Тень и пламя

Тьма не была пустой. Она была холодной, солёной, плотной. Вода. Она заполняла лёгкие, уши, глаза, вытесняя воздух и разум. Каз барахтался, но его тело было тяжёлым, как свинец, а конечности не слушались. И тогда из зеленоватой мглы перед ним возникло лицо. Оно было знакомым до боли — те же черты, что он видел в зеркале, но искажённые болезнью: кожа в гноящихся, багровых язвах, глаза, мутные от лихорадки и бесконечного ужаса. Джорди. Мёртвый брат схватил его за воротник с силой, которую не должно было быть у призрака. Его пальцы впивались в кожу шеи. — Ты правда думал, я уйду так просто, братишка? — голос Джорди был хриплым, полным воды и невысказанного обвинения. Он не говорил — он изрыгал слова, и каждое было ледяным пузырём, лопающимся в мозгу Каза. — Ты думал, боль — твоя слабость? Что ты можешь просто… заклеить этой своей чёртовой местью? — Джорди тряхнул его, и Каз почувствовал, как кости хрустят. — Ты думал, что исправишь всё сломанное внутри, если просто убьёшь того, кто это сломал? А теперь смотри на себя. Ты тонешь. Снова. Всегда будешь тонуть. Потому что сломан не мир вокруг, братец. Сломан ты. И он начал его топить. Не просто удерживать под водой, а с силой, с яростью, вдавливать в чёрный, илистый дно памяти. Каз пытался вырваться, но его собственные руки были слабы, а взгляд брата пригвождал его, как гвоздями, к самой сути его провала. Воздух кончался. Свет тускнел. Оставалась только ледяная, солёная правда: он проиграл. И проиграл не Пекке, не Овал. Он проиграл самому себе. Своим призракам. И теперь они пришли забрать своё. Виктория очнулась в мягкости. Не в том резком, болезненном падении на камень, а в уютной, глубокой постели. Она почувствовала запах — старое дерево, пыльные книги и… что-то ещё. Что-то знакомое. Она открыла глаза. Над ней был не потолок мотеля в Безъю и не звёздное небо. Это был низкий, знакомый потолок с трещиной в виде молнии, которая всегда была над его столом. Она лежала на узкой койке в его кабинете в «Клубе Воронов». Том самом, что он спалил дотла. Но здесь он был цел. Свет лампы падал мягким жёлтым кругом на стол, заваленный бумагами, и на фигуру, сидящую на краю кровати. — Виктория? — его голос был тихим, без привычной стальной обёртки. Настоящим. Она прищурилась и села. Сон. Должен быть сном. Яд, должно быть, смешал все карты. Но он выглядел так… уязвимо. Лицо не скрыто тенью или перчаткой. Просто Каз. Усталый, с тёмными кругами под глазами, но смотрящий на неё так, как он никогда не смотрел наяву. — Каз? Что… что происходит? — Это не важно, — сказал он, и в его голосе прозвучала хрипотца, будто он долго не говорил. — Прости. За всё. За то, что был таким… чёрствым. За то, что выгнал тебя. Я… я прошу. Просто… не оставляй меня. И тогда он сделал это. Медленно, с видимым усилием, но без тени сомнения, он начал снимать перчатку с правой руки. Кожаная оболочка соскользнула, обнажив бледную кожу, длинные пальцы, тонкие костяшки. Виктория замерла, её сердце пропустило удар. Она знала цену этого жеста. Значимость. Он протянул к ней руку. Голую. И мягко, осторожно, как будто боясь разбить или спугнуть, взял её руку в свою. Кожа к коже. Не было отшатывания. Не было паники. Не было того леденящего ужаса, который она видела в его глазах в чайной. Было только тепло. Сухое, немного шершавое, но живое, настоящее тепло его ладони. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев — нежно, но твёрдо. Она, почти не веря себе, провела большим пальцем по его костяшкам. Он не дёрнулся. Он смотрел на неё, и в его синих, обычно таких холодных глазах было что-то новое — теплота. Та самая, что она мельком видела в склепе, при свете единственной свечи, когда он делился с ней своей болью. Но сейчас её было больше. Она была направлена на неё. Другой своей рукой он поднялся, отыскал прядь её каштановых волос, выбившуюся из пучка, и осторожно провёл по ней пальцами. Потом его ладонь легла ей на щеку. Ладонь была шершавой, но прикосновение — невесомым, почти благоговейным. Виктория закрыла глаза, позволив себе эту иллюзию. Она наклонила голову, прижавшись щекой к его ладони. Никогда. Никогда она никому не позволяла быть так близко. Никогда никому не доверяла настолько, чтобы вот так раствориться в прикосновении. А потом она почувствовала ещё одно прикосновение. Мягкое, сухое, легчайшее, как падение пера. Его губы коснулись её лба. Потом — виска. Это было признание. Печать. Что-то настолько хрупкое и невероятное, что у неё перехватило дыхание. Она сглотнула ком в горле, пытаясь сопротивляться нахлынувшему чувству. — «Это сон, — твердил ей разум. — Только сон. Он никогда не сделает этого наяву. Никогда не снимет барьеры. Это твоё собственное сердце играет с тобой злую шутку, пока яд разъедает сознание». — Но в этот миг, в этой тихой, тёплой комнате-призраке, ей хотелось верить, что это правда. Что где-то в глубине, под всеми этими слоями брони и боли, есть тот Каз, что может вот так — просто держать её за руку. Инеж не было так тепло. Её сознание унесло туда, куда она поклялась никогда не возвращаться — даже в мыслях. «Зверинец». Давящая духота, сладковатый запах духов, пота и страха. Шёлк её «костюма» — наряда сулийской рыси — неприятно лип к коже. Она стояла на подиуме, а вокруг — глаза. Десятки, сотни глаз, оценивающих, жаждущих, покупающих. Она не была человеком. Она была лотом. Собственностью. И этот ужас, это унижение, от которого она бежала, снова обволакивало её, плотнее и невыносимее любого яда. Здесь не было друзей, не было выхода. Только клетка из взглядов и её собственное беспомощное тело. Джеспер парил над зелёными, туманными холмами Нового Зема. Воздух пах дождём и яблоками. И перед ним, с корзинкой в руках, улыбалась его мать. Такая, какой он помнил её в самые счастливые дни. Её лицо было мягким, добрым. Она что-то говорила ему, но слова тонули в ветре. Он знал, что это призрак. Он знал, что её давно нет в живых. Но видение было таким ярким, таким живым, что боль от потери пронзила его с новой, свежей силой. Это была не просто ностальгия. Это было напоминание о цене, которую он заплатил, скрывая свою суть. Цене в виде лжи, одиночества и вечной разлуки с тем, кто любил его без условий. Толя стоял на качающейся палубе своего старого корабля. Ветер выл в снастях, но этот вой заглушали другие звуки — хриплое, прерывистое дыхание. Перед ним, на окровавленных досках, лежала Тамара. Его сестра-близнец. Её лицо, зеркальное отражение его собственного, было бледным, искажённым мукой. Он видел рану у неё на боку, видел, как жизнь утекает сквозь его пальцы, которые бессильно сжимали её руку. Он, знаток всех ядов и противоядий мира, был беспомощен. Он мог только смотреть, как свет угасает в её глазах — глазах, которые всегда смеялись вместе с ним. Этот миг бессилия, этот провал, который он носил в себе как самую чёрную пустоту, снова раскрылся перед ним, жаля и напоминая: за каждую победу, за каждую улыбку приходится платить. И его счёт был слишком велик. А Викторию вдруг вырвало из тёплого кабинета. Её отбросило с силой, и она упала на жёсткий, холодный, пыльный пол. Она поднялась, отряхиваясь, и сердце её упало. Она узнала эти обшарпанные обои, трещину на потолке, запах дешёвой туши и перекисшего супа. Её старая квартира в Равке. Место её детства. Место её кошмаров. — Привет, малышка Вики. Голос. Тот самый. Сладковатый, масляный, проникающий под кожу, как грязь. Она медленно повернула голову. Он стоял в дверном проёме её детской. Молодой шуханец, любовник её матери. Его глаза смотрели на неё не с родительской нежностью, а с тем самым, липким, хищным желанием, от которого её тошнило тогда и тошнило сейчас. Она задрожала. Не от холода. От смеси животного страха и чистой, белой ярости, которая жила в ней годами. — Ты стала ещё красивее, — сказал он, делая шаг вперёд. Его взгляд скользнул по её фигуре с таким откровенным владением, что у неё сжались кулаки. — Ещё лучше, чем была. Неужели думала, что найдёшь кого-то? Настоящего? Нет, Вики. Ты навсегда останешься той маленькой, испуганной девочкой. Всего лишь… кусочком мяса. Для удовольствия таких, как я. — Ты… сукин сын, — вырвалось у неё хриплым, не её голосом. Ярость начала перевешивать страх, заполняя жилами раскалённый металл. Он рассмеялся, мягко, и сделал ещё шаг. —Я всегда считал тебя красивее твоей матери. Она была… удобна. Но ты… я хотел тебя. И всегда буду хотеть. Эти слова, эти слова, стали последней каплей. Всё, что она сдерживала годами — стыд, отвращение, ненависть к себе и к нему — прорвалось наружу в одном слепом, животном порыве. С криком, в котором было больше боли, чем гнева, она бросилась на него. Её пальцы впились ему в лицо. Большие пальцы нашли глазницы и с силой, о которой она не подозревала, вдавились внутрь. Хруст был отвратительным и бесконечно удовлетворяющим. Он закричал, но в его крике слышался… смех? Издевательский, побеждающий. — Если бы ты только знала… — прошипела она, давя сильнее, чувствуя под пальцами влажную, тёплую слизь. — Как я мечтала это сделать… Чтобы ты знал… В её голове, сквозь красную пелену ярости, всплыли образы. Джеспер, подмигивающий ей за карточным столом. Уайлен, нервно поправляющий очки, объясняя ей состав. Толя, протягивающий орехи с дружеской ухмылкой. Мужчины. Но не такие. Друзья. Союзники. Люди. И затем — Каз. Его ледяной взгляд, его сжатые губы, его руки в перчатках, бережно державшие иглу у её раны. Его голос в темноте склепа. Его голая ладонь, сжимающая её руку во сне. — Я нашла тех, кто уважает меня! — выкрикнула она, и в её голосе уже не было страха, только торжествующая, жестокая правда. — Кто видит во мне личность, а не добычу! В отличие от тебя, ублюдок! Она перестала давить. Она схватила его за волосы и с размаху, со всей силы, ударила его лицом о пол. Раз. Хрясь. Два. Хрясь. Кость хрустела, кровь брызгала. Он уже не смеялся. Он лишь хрипел. — Такие, как ты… — она подняла его голову для очередного удара, её дыхание было горячим и прерывистым, — …не заслуживают дышать одним воздухом с нами! Сдохни, тварь! Сдохни! Последний удар был самым сильным. Череп издал глухой, окончательный звук, и тело в её руках обмякло, стало просто тяжёлым, безжизненным грузом. Она отпустила его, отпрянув. Дрожь не унималась, но теперь это была дрожь опустошения, адреналина и… освобождения. Призрак был разбит. Во сне. Но даже во сне это имело значение. Она стояла над ним, тяжело дыша, чувствуя на руках липкую, тёплую кровь, но внутри у неё что-то успокоилось. Старая, гноящаяся рана, казалось, на миг перестала ныть. Яд показывал им самое страшное. Но, возможно, он же давал им шанс — в символическом, жестоком сне — с этим страшным сразиться и, может быть, даже победить. Прежде чем реальность, холодная и безжалостная, снова накроет их в доме Овал. Сознание вернулось к Виктории не как пробуждение, а как выныривание из ледяной, липкой трясины. Первым делом её ударил кашель — сухой, раздирающий горло, вырывающийся из самых глубин лёгких. Воздух был густым, сладковато-горьким, с едва уловимым послевкусием оранжевого тумана. Она откашлялась, глаза, залитые слезами, пытались сфокусироваться в полумраке. Вокруг неё, в причудливых, неестественных позах, лежали остальные. Каз, скрючившись у стены, Джеспер, раскинувшись на спине, Инеж, свернувшись калачиком, Толя, прислонившийся к запертой двери. Все неподвижны. Тишина. Такая же густая и удушающая, как яд. — «Уайлен». — Мысль ударила, как молния. Он остался снаружи. У ворот. Он должен был… Собрав все силы, она поползла. Каждый дюйм давался с трудом, мышцы не слушались, в голове гудело. Но адреналин, острый и чистый, гнал её вперёд. Она доползла до массивных, непробиваемых дверей и, собрав остаток воздуха в лёгких, начала бить по ним кулаком. — Уайлен! Уайлен! — её крик, хриплый и отчаянный, разорвал мёртвую тишину дома. На улице, на холодных каменных ступеньках у ворот, Уайлен сидел, обхватив колени, и слушал ночные звуки Безъю. Внезапный крик заставил его вздрогнуть и вскочить на ноги. — Виктория? — пробормотал он сам себе, не веря ушам. Потом рванул к дому. — Виктория! Из-за двери, приглушённо, донёсся её голос, полный паники: — Воздух отравлен! Он нас убивает! Уайлен схватился за массивные ручки и попытался дёрнуть. Дверь не поддалась ни на миллиметр. Он забил по ней кулаком. — Виктория! Джеспер! Эй, кто-нибудь! Откликнитесь! — Найди что-нибудь, чтобы взломать её! Быстро! Уайлен отскочил от двери, его мозг лихорадочно работал. Взрывчатка. Но нужно минимизировать урон, не обрушить всё на головы тем, кто внутри. Он налету сорвал с плеча свою сумку, пальцы, дрожащие от адреналина, нашли знакомые бруски пластита, детонаторы, тонкий шнур. Он работал на автомате, годы практики взяли верх над паникой. Через тридцать секунд маленькая, но мощная адская машинка была прилеплена к стыку створок. Он чиркнул и фитиль зашипел. Он отбежал, пригнулся. «Пф-ф-ф… хлоп». Не взрыв. Глухой, чавкающий хлопок, и фитиль погас. Бомба не сработала. Уайлен ахнул от изумления. Невоспламеняющийся газ в воздухе? Или… Он подскочил, сорвал неудачное изделие и, не раздумывая, схватил молоток из своего же рюкзака. Сосредоточив всю силу отчаяния в одном ударе, он всадил молоток рядом с защёлкой. Металл прогнулся, дерево треснуло. Ещё удар. Ещё. Наконец, с противным скрипом, в толстой древесине образовалась дыра размером с кулак. — Виктория! Джеспер! — он припал к отверстию, вглядываясь в темноту. В поле зрения проплыли неподвижные тела. Сердце Уайлена упало. Потом в прорехе возникло лицо — бледное, но живое. Виктория. — Святые! Уайлен! — её глаза были широко раскрыты. — Нам нужно выбираться, сейчас же! Воздух — яд! Уайлен оглянулся, его взгляд упал на клумбу у стены дома, где в лунном свете порхали несколько крупных, ярко-синих бабочек. Они садились на цветы, будто их не касался общий угар. — Э-э… тошнота? Или… галлюцинации? — спросил он, цепляясь за соломинку. — Галлюцинации, — быстро ответила Виктория. — Оранжевый пар. Механизм в голове Уайлена щёлкнул. Бабочки. Невосприимчивы к газу. Цветы, на которые они садятся… — Дурман мелоксия! — выпалил он. — Хорошо! Он осторожно поймал одну бабочку, сложил ей крылья и просунул в дыру. — Возьми. Съешь. Звучит безумно, но если яд их не берёт, то, может, в них противоядие. Или они его нейтрализуют. Виктория взяла трепыхающееся насекомое. Она чувствовала себя уже лучше, туман в голове рассеялся, слабость отступала. Загадка, но разгадывать её некогда. Она не стала есть бабочку сама. Развернувшись, она поползла к ближайшему телу — Инеж. Осторожно разжала ей губы и сунула бабочку в рот. — Ну же, Инеж. Проснись, — прошептала она, похлопывая её по щеке. Шпионка сморщилась, её горло сглотнуло рефлекторно. Через пару секунд её веки дрогнули, и она открыла глаза, полные смятения и остаточного ужаса. Виктория вздохнула с облегчением и повернулась к дыре. — Уайлен! Ещё три! Быстрее! Подрывник уже ловил следующую. Виктория получила её, доползла до Толи и проделала ту же процедуру. Уголки её губ дрогнули в кривой улыбке. — Как будто я пытаюсь пошутить самым дурным образом, — пробормотала она. Уайлен передал ещё двух бабочек. Одну Виктория вручила уже пришедшей в себя Инеж. — Суй Джесперу в рот. Убедись, что проглотит. А сама, с последней бабочкой в пальцах, поползла к Казу. Инеж, всё ещё шатаясь, сделала, как велели. Бабочка исчезла во рту Джеспера. Она потрясла его за плечо. — Джеспер! Проснись! Стрелок вздрогнул, сел рывком и вцепился ей в рукав, его глаза были дикими, невидящими. — Мама! — выкрикнул он, голос сорванный. Инеж покачала головой. — Я не твоя мать. Кошмар. Просто кошмар. Джеспер моргнул, осознание вернулось в его взгляд, сменившись сразу же отвращением. — И это — часть кошмара? — буркнул он, ощущая странный привкус на языке. Виктория добралась до Каза. Он лежал на боку, лицо искажено гримасой боли, даже в бессознательном состоянии. Губы были плотно сжаты, брови сведены. Ему снилось что-то ужасное. Она силой разжала ему челюсти и сунула бабочку в рот. Потом крепко зажала ему рот рукой, а другой придержала затылок, чтобы он не выплюнул и не задохнулся. — Ну же. Очнись, упрямец, — прошептала она, глядя на его страдающее лицо. В его мире была только вода, холод и руки брата, тянущие на дно. — «Кто ты без мести?» — спрашивал призрак, и у Каза не было ответа. Только пустота и леденящий ужас. И тогда сквозь толщу воды, сквозь хрип брата, пробился другой звук. Голос. Её голос. И свет — не водяной, а тёплый, янтарный, как свет лампы в его старом кабинете. Он открыл глаза. Перед ним было её лицо. Близко. Карие глаза, полные беспокойства, смотрят прямо в него. — Каз! Вернись! Он медленно моргнул. Проглотил. Странный, пыльный вкус заполнил рот. Но он видел её. Видел отражение света в её глазах — тех самых глаз, которые он… которые стали для него чем-то большим, чем он смел признать. Пусть даже только в тишине собственных мыслей. Он моргнул снова. Реальность встала на место: холодный каменный пол, сладковатый запах яда, боль в висках. И её руки на его лице. Тёплые. Живые. На мгновение — всего на одно короткое, предательское мгновение — он позволил себе просто смотреть. Увидел в её взгляде не упрёк, не злорадство, а чистое, неподдельное облегчение. И что-то ещё… что-то, что заставило сжаться его сердце в груди. Благодарность хлынула волной, горячей и неудобной. А потом инстинкт выживания, привычка, броня — всё это вернулось разом. Он резко, почти грубо, оттолкнул её руки и вскочил на ноги, стараясь не показывать, как они дрожат. Он окинул взглядом комнату: Инеж помогала подняться Джесперу, Толя, уже на ногах, растирал виски. Все живы. Благодаря… ей. — Все живы? — донёсся с улицы голос подрывника, полный надежды. — Да, — ответила за всех Виктория, её голос звучал устало, но твёрдо. — Мы живы. — Ты спасла меня, — сказал Толя, глядя на Викторию с искренней благодарностью. Она покачала головой, указав большим пальцем на дверь. — Это не я. Вашего спасителя зовут Уайлен. Он нашёл противоядие. — Пожалуйста, — скромно пробормотал парень снаружи. — Ты имеешь в виду, он спас всех нас? И… тебя? — переспросил Джеспер, всё ещё пытаясь прийти в себя. Виктория обвела взглядом всех и снова покачала головой. — Я не съела бабочку. Я… проснулась сама. Не знаю почему. Мне оно не понадобилось. Уайлен, присев у дыры, задумчиво почесал подбородок. — Может… может, это работает на психологическом уровне? Яд усиливает внутренние страхи, самые тёмные воспоминания. Если ты смогла с ними… справиться внутри себя, преодолеть их мысленно — организм мог сам нейтрализовать действие? Или просто токсин на тебя подействовал слабее? — он размышлял вслух, как учёный, анализирующий неудачный эксперимент. — Мы чуть не умерли, да? — констатировал Джеспер. Потом на его лице появилась странная, мечтательная улыбка. — Хотя, с другой стороны… галлюцинации были… эпическими. Ни у кого не было чего-то… ну, знаете, светлого и радостного? Каз, всё это время стоявший спиной к ним, смотрел в глубь тёмного зала. Его спина была прямой, плечи — напряжёнными. — Я ничего не видел, — отрезал он, и его голос был плоским. Виктория бросила взгляд на его спину. В памяти всплыли обрывки сна: его голые руки, его прикосновения, его губы на её коже… Она с силой выдохнула, отгоняя видения. Бред. Химический бред. — Я тоже, — сказала она ровно, почти так же бесстрастно, как он. — Хорошо, — вмешался Толя, возвращая всех к делу. — Каков теперь план? Каз медленно повернулся. Его лицо снова было маской расчёта, хотя тень от пережитого ещё лежала в глубине глаз. — Ты сказал, что в доме бьётся ещё одно сердце, — обратился он к шуханцу. — Вспомни. Точнее. Толя закрыл глаза на секунду, сосредоточившись. — Юго-восточный угол дома. Биение… слабое. Каз окинул взглядом комнату — запертые двери, непробиваемые стены, скрытые механизмы. — Она построила не дом, а ловушку-сейф, — произнёс он, и в его голосе зазвучало холодное, почти восхищённое понимание. — Всё это — броня. Для того, что бьётся в том углу. — Он сделал паузу, и его взгляд, острый и аналитический, встретился со взглядом Виктории, затем обвёл остальных. Тяжёлые двери дома распахнулись с тихим скрипом. Овал замерла на пороге, её пронзительный взгляд скользнул по тёмному коридору и застыл на неподвижных телах, разбросанных по каменному полу. На её лице не дрогнул ни один мускул. Она сделала шаг внутрь. Инеж, словно рождённая самой тенью, бесшумно соскользнула с потолочной балки прямо за её спиной, её нож уже был занесён для удара. Но шуханка оказалась быстрее. Не оглядываясь, она резко отбросила ногу назад, точным, мощным ударом попав Инеж в грудь. Сулийка, не издав ни звука, отлетела через порог и тяжело приземлилась на асфальт внутреннего двора. Однако она мгновенно перекатилась и встала в боевую стойку, сбросив маскировочный шарф с лица. Её рука метнулась к поясу — нож, описав серебряную дугу, полетел прямо в Овал. Женщина лишь слегка отвела руку в сторону, и нож, словно наткнувшись на невидимую стену, с глухим лязгом отскочил и вонзился в деревянную раму двери. В этот момент остальные, притворявшиеся беспомощными, вскочили. Каз, Джеспер, Виктория и Толя поднялись почти синхронно. Толя и Джеспер ринулись на помощь Инеж, выхватывая оружие. Каз и Виктория обменялись одним коротким, молниеносным взглядом — в нём было всё: план, предупреждение, невысказанное «будь осторожна». Затем Бреккер, не теряя ни секунды, развернулся и растворился в темноте дома, устремившись на юго-восток, на поиски источника таинственного сердцебиения. Виктория выбежала во двор, её ладони уже пылали алым пламенем. Огонь лизал её пальцы, готовый вырваться наружу. Толя и Джеспер нацелили револьверы на Овал. Женщина лишь усмехнулась. Её пальцы слегка дёрнулись. Пистолет вырвался из руки Толи и отлетел в кусты, а стволы револьверов Джеспера согнулись, как тонкая жесть, с противным скрипом металла. — Грязная игра, — процедил стрелок, смотря на испорченное оружие с нескрываемым отвращением. Толя, сконцентрировавшись, приготовился использовать силу Сердцебита, но Овал опередила его. Она широко развела руки, и в воздухе зазвенел металл. Ножи Инеж, катана Толи вылетели из ножен, зависли в воздухе и развернулись остриём к своим бывшим владельцам. Даже серебряная шпилька в волосах Виктории дёрнулась, рванувшись из её причёски с такой силой, что отбросила девушку на шаг вперёд, прямо к женщине. Виктория, не теряя самообладания, мгновенно выхватила шпильку, позволив своим густым каштановым волосам рассыпаться по плечам. В тот же миг все металлические снаряды ринулись в них. Джеспер пригнулся, Инеж и Толя отпрыгнули в стороны, Виктория, вращаясь на месте, уклонилась от собственной шпильки, которая вонзилась в землю у её ног. — Это вне всяких правил, — снова проворчал Джеспер, отряхиваясь. Овал, не теряя темпа, выхватила из своей сложной причёски тонкую, но прочную серебряную цепь. Её рука метнулась вперёд, и цепь, словно живая змея, обвилась вокруг шеи Джеспера, сжимаясь с удушающей силой. Его лицо начало синеть. Виктория не раздумывала. Её рука взметнулась, и сноп чистого, белого пламени ударил по звенящему металлу. Цепь не просто нагрелась — она расплавилась за долю секунды, капли жидкого серебра шипя упали на камни. Джеспер, откашлявшись, рухнул на колени, хватая ртом воздух. Инеж и Толя, воспользовавшись моментом, бросились на Овал врукопашную. Их атака была слаженной, яростной — удары ногами, блоки, захваты. Но женщина парировала их с пугающей, почти танцевальной лёгкостью, её движения были экономичны и смертоносны. Её локоть встретил челюсть Толи, её нога подсекла Инеж. Сулийка упала на спину, и в следующее мгновение Овал была уже над ней, выхваченный у Инеж же нож занесён для удара. Шпионка, стиснув зубы, удерживала её руку, мышцы дрожали от напряжения. Толя, с трудом поднявшись, опустился на колени. — Овал! Не её! Убей меня! — выкрикнул он на шуханском, его голос был полон отчаяния. — Я убью вас всех, — холодно парировала она на том же языке, не отрывая взгляда от Инеж. — Пожалуйста, — вмешалась Виктория, подходя ближе, её голос на шуханском звучал не так плавно, но твёрдо. — Нам нужен только Нешьенер. Клинок Нейяр. Не ты. — Ваши действия говорят об обратном, — бросила Овал, её хватка на ноже не ослабла. И тут раздался взрыв. Негромкий, направленный, но достаточный, чтобы заставить всех вздрогнуть. Виктория инстинктивно рванула за ближайший куст. Из-за ворот вбежали Уайлен, Нина и Зоя. Шквальная, не тратя времени на раздумья, взмахнула руками. Внезапно налетевший ветер, сконцентрированный в узкую воронку, ударил в Овал и отбросил её через весь двор, заставив выпустить нож. Нина приготовилась использовать свою силу, но Овал, уже поднимаясь, сжала кулак. Кольца на пальцах Зои и Нины — металлические — вдруг дёрнулись, потянув их руки вниз и в стороны, заставив обеих потерять равновесие и грубо опуститься на асфальт. — Это затянулось, — произнесла шуханка, и в её голосе впервые прозвучало раздражение. — Пора заканчивать. Она снова развела руки. На лицах всех присутствующих исказились гримасы боли. Виктория почувствовала, как что-то внутри зашевелилось, потянулось к коже, будто пытаясь вырваться наружу. У Нины из носа брызнула кровь, Уайлен схватился за грудь. — Удивительно, не правда ли? Сколько металла в человеческом теле, — голос Овал звучал почти задумчиво, но ледяно. — Железо в крови… такое послушное. И тогда в ночи вспыхнул огонь. Не просто шар или струя. Это был разрез. Чистый, тонкий, раскалённый до бела клин из чистой плазмы, прочертивший в воздухе идеальную линию. Он пролетел в сантиметре от головы Овал и вонзился в каменную стену дома, оставив после себя не просто обгоревшую полосу, а разрез — ровную, оплавленную по краям трещину, уходящую вглубь кладки. Куст, оказавшийся на пути, был не сожжён, а аккуратно, почти хирургически, рассечён надвое, и его половинки медленно падали, тлея. Все замерли. Боль отступила, сменившись шоком. Взгляды устремились к источнику. Виктория стояла в десяти шагах, её руки былт всё ещё вытянуты вперёред. На её лице не было ни ярости, ни триумфа — только ледяная, сфокусированная решимость. От её пальцев тянулся лёгкий, змеящийся дымок. Волосы развевались вокруг её лица, в глазах горел отражённый свет её же собственного, невозможного пламени. Зоя, Нина, Толя, Джеспер, Инеж, Уайлен — все смотрели на неё с немым изумлением. Они видели, как Инферни создают огненные шары, стены, взрывы. Но огонь-лезвие, огонь, сконцентрированный в линию, способную резать камень… Этому не учили в Малом Дворце. Это было за гранью обычного мастерства. Тишину нарушил скрип открывающейся двери. На пороге появился Каз. Он вёз перед собой инвалидное кресло, в котором сидел хрупкий, улыбающийся старик с умными, добрыми глазами. — Милая, у нас гости, — раздался беззаботный, старческий голос. — Коллекционеры из Керчии. Овал мгновенно преобразилась. Вся агрессия, вся стальная воля испарились. Она быстро поправила одежду, и на её лице расцвела нежная, любящая улыбка. — Я знаю, дорогой, — ласково ответила она. — Я как раз собиралась предложить им чай. — Он вне игры, — бросила она Виктории на шуханском, её взгляд снова стал предупреждающим. Виктория тяжело вздохнула и пожала плечами, опуская руки. Пламя погасло. — Это те самые коллекционеры, — представил Каз, подкатывая кресло поближе. Его голос звучал почти почтительно. — Они были бы счастливы познакомиться с величайшим вором в мире искусства. Адептом. Джеспер недоверчиво прищурился. — Это Адепт? — он ткнул пальцем в старика. — Мы раньше встречались? — вежливо поинтересовался старик. — Да. Несколько минут назад. В вашей комнате, — ответил Каз с лёгкой, почти дружеской усмешкой. — А с вашей супругой мы встречались в Безъю. Пили чай. — Музей в Безъю, — оживился старик, его глаза заискрились. — Несущие балки — под каждой второй секцией пола. Остальные скрипят. Секреты места важно знать. Каз повернул голову к Овал, и его улыбка стала шире, понимающей. — Действительно. Овал перевела взгляд на Викторию, и в её глазах снова вспыхнула стальная защита. — Если с ним что-то случится, я убью вас всех, — прошипела она на шуханском. Виктория развела руками в жесте капитуляции. — Я не трогаю стариков. Меня так не воспитывали. Нам нужен только Нешьенер. — Нешьенер? — переспросил старик. — Я украл его для неё. Это было последнее, что я украл перед тем, как мы решили, что мне пора на покой. — Пожалуйста, дорогой… — мягко попросила Овал, но старик был уже разгорячён воспоминаниями. — Хотя, воровать — не совсем верное слово. Он и так был её собственностью. Она его и создала. В воздухе повисло ошеломлённое молчание. —Простите… вы сказали, она его создала? — осторожно переспросил Джеспер. Адепт, с некоторым усилием, поднялся с кресла и подошёл к жене. Та нежно взяла его руки в свои. —Часы работы. Молитвы. И слёзы, — тихо сказал он, глядя на неё с обожанием. — Чтобы сразиться с неубиваемой армией часовщика Хо. Виктория замерла. Её рука непроизвольно потянулась к медальону на шее — простому украшению с рынка, на котором была выгравирована стилизованная наковальня и молот, символ Санкты Нейяр. Её любимая легенда, история о шуханского Фабрикатора, которая олицетворяла для неё несгибаемую женскую ярость и силу. — Три дня и три ночи она сражалась с непобедимыми солдатами, — прошептала Виктория, её голос дрогнул от благоговения. — И когда пал последний солдат, она сложила своё оружие. И назвала его Нешьенер. «Неумолимый». — Она сделала шаг вперёд и, не сомневаясь больше ни секунды, опустилась на одно колено, склонив голову. — Для нас величайшая честь… Санкта-Нейяр. Инеж, всё ещё сидевшая на земле, подняла на женщину взгляд, полный смешанного трепета и неверия. —Санкта… Нейяр? — выдохнула она и, последовав примеру Виктории, также встала на колено. Толя, не колеблясь, последовал их примеру. Один за другим, Уайлен, Джеспер, всё ещё потирая шею, поднявшаяся Нина и Зоя — все склонились в глубоком, немом поклоне. В стороне остался только Каз. Он стоял прямо, наблюдая за сценой, его лицо было непроницаемой маской, за которой бушевал вихрь мыслей. Женщина — Овал, Санкта-Нейяр — повернулась к Виктории, и их взгляды встретились. В глазах Святой что-то смягчилось. Она кивнула и вернулась к мужу, помогая ему снова сесть в кресло. — Пойдём, любимый. Уложим тебя спать, — сказала она, и в её голосе снова звучала только нежность. Она села на подлокотник кресла и обняла его. — Это наше убежище. Где мы можем спать спокойно. Где нам не нужно бояться бандитов вроде вас. — Мы не бандиты, — с лёгким раздражением парировал Каз. — Никто не проходит мимо яда, — спокойно заметила она, окидывая взглядом группу. — Простите, что вмешиваюсь… — тихо сказала Виктория. — Но я очнулась от него сама. Женщина перевела на неё пристальный взгляд. — Тебе не понадобилось противоядие? Виктория покачала головой. Святая кивнула, и в её взгляде мелькнуло одобрение. — Тогда ты сильнее, чем кажешься. Суметь выбраться из лабиринта собственных кошмаров без помощи… это достойно уважения. — Она перевела взгляд обратно на Каза, и её тон снова стал строгим. — Эта девушка взрослее тебя. Ты всего лишь ребёнок. Каз усмехнулся, но это была усмешка без веселья. — Ребёнок, который нашёл твою слабость. — «Началось», — мысленно вздохнула Виктория. — Слабость? — Нейяр усмехнулась, но в её усмешке не было злобы, лишь горькая мудрость. — Я прожила четыреста лет. Видела, как все они умирают. Моя семья. Все, кого я любила. Отнятые временем. Сотни лет я запирала своё сердце, думая, что это решение. Какой безопасный способ существовать. — Она увидела, как Каз слегка опустил голову, и в его позе промелькнула тень неуверенности. — И какой пустой. Ты защищаешься от боли. Ограждаешь себя от радости. Но когда ты наконец позволяешь себе полюбить без оглядки… два мира сливаются в одну вселенную. — Она посмотрела на мужа, и её взгляд стал бездонно нежным. — Он — не моя слабость. Он — моя вселенная. И я буду с ним до последнего его вздоха. Деля каждое мгновение… пока он не станет частью ночного неба. Какой мне тогда прок от клинка? — Она поцеловала мужа в лоб. — Какой тебе прок от клинка? Каз встретил её взгляд, и всё его существо было сосредоточено на ответе. — Дарклинг создал неуязвимую армию из теней. Только ваш клинок достаточно остр, чтобы уничтожить их. — Похоже, это проблема Равки, — спокойно ответила Нейяр. — Вы думаете, его остановит линия на карте? — давление в голосе Каза нарастало. Святая прикрыла ладонями уши мужа. — Думаю, я всё ещё могу убить тебя, прежде чем ты успеешь моргнуть. — Санкта-Нейяр, — вмешался Толя, делая шаг вперёд. — Я встречал Заклинательницу Солнца. Ту, что возглавит Равку, если Дарклинг падёт. Она добра. И она шуханка. Она могла бы стать мостом между нашими народами. Но только если вы позволите нам воспользоваться клинком. Женщина прищурилась, обдумывая его слова. Она убрала руки от ушей мужа и снова взяла его ладони в свои. — Воспользоваться? И всё это — лишь для того, чтобы одолжить клинок? — в её голосе прозвучала усталая досада. — Всё это — лишь чтобы защищать сны вашего мужа? — парировал Каз, и в его голосе теперь звучало не превосходство, а что-то вроде… понимания? — Мы сражаемся за то, что для нас важнее всего. — Клянусь своей жизнью, я позабочусь о том, чтобы его вернули. К вам, Санкта-Нейяр, — твёрдо сказала Виктория. — Овал, — поправила женщина, но кивнула. — Меньше всего мне нужны паломники у моего порога. — Дорогая, пора спать? — ласково спросил Адепт. — Вон все! — скомандовала шуханка, жестом указывая на ворота. Группа зашевелилась, собираясь уйти. Но голос святой остановил их. — Кроме тебя, Инферни. Виктория обернулась. В её глазах читались почтение и лёгкая растерянность. — Я отдам клинок тебе, — сказала Нейяр. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как молот. — Ты показала мне свою силу, едва не убив меня своим огненным разрезом. Такой приём не удавался никому, кроме… кроме Дарклинга. Ты — первая в своём роде среди Инферни. И ты победила мой яд. Никто не делал этого раньше. Моё уважение — твоё. — Она бросила взгляд на Каза. — Клинок — только для неё. Глаза Каза на мгновение расширились от шока. Его взгляд устремился на Викторию, и на его лице промелькнула целая гамма чувств — удивление, что-то вроде гордости, а затем привычная стоическая маска вернулась на место. Джеспер небрежно пожал плечами. — Полагаю, нам пора. — Он махнул рукой, приглашая Толю, Уайлена, Зою, Нину и Инеж следовать за ним. Сулийка на секунду задержалась, её вопросительный взгляд встретился с Викторией. Та едва заметно кивнула: «Всё в порядке». Пока остальные уходили, Каз задержался на пороге. Он смотрел на Викторию, его губы приоткрылись, будто он собирался что-то сказать — приказ, предупреждение, может, даже что-то ещё. Но слова застряли в горле. Он лишь резко кивнул, его голос прозвучал грубо: — Мы подождём тебя у «Колибри». Не задерживайся. И он ушёл, его тень последний раз мелькнула в проёме ворот. Виктория осталась одна с легендой. Нейяр медленно поднялась, её движения были полны той же грации, что и в бою. Она подошла к Виктории, и её взгляд, пронзительный и оценивающий, впился в лицо девушки. — Мы с тобой… похожи, — тихо сказала святая. — Мы обе видели тьму и закалились в ней. И всё же мы здесь. Стоим. Она протянула руку и дотронулась до медальона на шее Виктории. Её губы тронула лёгкая улыбка. — Приятно знать, что у меня есть поклонники. Виктория неловко пожала плечами, чувствуя себя внезапно очень юной. — Приятно встретить свою… вдохновительницу. Овал улыбнулась чуть шире и взяла Викторию за руку. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. — Пойдём. Она подошла к инвалидному креслу, мягко поправила плед на коленях мужа и покатила кресло обратно в дом. Виктория, сделав глубокий вдох, последовала за ними в тёплый, пахнущий чаем и старыми книгами полумрак, оставив за спиной двор, залитый лунным светом и тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих углей. В Безъю, в предрассветный час, когда темнота только начинает отступать, уступая место первым призрачным полоскам серого света на востоке, воздух был иным. Он обжигал легкие не холодом, а своей пустотой. Дом, скрытый в поляном пустыше, дышал тишиной. Виктория стояла, впитывая эту тишину, пока женщина, поправляла одеяло на плечах уснувшего мужа. Её движения были ритуалом, в котором так и виднелись ноты тепла и любви. Каменные стены, хранящие прохладу ночи, казалось, впитывали не звук, а саму возможность звука. И тогда взгляд Виктории упал на стол — не на предмет мебели, а на саркофаг из темного, почти черного дерева, вмурованный в пол. За толстым, идеально гладким стеклом, в странном золотистом сиропе, покоилось тело под простынёй. Воздух в груди Виктории застыл, превратившись в ком. — Это... человек? — прошептала она, и шепот был поглощён каменной глоткой комнаты без остатка. Овал обернулась. Её глаза в этом свете были как два кусочка обсидиана, в которых не отражалось ничего, кроме самой Виктории. — Мой первый муж, — голос её был ровным, монотонным, словно она читала выцветшую надпись на стеле. — Ужасный брак. Удобный стол. Смешок, острый и неуместный, сорвался с губ Виктории, отскочил от стен и умер где-то в углу. Она подавила его, вцепившись в привычную маску безразличия, но трещина пошла от самого сердца. Она наблюдала, как женщина провела ладонью по шероховатой поверхности стены. Камень сдался беззвучно, отъехав и обнажив нишу, где лежал длинный кейс из кожи, потрескавшейся от времени, как глиняная почва высохшей реки. — Ты — Инферни, — сказала Охвал, расстёгивая застежки. Звук был похож на ломающиеся кости маленьких птиц. — Я видела пески, которые погребали целые города, и ветра, что стирали имена с их стен. Видела, как огонь рождается в самой глубине сухого сердца пустыни и как он же испепеляет оазисы до стекла. Я знала тех, кто приручал пламя, как слуг. Но в тебе… оно не слуга. И не хозяин. Оно — сокамерник. И вы оба смотрите на мир через одну и ту же решетку. Она извлекла клинок. И не было тут ни сияния, ни благоговейного трепета. Из ножен вышел кусок сжатого, спрессованного отсутствия. Он не светился — он пожирал свет из убогой предрассветной комнаты, оставляя после себя не тьму, а нечто худшее: совершенную, завершенную пустоту. Это был не меч. Это была дыра в ткани мира, отлитая в форме лезвия. Женщина протянула его. Не как награду. Как диагноз. — Ты выжила. В этом есть сила. Но выживание — это привычка, дитя. И самая коварная из всех. Она заставляет цепляться за любую соломинку, даже если это соломинка из ненависти или страха. Что же ты выберешь, когда перестанешь просто выживать? — Её слова падали тихо, но каждое было как песчинка, забивающаяся в рану. Вспышка лукавства на лице ухажёра матери. Ледяная стена в глазах той, что должна была быть защитой. Чувство, что спасти можно только одного — себя или сестру — и этот выбор уже сделан, а боль от него осталась. — Путь Гриши — это не дорога. Это перекресток, который повторяется снова и снова. Ты можешь свернуть куда угодно. Или остаться стоять посреди пыли, пока время сотрет тебя в порошок. Выбери не следствие, а причину. Чтобы в конце не оказаться ни с чем, кроме эха своих же оправданий. Виктория медленно подняла руку. Её пальцы, привыкшие к яростному ответному жару пламени, коснулись рукояти. И её обдало холодом абсолютного нуля. Холодом вакуума между звездами, где нет ни тепла, ни звука, ни жизни. И в этой пустоте не было силы. Там была бездна. Бездна, в которой тонули все её крики, все страхи, все мелкие, жалкие самооправдания. Она держала в руке не оружие. Она держала воплощенное сомнение. Сомнение во всем, что она знала о силе, о огне, о себе. Она встретилась взглядом с шуханкой. И в этих обсидиановых глазах не было ни надежды, ни веры. Только знание. Неумолимое, законченное. Она видела не героиню, а цепь поступков, приведшую сюда. Девочку, научившуюся жечь, чтобы её боялись. Беглеца, сменившую одну клетку на другую. Женщину, чьё сердце разрывалось между долгом к призраку сестры и тягой к тому, чьи стены были выше и крепче её собственных. Благодарность? Честь? Слишком бледные, слишком мимолетные слова перед лицом вечности, застывшей в этом взгляде. — Я… — её горло сжалось. Она сомкнула пальцы на рукояти, и пустота меча ответила ей — не пульсацией, а бездонной тишиной, поглощающей даже стук её сердца. — Я не знаю, как благодарить. Да и не в благодарности дело. — Она сделала шаг, приняв на себя всю тяжесть этой пустоты, и мир вокруг сдвинулся, переориентировался на новую, леденящую ось, проходящую через её ладонь. — Я не могу пообещать быть мудрой. Но я пообещаю… смотреть. Смотреть в лицо тому, что я сжигаю. И тому, почему я это делаю. Уголок рта женщины дрогнул. Не в улыбку. В нечто, напоминающее старое воспоминание о боли. — Достаточно, — произнесла она. — Сила — не дар и не проклятие. Это — вопрос, заданный миром. Отвечаешь на него ты. Каждым своим выбором. Каждой искрой. Каждым удержанным пламенем. Виктория кивнула. Кивком не ученицы, а того, кто принял эстафету у самой вечности и почувствовал, как немыслимая тяжесть веков легла на её плечи. Она повернулась. Меч в руке был теперь не зеркалом, а дверью. Дверью в ту тьму, что была внутри неё самой. В холод, который был страшнее любого огня. В нём отражались контуры будущего: расчётливый, отгораживающийся от всех взгляд Каза, ждущей её на улице, хрупкое братство с теми, кого она назвала друзьями, и вечный, неумолчный зов потерянной сестры — призрак, который она носила в себе вместо сердца. Она переступила порог. Воздух Безъю, уже начинающий разогреваться от приближающегося солнца, ударил в лицо после склепного холода дома. Тяжесть Нешьенера была не якорем, а гирей на ноге приговоренного. Он тянул её вниз, к земле, к реальности, не позволяя укрыться в привычных фантазиях о свободе или забвении. Здесь, среди глинобитных стен, с этой чёрной дырой в форме клинка на плече, она чувствовала одиночество. Не тоску по обществу, а страшную, абсолютную ответственность существа, сделавшего выбор, последствия которого ему одному и расхлёбывать. Первые лучи солнца начинали резать горизонт, отбрасывая длинные, уродливые тени. Виктория шла к воротам, и каждый её шаг отдавался в костях руки, сжимающей Нешьенер, не звоном, а глухим, беззвучным ударом. Это был отсчёт. Отсчёт времени до следующего выбора. До следующей жертвы огня. Она не была воином света. Она была тем, кто прошел через тьму и вынес из неё эту холодную, безжалостную пустоту. Ворота, обрамленные камнем, почерневшим от времени и пыли, служили немым порогом между двумя мирами. С одной стороны — дом, хранящий тишину, с другой — ожидание, напряжение и тревожный воздух предрассветного города. Вокруг витала мелкая, едкая пыль, позолоченная первыми косыми лучами солнца, пробивавшимися над плоскими крышами. Джеспер, прислонившись к растрескавшейся каменной кладке, приводил в пригодный вид свои изогнутые револьверы, его глаза, усталые и вместе с тем озорные, были устремлены на дверь. Нервозность он всегда маскировал лёгкостью, и сейчас это был щит. — Похоже, наша Виви поднялась в глазах даже святых, — заметил он, и в его голосе звучала не насмешка, а теплое, почти братское восхищение, смешанное с облегчением. Затем его взгляд скользнул к Казу, неподвижному и тёмному, как ещё один фрагмент тени у стены. — Так, Каз, она по-прежнему слабое звено в твоих глазах? — вопрос прозвучал с нарочитой невинностью, но в воздухе повис вызов. Каз не ответил. Он сжал челюсти так, что на скулах выступили белые пятна. Его внимание, вся его сфокусированная, жгучая энергия, была прикована не к Джесперу, а к тому порогу, за которым исчезла Виктория. В его молчании стояла целая буря расчетов, опасений и той тихой ярости, которую вызывает беспомощность ожидания. И когда дверь наконец скрипнула, и она вышла, все внутри него замерло. Она вышла не той, какой ушла. Это было заметно сразу, в самой осанке, в постановке плеч. Воздух вокруг неё будто сгустился, стал более плотным. Но главное — были глаза. В них погас тот налёт скучающего сарказма, тот защитный лёд высокомерия. Вместо этого в них горел новый свет — не весёлый и не добрый, а яростный, холодный, отчеканенный из чистой решимости. Это был свет человека, заглянувшего в бездну и нашедшего там не страх, а ответ. И на её плече, непринужденно, как будто оно всегда там и лежало, покоилось нечто, отчего у Каза на мгновение перехватило дыхание. Клинок. Нешьенер. Он не сиял. Он, казалось, поглощал утренний свет, оставаясь бледным, матовым, нереальным. Легенда, внезапно обретшая плоть и сталь и прислонившаяся к плечу девушки, которую он… Каз почувствовал прилив чего-то острого и запретного. Гордости. Да, гордости, дикой и иррациональной. Она не просто выжила, не просто выторговала что-то. Она завоевала. У самой Святой. В его мире, построенном на сделках и оценке активов, это был акт высшего порядка. Его разум, всегда раскладывающий всё по полочкам, на миг затрещал по швам от осознания её истинного, неучтенного потенциала. Этот клинок менял все балансы, все уравнения. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, низким, предназначенным скорее для самого себя, для усмирения этого внутреннего шторма. — Виктория — не слабое звено. Она никогда им не была, — произнес он, и слова повисли в воздухе не как опровержение Джесперу, а как окончательный, бесповоротный вердикт, вынесенный самому себе. Она подошла к ним, и на её губах играла знакомая, чуть дерзкая улыбка, но теперь в ней читалась иная глубина. — Какой насыщенный день, правда? — бросила она, и её взгляд скользнул по лицам, будто проверяя их реакцию. — Ага, конечно. А какая жизнь без приключений? — парировал Джеспер, его глаза весело сверкнули, заметив невесомый, но ощутимый сдвиг в её энергии. Зоя, стоявшая чуть в стороне с привычной, безупречной выправкой, лишь слегка закатила глаза, позволив уголку губ дрогнуть на мгновение, прежде чем её черты вновь застыли в маске деловой собранности. — Хорошо. Теперь Равка, — сказала она, и это прозвучало как точка, поставленная в дискуссии, которой не было. Её взгляд на мгновение задержался на клинке, в её глазах мелькнуло что-то сложное — не ревность, но острое, профессиональное осознание того, что игровое поле только что изменилось. Группа тронулась в путь, покидая немые стены. Виктория шла чуть позади, намеренно отставая. Тяжесть Нешьенера на плече была не обузой, а якорем, сшивающим её с землей, с этим моментом, с новой, оглушительной реальностью её выбора. Гордость, горячая и сладкая, волной подкатывала к горлу. Она спасла их. Она получила оружие. Теперь — спасти Равку. Найти Марго. План кристаллизовался в её сознании, простой и ясный, как лезвие. Её взгляд выхватил фигуры Джеспера и Уайлена. Они не просто стояли — они существовали в своем собственном, маленьком, герметичном мире. Смех Джеспера, тихий и счастливый, которого она раньше не слышала. Наклон головы Уайлена. И поцелуй — не стремительный и украдкой, а медленный, уверенный, лишённый всякой оглядки. Виктория прищурилась, и на её губах появилась ухмылка, в которой смешались нежность, досада и понимание. — «Вот ведь, жук! И мне ничего не рассказал!» — пронеслось в её голове с немым возмущением, в котором не было ни капли настоящей обиды, лишь легкое, братское: «ну я же твой друг». — Кажется, все сошли с ума, — прозвучал рядом голос, низкий и полный глухого раздражения. Каз качал головой, глядя на пару, и в его жесте была вся его сущность — неприятие этой публичной, бесконтрольной демонстрации чувств, этой слабости, выставленной напоказ. Виктория усмехнулась и покачала головой, поворачиваясь к нему. — Не суди, дабы тебя не судили, — сказала она, и в её голосе звучала не морализаторская нота, а тихая, почти грустная ирония. — Когда полюбишь, тогда поймёшь. Он посмотрел на неё, и его молчание было красноречивее любых слов. Его глаза, такие пронзительные и скрытные, держали её в поле зрения, и в их глубине бушевала тихая буря. — «Я уже люблю...» — пронеслось в его сознании с ясностью, которая была почти физической болью. Но уста оставались сжатыми. Вместо этого он произнес, глядя куда-то в пространство перед собой: — Может быть, я что-то и увидел сквозь дымку яда. Она вопросительно взглянула на него, отрываясь от созерцания счастливых друзей. — И что? — Есть те, кто топит нас, и те, кто вытаскивает нас, — ответил он задумчиво. Это был отчет о наблюдении, о делении мира на две простые, жестокие категории. Виктория кивнула, уголок её рта дрогнул в подобии улыбки. — Может, я тоже кое-что видела, — тихо сказала она. В памяти всплыли обрывки галлюцинаций: его рука без перчатки, тёплое прикосновение, которого не было; его голос, просящий не бросать его. И другое — лицо того человека, искаженное гримасой, и её собственная ярость, наконец нашедшая выход. Каз повернул к ней голову, и в его взгляде вспыхнул острый, хищный интерес аналитика, столкнувшегося с неизвестной переменной. — Что тебе показала твоя токсичная поездка? Она встретила его взгляд, эти голубые, как лёд на глубине, глаза, и подумала о пропасти между ними. Всего один шаг. Всего одно признание. И всё могло бы быть иначе. — Не нужно жить прошлым, — наконец сказала она, и её голос был твердым. — То, что было, больше не будет. И нам нужно двигаться дальше, к полноценной жизни, чтобы быть по-настоящему счастливыми. Он смотрел на неё — на эту Инферни, несущую на плече меч Святой, говорившую о счастье с серьёзностью приговора. И в этот миг последние сомнения рухнули. Святая была права. Человек — не слабость. Он — целая вселенная, со своими законами тяготения и хаоса, если... если этот человек становится твоим центром. Виктория была не слабым звеном. Она была его вселенной. Тихим, холодным кошмаром осознания стало то, что эта вселенная могла существовать и без него. Он лишь кивнул, коротко и резко, и двинулся вперёд, вновь отгораживаясь молчанием, потому что сейчас, здесь, на пыльной дороге, не было времени поддаваться чувствам, которые грозили сжечь все его расчёты дотла. Виктория, почувствовав этот откат, этот ледяной шлюз, опустившийся между ними, ускорила шаг, догоняя шедших впереди Нину, Зою, Инеж и Толю. — Мне всё ещё любопытно, — голос Зои был ровным, но в нём висела невысказанная нота. — Виктория, как тебе удалось сделать разрез? И не обычный для всех, а огненный. Всем известно, что только Дарклинг может его сделать. Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Виктория тяжело вздохнула, её пальцы невольно сжались на рукояти меча за спиной. — Я не хотела этого делать, — сказала она искренне. — Просто, когда я увидела, как Овал манипулирует металлическим содержимым ваших тел и причиняет вам боль… Это была случайность. Я не знаю, как это произошло. — В её голосе звучала не неуверенность, а растерянность перед фактом собственной, не до конца понятой силы. Толя, наблюдавший за целующимися Джеспером и Уайленом с добродушной, понимающей ухмылкой, перевел взгляд на небо. — Ну... Тамара меня убьёт за то, что я съел всех сушеных кальмаров. Она заставит меня стирать бельё целый месяц, — пробормотал он с такой теплотой в голосе, что угроза звучала как признание в любви. Виктория рассмеялась, и этот смех прозвучал искренне и тепло, разряжая напряжение. — У тебя тоже строгая сестра, как у меня? Моя Марго очень добрая. Но лучше её не злить. Это гиблое дело, даже я боюсь её, когда она злится, — она в шутку вздрогнула, и в этом жесте была целая история их сестринских отношений. — Особенно если она старшая, — мудро заметил Толя, и Виктория щёлкнула пальцами, указывая, что он попал точно в цель. — Я даже не могу рассказать о Санкте... — начала он, но Зоя перебила. — Нейяр обречена жить с разбитым сердцем. И она это знает. — Зоя произнесла это как констатацию факта, но в её глазах мелькнула тень. — Зачем беспокоиться? — Мы сражаемся за то, что нам дорого, — оборонительно, почти вызывающе сказала Нина. — Да. За Равку, — уверенно, без тени сомнения подтвердила Зоя. — Когда-нибудь появится мужчина, в которого ты так втрескаешься, что не поймёшь, что с тобой, — уверенно заявила Нина, и в её голосе зазвучала та самая мудрость, которую дают пережитые бури. — И не ищи меня, чтобы просить объяснений, ведь мы с моим «меховым комком» будем далеко, в глухом краю, глубоко в любви. — Она надела шляпу с таким решительным видом, будто это был шлем, и подытожила: — Ну ладно. Теперь Равка. — Я и не собираюсь просить у тебя объяснений, — холодно парировала Зоя, отводя взгляд. — Она права, Зоя, — тихо вступила Виктория, глядя на подругу. — Любовь действительно стреляет в тебя так, что ты и не заметишь. Зоя выгнула тонкую, тёмную бровь, и в её взгляде промелькнула сухая насмешка. — Это говорит мне та, которую тошнило от одного слова «любовь». Виктория пожала плечами с той самой старой, знакомой, вызывающей ухмылкой. — Слова — ветер. Ты же Шквальная, должна управлять ветром, — бросила она, и в этом был вызов, шутка и признание всей сложности натуры Зои одновременно. Назяленская лишь снова закатила глаза, но в этом жесте уже не было прежней сухости — была усталость от битв, которые, казалось, никогда не кончатся. — Я с вами согласен, дамы, — философски заметил Толя, его добродушное лицо было серьезным. — Любовь приходит тогда, когда не ждёшь. И надо под неё только подстроиться. — Ну, только если эти чувства взаимны, — тихо сказала Инеж, подходя сбоку. Её глаза были тёмными и глубокими. — Ведь если влюблен один, это пытка. Толя кивнул, и в его взгляде промелькнуло понимание. Затем он что-то вспомнил, полез в каркан и протянул Виктории небольшой предмет, сверкнувший на солнце. Это была её шпилька, та самая, с фиолетовым камнем, которую она потеряла ещё во дворе дома Овал. — Держи, ты потеряла, — просто сказал он. Виктория улыбнулась, и эта улыбка была искренней и благодарной. Она кивнула, взяла шпильку и быстрыми, привычными движениями собрала рассыпавшиеся по плечам тёмные волосы в высокий, небрежный пучок, закрепив его. Жест был простым, бытовым, но в нём было что-то от обретения целостности, от собирания себя перед новым рывком. И группа, теперь уже молчаливая, но объединённая общим долгом, тревогой и странной, новой надеждой, продолжила путь к месту стоянки «Колибри». Корабль ждал, чтобы унести их от пыльного камня Шухана обратно в сердцевину бури — в Равку.