда мы назвали Нешьенер. Стучало ровно, один удар в секунду Джеспер вернулся в комнату, закрыв за собой балконную дверь. Он подошёл к Толе, вытащил из кармана у того пригоршню орехов и, щёлкая одним за другим, присоединился к кругу. — Контроль над пульсом и эмоциями, — прокомментировал Толя, глядя, как Джеспер ворует его закуску. На его лице играла обычная беззаботная ухмылка, но глаза были умными и понимающими. — Для человека в её… профессии, крайне полезные таланты. — Полезные для вора, — задумчиво заключил Уайлен. Толя встал, прошёл к Нине и, с театральным поклоном, протянул ей мешочек. Та, не вставая, взяла горсть и радостно ахнула, попробовав. — О, Святые! — Пора бы уже сказать нам, где этот проклятый клинок, — проворчал Джеспер, прислонившись спиной к стене и скрестив руки. — Он у Овал, — сказал Каз, наконец оторвавшись от карты. Его взгляд обвёл присутствующих. — Она сама выдала себя, подав сигнал официантке облить меня чаем. — Ты, как всегда, в своём репертуаре, — парировал Джеспер. — Пришёл, всех разозлил, устроил спектакль. Каз прищурился, но не стал продолжать препирательство. Он повернулся к группе, его тон стал чётким, командирским. — Поскольку она не собирается продавать, мы возьмём клинок сами. После нашего ухода из чайной Виктория отправила Инеж проследить за посыльным, который пришёл за Овал. Все взгляды обратились к сулийке. Та, не переставая вертеть нож, тихо сказала: — Она живёт неподалёку. Перед тем как появиться в чайной, она заходила в аптеку. Сказала, что зайдёт за заказом вечером. С момента её ухода домой больше никто не входил и не выходил. Каз кивнул, довольный точностью доклада. — Значит, план таков: как только она выйдет из дома за своим заказом, Нина проследит за ней и, в нужный момент, задержит. — Он бросил взгляд на Сердцебита, и та ответила коротким, деловым кивком. — Пока они будут заняты, мы проникнем в дом и заберём клинок. В комнате повисла пауза, которую нарушил резкий, громкий смех Зои. Все повернулись к ней. Она сидела прямо, и её красивое лицо искажала гримаса презрения. — Ты что, всерьёз считаешь, что я полезу в дом и буду воровать? — её голос звучал насмешливо и возмущённо. — Я солдат. А не карманная воришка. Джеспер поднял бровь. — Э-э, а по-твоему, зачем мы здесь все собрались? Устроить чаепитие? — спросил он риторически, разводя руками. Зоя презрительно закатила глаза. — Я наняла вас именно потому, что вы умеете делать такое грязное дело. Моя задача — обеспечить связь с царевичем и контролировать выполнение миссии. Не пачкать руки. Виктория, до этого молча наблюдавшая, громко вздохнула и покачала головой. — Да брось, Зоя, — сказала она, и в её голосе звучала усталая укоризна. — Смени амплуа на один вечер. Поверь, лазить по чужим спальням в поисках блестящих безделушек куда благороднее, чем… ну, скажем, быть бывшей фавориткой в опочивальне генерала Киригана. В комнате воцарилась оглушительная тишина. Джеспер широко раскрыл глаза, затем прикрыл рот рукой, подавив хриплый смешок. Уайлен покраснел и уставился в пол. Толя лишь усмехнулся, подбрасывая орех. Зоя медленно повернула голову к Виктории. Её глаза, обычно такие холодные и уверенные, пылали чистым, неразбавленным гневом. — Ах ты… мелкая стерва! — выдохнула она, и каждое слово было отточенным лезвием. Виктория в ответ лишь улыбнулась своей самой озорной, бесстыдной улыбкой и послала ей воздушный поцелуй. В этот момент Толя, словно ничего не заметив, подошёл к Виктории и с дружелюбной, обезоруживающей улыбкой протянул мешок с орехами. Равкианка, не задумываясь, взяла щедрую горсть. — Она, в общем-то, права, — невозмутимо заметил Толя, глядя на Зою. Его улыбка стала хитрой, понимающей. — Разница между солдатом, выполняющим приказ князя, и вором, выполняющим контракт, куда тоньше, чем принято думать. И те, и другие просто… делают свою работу. Иногда грязную. Затем он обошёл стол и подошёл к Инеж, с той же тёплой, предлагающей улыбкой протянув мешок. Сулийка, слегка смущённая таким вниманием, неловко улыбнулась, взяла несколько орехов и кивнула в знак благодарности. Зоя смерила Толю тяжёлым взглядом, полным неодобрения. — Продолжайте жевать свои орехи, — процедила она ледяным тоном. Затем резко повернулась к Казу. — Я пойду с Ниной. Слежка и задержание — это хоть отдалённо похоже на военную операцию. В дом лазить не буду. Нина, доедая орехи, слегка закашлялась. Она обменялась быстрым взглядом с Викторией, затем посмотрела на Каза. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь именно внутри? — спросила она, и в её голосе сквозила лёгкая надежда. — В смысле, Зоя может отлично справиться с хвостом одна. Или, если уж на то пошло, для слежки нам нужна… эстетическая составляющая. Или символизм. Может, стоит взять Викторию? Она же Инферни, мало ли, понадобится что-то… расплавить. Каз, который всё это время молча наблюдал за перепалкой, наконец поднял голову. Его взгляд был ясен и решителен. — Виктория пойдёт с нами на проникновение, — заявил он, не оставляя места для обсуждений. — Нина и Зоя будут ждать Овал у аптеки и проследят за ней. Если она повернёт обратно к дому раньше времени — ваша задача выиграть нам эти минуты. Отвлечь её. Любым способом, который не поднимет лишнего шума. Его слова повисли в воздухе, ставя точку в споре. План был утверждён. Роли распределены. Оставалось только дождаться темноты и выхода их цели. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была напряжённой, деловой, наполненной невысказанными мыслями каждого о предстоящей ночи. Виктория, ловя взгляд Каза, лишь едва заметно кивнула, принимая свою роль в его схеме. Даже будучи «слабым звеном», она всё ещё была нужна. И в этой необходимости, пусть и вынужденной, была горькая, но удовлетворяющая её справедливость. Ночь была тёплой и звёздной, но воздух, ведущем к дому Овал, казался густым и притаившимся. Группа двигалась бесшумно, как сгустки передвигающейся тени. Дом, когда они к нему приблизились, действительно выглядел образцом традиционной шуханской архитектуры: белые стены, изогнутая синяя черепица крыши, резные деревянные ворота, скрывающие внутренний двор от посторонних глаз. Он не кричал о богатстве, но дышал спокойной, ухоженной уверенностью. Толя присел на корточки прямо у ворот, на песке тротуара. Его палец быстро и точно выводил линии. — Планировка классическая, — прошептал он, не поднимая головы. — Входим через главные ворота, потом внутренний двор, прихожая, второй двор, и только потом — главный зал, где, скорее всего, и хранится коллекция. Комнаты располагаются по бокам. — Прочешем всё, от подвала до чердака, — отчеканил Каз, его глаза уже оценивали высоту стены, крепость замка. Он подошёл к воротам, и в его руках, обтянутых чёрной кожей, уже мелькнули тонкие стальные инструменты. — Уайлен, сколько тебе нужно на подготовку? Подрывник нервно переложил рюкзак с одного плеча на другое. В темноте его очки блеснули. — На минирование входной группы… минут пять. Не больше. Но если она вернётся раньше… у нас будет максимум две минуты на то, чтобы выбраться, прежде чем всё это красиво, но очень громко привлечёт внимание. — Даже если она появится, уходить без клинка — не вариант, — тихо, но абсолютно бескомпромиссно сказала Инеж. Виктория фыркнула, скрестив руки на груди. — Ну, не знаю… Я бы, пожалуй, предпочла унести ноги целыми и невредимыми. Спорить с разгневанной женщиной, у которой мы только что обчистили дом, — не входит в мой список любимых развлечений. — К сожалению для твоих предпочтений, на кону будущее Равки и, что более осязаемо, наша оплата, — парировал Каз, не отрываясь от работы с замком. Его голос был ровным, но в нём слышался лёгкий, привычный укор. — А ты, как всегда, думаешь только о своём кошельке, да? — огрызнулась она. — На кону не только Равка, — мягко, но весомо вмешался Толя, поднимаясь с земли и стирая рисунок ногой. — Если мы потерпим неудачу, и Дарклинг укрепится… Шухан, Фьерда, Кеттердам — все ощутят тяжесть его тени. Это игра не за один стол. Джеспер присвистнул, глядя на шуханца с новым уважением. — Умеешь ты поднять ставки, дружище. Прямо до уровня апокалипсиса. В этот момент в замке щёлкнуло что-то тонкое и точное. Каз беззвучно отодвинул тяжёлые створки ворот ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть внутрь. Он кивнул Уайлену, и тот, сжавшись в комок напряжения, проскользнул первым, торопливо сбрасывая рюкзак у порога, чтобы начать своё кропотливое дело. Джеспер последовал за ним, но не к дому, а к самому Уайлену. Он присел рядом, пока парень возился с проводами и брусками пластичной взрывчатки. — Слушай, — начал Джеспер, его голос стал тихим и неловким. — Прости за… за ту историю с бумагами в «Отбросах». Я, честно, не знал, что ты… что у тебя с чтением. Я не со зла. Уайлен замер на мгновение, его спина напряглась. — Можешь просто… остановиться? Пожалуйста? — сказал он, не оборачиваясь, и в его голосе прозвучало редкое для него раздражение. — Чем? — искренне не понял Джеспер. — Ты меня… опекаешь. Покровительствуешь, — выдохнул Уайлен, и его пальцы резко дёрнули провод. — «О, Уайлен, это же гениально, как ты всё это в голове держишь!» «Это так… умно, так изобретательно!» — он передразнил голос Джеспера с такой горькой точностью, что у того сжалось сердце. — Я просто говорю, что тебе нечего стыдиться! — попытался объясниться стрелок. Уайлен резко повернулся к нему. В темноте его глаза за очками казались огромными и полными боли. — Ты пытаешься указывать мне, как мне относиться к собственному стыду, когда сам прячешь то, что делает тебя особенным! — Моё неотразимое лицо? — Джеспер попытался отшутиться, натянув свою обычную маску. — Я бы не сказал, что это тайна… — Я говорю о том, что ты Гриш! — выпалил Уайлен, и его шёпот прозвучал громче крика. Джеспер замер, будто его ударили. — Я видел. Эти выстрелы… они невозможны. Та рояльная струна сама себя не починила. Чего я не понимаю… так это почему ты это скрываешь. Ты же земенец! Вы же верите, что силы Гришей — благословение. Так почему? Почему ты это хоронишь? Джеспер смотрел на него, и вся его легкость, всё озорство испарились, оставив лишь голую, усталую боль. — Потому что это не благословение, — прошипел он, и его голос дрогнул. — Это проклятие. И ты понятия не имеешь, во что мне это обходится. Каждый раз… — Я не хотел… — начал было Уайлен, смягчаясь, но его прервал голос Каза, доносящийся из темноты двора. Он был тихим, но обладал силой стального каната. — Джеспер. Мы заходим. Как закончишь — закрывай за собой. Каз уже отодвигал тяжёлые раздвижные двери, ведущие в сам дом. Они скользнули по пазам с лёгким, пугающим шипением. Он шагнул внутрь первым, его трость глухо стукнула о каменный пол пустого, тёмного холла. Воздух внутри пах сандалом и… чем-то ещё. Чем-то металлическим и старым. — Делимся, — бросил он через плечо, и остальные, обмениваясь взглядами, бесшумно последовали за ним в темноту. Толя, войдя последним, замер на пороге. Его голова была слегка наклонена, будто он прислушивался к чему-то очень тихому. —Я чувствую биение… сердца, — прошептал он. — Я думал, тут пусто, — настороженно сказал Джеспер, его рука уже лежала на кобуре. — Еле слышный звук. Глубоко в доме, — подтвердил Толя. И в этот момент он сделал шаг вперёд. Под его ногой тонкая, полированная доска пола едва заметно, почти неслышно, опустилась. Это был не скрип. Это был мягкий, точный щелчок сработавшего механизма. Как по мановению волшебной палочки, тяжёлые раздвижные двери, через которые они только что вошли, с грохотом, похожим на удар грома в тишине, захлопнулись. Толя, Инеж и Виктория, стоявшие ближе всех, метнулись к ним, пытаясь успеть в последний миг вставить руку, ногу, что угодно, но было позно. Массивные деревянные полотна, окованные по краям тёмным металлом, сошлись с финальным, роковым «БАМ!» Инеж, не теряя доли секунды, выхватила нож и с силой ткнула им в щель между створками. Лезвие со скрежетом отскочило, не оставив и царапины. — Непробиваемо, — констатировала она, и в её голосе впервые за вечер прозвучала тревога. Каз подошёл и постучал костяшками пальцев по раме. Звук был глухим, металлическим. — Рамы из металла. Хорошо замаскированы. — Их сделал Прочник, — тихо выдохнул Джеспер. Дела рук Фабрикатора. — Это не к добру. Совсем. И как будто в ответ на его слова, в стенах, в полу, где-то в самом нутре дома, послышался новый звук. «Ш-ш-ш-ш…» Низкое, равномерное шипение, словно где-то открыли десяток крошечных клапанов. Толя поднял голову к потолку. Его нос задрожал. — Что-то… распыляют. Каз последовал его взгляду. Из почти невидимых в темноте решёток вентиляции на потолке начал сочиться тонкий, оранжеватый дым. Он был неестественно густым, медленно клубящимся, как сироп. — Какого чёрта? — прохрипела Виктория, инстинктивно прикрывая нос и рот рукавом. Но было уже поздно. Сладковатый, приторный запах ударил в нос, щекоча горло. Джеспер закашлялся первым — резко, надрывно. Его глаза потеряли фокус, ноги подкосились, и он беззвучно осел на пол, как тряпичная кукла. — Нам… крышка… — успел он выдохнуть, прежде чем сознание покинуло его. Толя, сцепив зубы, попытался присесть, сосредоточившись. Видно было, как он пытается замедлить собственный метаболизм, используя навыки Сердцебита, чтобы продержаться дольше. Но яд был слишком силён, слишком быстр. Вслед за Джеспером на пол мягко сползла Инеж, её тело обмякло в бессильной грации. Каз обернулся, его взгляд метнулся к Виктории. Она стояла, покачиваясь, её карие глаза, полные ярости и непонимания, встретились с его. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из её губ вырвался лишь слабый хрип. Её веки дрогнули, и она рухнула, её рука бессильно потянулась в его сторону в последнем, бессознательном жесте. Каз увидел, как её пальцы разжались, не успев ничего ухватить. И в этот момент волна сладкой, удушающей тьмы накрыла и его. Он почувствовал, как его колени подкашиваются, как трость выскальзывает из ослабевшей руки. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в небытие, был оранжевый туман, смывающий очертания комнаты, и неподвижные тела его команды, разбросанные по полу, как сломанные игрушки в доме совсем не гостеприимной хозяйки. План, расчёт, контроль — всё это растворилось в горьком, химическом привкусе полного и безоговорочного провала.