Два Завета

      Шон пришёл раньше. Намного раньше, чем того требовала вежливость или здравомыслие. Уже около получаса он сидел у окна, где мягкий дневной свет ложился на тёмную поверхность стола и пускал блики на стакан с водой, к которому мужчина почти не притронулся. Время от времени Шон машинально подносил стакан к губам, делал глоток — и тут же ставил его обратно. Его взгляд в очередной раз опустился на часы.       Лейн немного опаздывала.       Он вздохнул, постучал пальцами по стеклу и заставил себя посмотреть в сторону входной двери. Каждый раз, когда она открывалась, сердце предательски дёргалось, но в ресторан входили другие люди.       Снова не она.       Шон провёл ладонью по затылку и откинулся было на спинку стула, но почти сразу подался вперёд. Нервы не давали сидеть спокойно.       Пару недель назад всё пошло к чертям.       Он помнил тот вечер слишком отчётливо. Их встреча в ресторане… сначала всё шло нормально. Даже хорошо. Пока к ним за стол не подсел незнакомец, представившийся Робертом Эгеусом. Шон не слышал, что тот, уходя, шепнул Лейн на ухо, но после услышанного внутри неё словно что-то шёлкнуло. Лейн посмотрела на него каким-то странным взглядом — так, будто увидела впервые. Извинилась, схватила визитку со стола — и просто ушла.       Без объяснений.       Шон начал конкретно переживать за неё. Все эти недели она не отвечала на звонки, но ему, наконец, всё же удалось дозвониться до неё и пригласить в небольшой ресторанчик на кофе. Он надеялся выяснить причину такого странного поведения, чтобы оценить, может ли он помочь ей — если это в его силах, конечно. И ему очень хотелось, чтобы так оно и было.       Шон снова посмотрел на часы. Внутри него неприятно скребло то самое чувство, которое появилось тогда, в тот вечер, когда он остался один за столом и смотрел на пустой стул напротив. В очередной раз он поднял взгляд на дверь.       И почти рефлекторно выпрямился.       — Лейн! Я тут, — он поднял руку, привлекая внимание женщины, показавшейся в дверях ресторана. Она огляделась, находя его взглядом, и неуверенно двинулась к столику.       — Привет, — остановившись перед ним, Лейн попыталась улыбнуться.       — Прошу, присаживайся, — с несвойственной ему спешкой Шон поднялся со своего места, помогая ей разместиться. Сев напротив, Лейн всё же подарила ему улыбку, но осторожную. Не радостную. И это встревожило его ещё больше.       Несколько секунд они молча рассматривали друг друга.       — Может, хочешь перекусить?       Лейн в ответ неопределённо пожала плечами, проводя рукой по волосам. Её красивые зелёные глаза устремились в окно, рассеянно рассматривая людную улицу.       — Знаешь, — осторожно начал Шон, — я не очень понял, почему ты сбежала тогда из ресторана. Что случилось? Что такого тебе сказал этот Роберт?       Лейн выглядела так, словно ей совсем не хотелось говорить. Хотелось только и дальше рассматривать прохожих.       — Почему ты молчишь? Случилось что-то серьёзное?       — Просто… — Лейн запнулась. Или, возможно, вовремя себя остановила. Уголки её губ всего на мгновение опустились, и Шон заметил это прежде, чем она вновь одарила его едва заметной улыбкой. Он вдруг понял, что её одолевали страх и волнение. Вспомнил последние слова Эгеуса перед уходом.       — Давай сначала закажем что-нибудь, — решил он как-то сгладить неловкость между ними. Тут как раз и официант подоспел к их столику.       — Американо, — Лейн даже не взглянула на предложенное меню. Официант учтиво кивнул и перевёл взгляд на Шона.       — То же самое, — попросил он, снова вопросительно взглянул на свою спутницу и вкрадчиво произнёс: — Лейн, если хочешь что-то поесть, то…       — Нет-нет, — она покачала головой и улыбнулась. — Мне достаточно кофе.       Приняв заказ, официант оставил их наедине. Шон призадумался, не зная, как разговорить Лейн. Она упорно не шла с ним на словесный контакт. Только смотрела на него. Просто. Без эмоций. Мыслями находилась явно не с ним. Его взгляд не отрывался от неё, искал хоть какую-нибудь эмоцию, что помогла бы ему понять. Но он всё никак не мог разрушить стену отчуждения между ними.       — Шон, у меня… появились некоторые проблемы. Но, уверяю, это не требует твоего вмешательства, — чуть срывающимся от волнения голосом заверила Лейн. Его рука непроизвольно дёрнулась к её ладони, когда он заметил, что её пальцы задрожали.       — Слушай, я целыми днями думал, что случилось. И зачем тебе понадобилось так срочно уйти, да ещё после того, как этот… этот… — Шон выдохнул, не найдя подходящих слов. — Что ему нужно от тебя?       — Что ты хочешь услышать? — тихо спросила она, снова взглянув в окно. Шон тоже посмотрел на улицу, будто надеялся рассмотреть там то же, что и она.       — Лейн, — мягко, но настойчиво позвал её. — Поговори со мной. Пожалуйста. Я могу помочь.       — Давай подождём кофе, — её глухой голос полоснул его по сердцу. Он прекрасно видел, как тяжело ей было говорить, а её взгляд умолял не заставлять отвечать на его вопросы. Лейн только поджала губы, продолжая отрешённо рассматривать окно.       — Ладно, я в очередной раз предположу… — не сдавался Шон. — Просто кивни, если так. У тебя проблемы из-за Эгеуса?       Им принесли заказ, и Лейн даже не соизволила оторваться от разглядывания улицы. Будто бы ей хотелось сбежать. Встать и уйти от него. И Шон этого совсем не хотел.       — Ещё не было такой ситуации, которую я не решила бы, — Лейн откинулась на спинку и сложила руки на груди.       — Я же сказал, что могу помочь, — подхватил разговор Шон. — Почему ты не хочешь поделиться со мной? Не доверяешь?       Лейн незаметно вздрогнула, словно он застал её на месте преступления.       — Знаешь… — неуверенно начала она, и Шон придвинулся ближе, чтобы расслышать её слова. — По возможности я всегда справлялась со своими проблемами сама. Особенно, когда они не касались других. Сейчас… точно такая же ситуация. Эти проблемы не касаются тебя. И я не хочу, чтобы они тебя затронули.       Шон уязвлённо закусил губу и чуть прищурился.       — И что дальше? — более настойчиво уточнил он. — Опять взвалишь всё на себя? Прошу, дай мне помочь тебе.       — Нет, — последовал тихий, но уверенный ответ. — Это останется при мне. Прости, я не буду обсуждать это с тобой.       Шон запрокинул голову назад, глубоко втягивая воздух. Она оказалась упрямой с ним. И он понимал, что на его дальнейшие вопросы Лейн больше не ответит.       В это время Лейн полезла в сумку. Судя по всему, за деньгами.       — Стой, — поспешно остановил Шон. — Погоди-погоди, прости…       Она грустно улыбнулась, но отложила сумку.       — Может, тебе нужно отвлечься? — предложил он. — В смысле, отдохнуть? Или, наоборот, поработать? Говорят, смена деятельности помогает отвлечься. И решение проблемы придёт само по себе.       Лейн замерла, глядя в никуда. А её зрачки стали чуть шире. Несомненно, причиной этому был страх. Потом она зажмурилась.       — Возможно, ты прав, — почти одними губами произнесла она. Обхватив голову, она вдруг скрыла лицо волосами.       — Лейн? — обеспокоенно позвал её Шон. Глубоко вздохнув, она резко вскинулась. Её глаза поблёскивали, но слёз не было.       — Да, ты прав… Мне нужно отвлечься.       — Может, съездим отдохнуть? Я могу составить компанию, если захочешь, — осторожно, ненавязчиво предложил он, беря её за руку. Лейн сжала его пальцы, и Шон поспешил накрыть её ладонь второй рукой в знак поддержки.       — Нет. Мне нужен не отдых, — тихо, с глубочайшим волнением и растерянностью в голосе возразила она.       — Тогда есть вариант поработать, — Шон всё пытался поймать её взгляд. — Завтра состоится судебное заседание. Иск попечительского совета колледжа к одной из студенток. Сможешь поучаствовать? Ровно на один процесс.       — Да… Думаю, да, — она выдохнула, будто попыталась сосредоточиться на его словах, и кивнула. — Пришли мне материалы по электронной почте, чтобы я подготовилась.       — Хорошо. Завтра как раз планируется допрос студентки, — Шон глотнул горячий кофе. — Прокурор будет наседать.       — Я учту, — Лейн в задумчивости провела пальцами по кромке чашки. — Мне, наверное, уже пора. Прости, Шон. Никак не могу собраться с мыслями.       Шон вздохнул, рассматривая её. Но не стал настаивать на обратном.       — Разрешишь хотя бы проводить тебя?       Лейн опять задумалась, засмотревшись в сторону. Несмотря на её опустевший взгляд, как будто ничего не выражающий, её губы подрагивали, а руки опять задрожали. Шон никак не понимал, над чем она думала, и не мог разобрать, что творилось у неё в душе.       — Ты на машине? — спросил он. — Если нет, я подвезу тебя. Или, если хочешь, погуляем по городу, если моё общество тебе не надоело.       — Было бы славно. У меня были тяжёлые ночи, жуткие дни и просто кошмарные вечера, — внезапно поделилась Лейн, не вдаваясь в детали, но тут же осеклась. —Хотя нет, о чём это я… Я на машине. Прости, сама доберусь до отеля. Мне надо побыть одной. Ты не обидишься?       — Как пожелаешь, — окончательно сдался Шон.       — Спасибо тебе.       Лейн засобиралась, а Шон расплатился за кофе, оставив на столе купюры.       — Всё равно… Спасибо, что согласилась и пришла, — проговорил он напоследок.       — Спасибо, что позвал, — только ответила она.       Лейн торопливо пошла прочь. Вновь испарилась, как мимолётное видение. Но Шон уже решил про себя, что непременно выяснит личность того гостя в ресторане. Уж больно подозрительно стала вести себя Лейн после этого.

***

      В переполненном душном зале царила напряжённая тишина, которую подчёркивали редкий шелест бумаг и щёлканье ручек. Сквозь большие окна просачивался утренний солнечный свет. Казалось, все затаили дыхание.       Эшли оторвала взгляд от бумаг, разложенных на длинном столе в судебном зале, и сделала паузу, задумавшись перед перекрёстным допросом своей подзащитной. Такой драматичный жест с её стороны не был уловкой для присяжных заседателей или для зрителей в зале. Просто она никак не могла сосредоточиться на работе.       Между тем, пауза между вопросом и её взглядом на документы нервировала подзащитную. Студентка. Почти девочка. Сложенные на коленях руки, побелевшие от напряжения пальцы. Взгляд — не умоляющий, скорее, осуждающе-потерянный, будто она оказалась внутри чужого сна и не знала, как из него выбраться. И сейчас Эшли добивалась от неё нужных показаний.       Пару месяцев назад осудили двадцативосьмилетнего преподавателя элитного частного колледжа в Цинциннати. Его обвиняли в сексуальных домогательствах к шестнадцатилетней студентке. Но теперь на скамье подсудимых очутилась и сама студентка. Попечительский совет пришёл к её семье с иском о том, что она намеренно спровоцировала порочащую связь с преподавателем и тем самым нанесла серьёзный урон репутации не только колледжу в целом, но и другим студентам. По просьбе Спенсера, Эшли на один день выступила защитником, подменяя основного адвоката в суде. Она вполне могла самостоятельно представлять интересы своих клиентов в судах США. В своё время она успешно аккредитовалась в местной юридической школе и обзавелась наличием дополнительной степени доктора права.       Но сейчас она едва могла выдавить хоть слово. Подзащитная то и дело с надеждой посматривала то на неё, то на присяжных. Эшли была напряжена, но не из-за судебного процесса. Она была просто в ужасе от новости о близнецах. Ни о чём другом она больше не могла думать, и уже жалела, что согласилась на просьбу Спенсера помочь. Думала, что так сможет отвлечься — но нет. Ситуацию также усугубляла практически бессонная ночь, из-за чего опять пришлось успокаивать себя привычным способом — однако в качестве побочного эффекта началась путаница в сознании.       Эшли мельком взглянула на собравшихся.       — Мисс Финли, скажите суду, — наконец заговорила она, и голос её прозвучал глуше, чем обычно, — вы когда-нибудь давали повод считать, что между вами и преподавателем было что-то большее?..       Допрос всё же продолжился, хотя мыслями она была далеко.       Однажды Скотт и Элис уже оказывались на скамье подсудимых. Поэтому эта обстановка ещё больше напоминала ей о близнецах.       Стоило Эшли в очередной раз задать вопрос и поднять взгляд на подзащитную, как вместо неё, на том самом стуле, она вдруг увидела своего сына. Наклонённая под тем же углом голова, тот же упрямый, вызывающий изгиб бровей. Он всегда был таким разным, иногда дьявольски невыносимым во время их частых споров. Но, глядя в его ясные глаза, видя, как он заводился и вот-вот был готов взорваться ругательствами из-за их очередного спора, она всё равно не могла на него долго злиться. Скотт всегда отстаивал свои мнения и правоту, даже если был неправ. А она кончиками пальцев проводила по его щеке — и всё. В моменты спокойной жизни они даже могли обнять друг друга, когда хотелось немного внимания и теплоты.       Эшли моргнула, пытаясь прогнать видение — но вместо этого начала видеть в подзащитной и свою дочь. Та же линия поджатых губ, то же упрямство в осанке. Её она любила не меньше сына. Дочь тоже всегда была разной, иногда резкой и грубой, а иногда — грациозной, подвижной, полной страсти и энергии. С ней у неё меньше возникало споров, они были ближе друг к другу. Элис могла даже пошутить или подбодрить после ссор. Она всегда улыбалась так, словно не умела плакать, хотя это было далеко не так. В такие моменты Эшли не могла не улыбнуться ей в ответ.       Она готова была продать душу за них. За их улыбку. За блеск глаз, напоминающий отцовский…       Эшли жёстко отстаивала интерес своей подзащитной, парируя доводы государственного обвинителя, однако иногда запиналась, потому что образы сына и дочери будто быстро сменяющимися кадрами накладывались на студентку. Их облики резко вспыхивали друг в друге, как туманные отражения, пойманные между светом и тенью. Реальность дрожала. Но Эшли по-прежнему видела их. Будто несуществующих. Или, наоборот, единственно настоящих.       Прокурор давил на подзащитную беспрестанными вопросами, и Эшли не менее жёстко отводила часть из них, что не относилась к сути дела, но влияла по характеристике личности.       Реальность и видения смешались перед ней. Двигались одна за другим, словно во сне, когда обрывки видений сменяли друг друга. Иногда эти видения подпрыгивали, как будто дело было в качестве плёнки в проекторе. Стоя в пяти метрах от трибуны своей подзащитной, Эшли моргнула, и вновь на месте отвечающей на вопросы студентки резко и одновременно вспыхнули образы близнецов. Теперь они сидели плечом к плечу за одной трибуной. Вокруг них будто воцарились сумерки, всё заволокло сероватым, почти чёрным туманом. Создавалось впечатление, что Эшли не стояла в суде, а наблюдала за близнецами через замочную скважину. Пронзительный, с вызовом взгляд таинственных глаз Элис и Скотта гипнотизировал. Близнецы смотрели на неё, как в объектив. Тёмная помада на губах у Элис и будто размазанный след от неё на скуле Скотта резко контрастировали с их светлой кожей и выразительными зелёными глазами. Гладкие тёмно-русые волосы у обоих были убраны назад, лишь одна-единственная прядь от чёлки падала на лоб. Близнецы смотрели свысока, без улыбки, и больше напоминали роковых киногероев из «Суспирии» Хичкока.       — Нет! — тем временем отвечала подзащитная на вопросы прокурора. — Всё было совершенно не так. Мистер…       А Эшли пребывала всё в том же угнетающем, странном дурмане. Вот губы близнецов в унисон задвигались. Они что-то сказали ей. Но бесшумно. И Эшли ничего не смогла разобрать. Потом над их головами появились до ужаса знакомые остроконечные хвосты плаг и обвили их шеи, а тонкие, но цепкие членистоногие лапы сомкнулись на щеках. Вживались в их кожу. Растворялись в ней. Ворвавшийся откуда-то слева остроконечный хвост третьей плаги, как хирургический скальпель, стремительно разрезал лица близнецов поперёк — и исчез в темноте.       Сжав зубы, Эшли отвернулась. Но поздно. Увиденное хлестнуло, как кнут. Слишком больно и резко.       Больше ни разу не взглянув на подзащитную, Эшли с трудом дождалась окончания процесса. Напряжение и страх всё возрастали, и теперь она чувствовала себя не так уверенно, как в начале заседания. По спине ползли мурашки. Голова кружилась посреди этого тумана. Образы располосованных паразитами лиц близнецов тоже начинали кружиться перед глазами, будто аккомпанируя этому своеобразному танцу воображения. В этом танце Элис и Скотт повернулись друг к другу, а в руках у них откуда-то взялись ножи. Лица их не выражали никаких чувств. Близнецы одновременно подняли руки с ножом и уверенным движением перерезали друг другу глотки. Захлестала чёрная кровь, и её дети, будто сражённые чем-то безумным, повалились на землю…       Эшли замерла. Внутри неё всё дрожало, тело бил озноб.       Покидая здание суда, Эшли закрывала папкой лицо, торопливо спускаясь по лестнице. Невольно прикрыв рот рукой, она почти бежала по ступеням, и пряди густых волос метались в такт её шагам. Даже прохожие обращали на неё внимание. Её временная подзащитная с родителями осталась позади. Репортеры, словно рой ос, облепили их. Всех интересовало одно — это скандальное дело.       Часть группы репортёров у выхода повернулась к Эшли как раз в тот момент, когда она уже садилась за руль своего «Мустанга». Машина с рёвом съехала по выездной дорожке парковки суда и скрылась от любопытных глаз за поворотом.

***

      Ключи от автомобиля громко звякнули о металлическую крышку стиральной машины. Эшли нервно стянула с себя платье и закинула его в барабан. На ней осталось только нижнее бельё, а на спине и на рёбрах, как наследие прошлого, виднелись бледные следы от множества царапин. От нажатия на кнопку в стиральной машине начала плескаться вода.       Эшли достала из мини-бара виски и вернулась в спальню номера со стаканом и бутылкой в руке. Пила чистый, без содовой.       Как и в Испании, Эшли ощущала себя сильно уязвимой и беспомощной. Страх накатывал волнами, без предупреждения, лишая воздуха. Она уселась на пол, а когда подняла голову, из горла вырвались сухие рыдания, и лишь потом потекли слёзы. Эшли сжала плечи, будто пыталась уменьшиться, исчезнуть, стать незаметной для угрозы. Сердце билось слишком быстро, сбиваясь, словно в любой момент могло сорваться в пустоту. Каждое воспоминание об ужасной новости вперемешку со страшными образами из прошлого отзывалось внутри резким толчком, заставляя тело вздрагивать раньше, чем разум успевал осмыслить.       В спальне было темно из-за штор. Было слышно лишь то, как в ванной комнате стиральная машина плескала водой.       В тот же вечер после появления Эгеуса она созвонилась с ним и договорилась о встрече. Они увиделись на набережной реки Огайо, практически в центре Цинциннати. Перед её мысленным взором вновь и вновь возникало воспоминание о том, как Эгеус сообщил ей новость о похищенных близнецах. А она, впав в шок и неистовый страх, прежде чем сама поняла, что собиралась сделать, влепила ему пощечину. От кольца на её пальце на щеке Эгеуса осталась царапина. От боли в ладони, от осознания того, что она совершила, закружилась голова. А Эгеус лишь усмехнулся, промокнул ранку платком и озвучил сделку.       Тогда Эшли в очередной раз убедилась, что прошлое никогда не оставит её в покое. Она думала, что с кровожадным культом было покончено, что всё то, что скопилось в ней — лишь поломанные остатки пережитого. Как же она ошибалась. Оставшиеся выжившие из верхушки культа лишь затаились, чтобы продолжить свою «веру» и путь.       Эгеус не сказал, зачем конкретно культу нужны были её близнецы. И тем более — её кровь. Да и плевать ей было на это вовсе. Всё то, что творили с ней культисты в Испании, с ужасом накладывалось на её догадки о том, что Элис и Скотт могли испытывать в лапах этих монстров. В этом её ужасе не было крика — только тихая, изматывающая мука. Желание найти, защитить, снова спрятать детей, заслонить их собой смешивалось с беспомощностью. Она чувствовала себя загнанной в угол, где не было правильных решений, где любой её выбор мог стать для них последним.       Обжигающие слёзы текли по щекам, заливали лицо. Эшли содрогнулась в плаче.       В ту встречу она, не раздумывая, согласилась на сделку. Эгеус получает её кровь в обмен на жизнь и возвращение близнецов. Какая-то часть Эшли слепо и маниакально верила в то, что так и произойдёт, но другая, умудрённая жизненным опытом, кричала об обратном.       В первые дни после встречи и новостей о том, что культ удерживает близнецов уже больше полутора месяцев, для неё всё существовало будто под водой. Время не текло — оно вязло. Страх был не истерикой, а глухим онемением. Эшли сидела, стояла, смотрела в одну точку, а мир продолжал двигаться без неё. Телефон в её руках казался чужим предметом. Имена близнецов — слишком острыми, чтобы произносить их вслух.       Всё же она ждала новостей от Эгеуса, несмотря на то, что его телефон оставался выключенным. Эшли почему-то знала, что одной просьбой это не ограничится. Им обязательно что-нибудь понадобится от неё вновь — и если придётся, она выдержит. Не потому что не боялась за себя. А потому что страх за близнецов оказался сильнее страха за собственную жизнь.       В тишине раздался звонок мобильного телефона. Встрепенувшись, она не глядя ответила на вызов.       — Лейн, наконец-то я смог до тебя дозвониться! — в волнении заговорил Шон. — Что с тобой? Ты так бежала из суда… и не отвечала. Ты ещё в Цинциннати? Администратор отеля сказал, что ты не выезжала. Я подумал, с тобой что-то случилось…       — Прости меня, Шон, — едва слышно выдавила она. — Ладно?       — Что у тебя с голосом? Ты будто плачешь.       — Я просто устала.       — Да что с тобой творится?.. — его голос смягчился. Эшли понимала, что Спенсер был неравнодушен к ней, старался не оставаться в стороне, но она до последнего не хотела втягивать его в своё прошлое. Более того, она не могла допустить, чтобы он пострадал или погиб из-за неё. Культ был беспощаден ко всем.       Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, как ребёнок.       — Шон… я очень ценю твоё желание помочь. Но, как и говорила… Уверяю, нет ничего, с чем бы я не справилась. Даже сейчас.       — Хорошо, — неохотно согласился он. — К слову… Ты помнишь, что через пару дней состоится собрание в моей коллегии в Вашингтоне? Мне бы хотелось, чтобы ты там присутствовала. Вечером будет банкет. Может… может, это тебя хоть чуточку приободрит? Чёрт, Лейн, я не знаю, что с тобой происходит и как поддержать тебя. Просто… намекни мне. Пожалуйста.       — Да, спасибо… Мне пора, Шон. До встречи.       Уже сбросив звонок, Эшли всё сидела, глядя на картину с цветами, которая висела на стене, заключённая в красивую рамку. Она пыталась взять себя в руки. Страх никуда не делся, но постепенно переставал быть хозяином. Эшли думала — медленно, болезненно, шаг за шагом. Чем она могла пожертвовать. Где проходила та самая грань, которую она всё равно переступит, если это вернёт ей близнецов.       В Эшли ещё оставалось много чести и ещё больше гордости: она сумела пережить и не такие удары судьбы, хотя понимала, что этот — самый мощный из всех в её жизни. Но несмотря ни на что, она всегда двигалась вперёд, хоть порой и оглядывалась на свои «внутренние» последствия.       Исчезновение близнецов стало для неё самым внезапным и страшным потрясением. Эшли казалось, будто она оса, попавшая в бутылку и бьющаяся о стеклянную стенку. Эгеус предупредил её, чтобы она не делала опрометчивых поступков по поиску своих детей. Наверняка агенты культа следили за ней. И уже давно. Наблюдали, наверное, и сейчас.       Эшли выдохнула, наконец справившись со слезами. Что её действительно могло уничтожить окончательно — это червь сомнений. Какой-то звук помешал ей сосредоточиться, подумать над тем, что она могла бы сделать в такой ситуации. Игнорируя всё вокруг, Эшли усиленно попыталась припомнить, какими ресурсами она обладала, что могло бы помочь ей в поисках.       Звук не прекращался. Прикрыв глаза, она сделала ещё один вздох, а мысли двигались сами по себе. Может быть, она изначально повела себя неправильно. Где-то оступилась. Но что она ещё могла сделать?..       Стук повторился громче, всё же вынуждая её встрепенуться. Эшли пришла в себя и поняла, что стучали в дверь её номера. Так и не дождавшись ответа, через дверную щель кто-то просунул конверт. Плотный, коричневого цвета, с вплетёнными в дорогую бумагу шёлковыми нитями. Конверт ей кое-что напомнил. Порывисто подняв его с пола и устремившись в спальню — подальше, как ей казалось, от внешнего мира — Эшли глянула на адрес отправителя. Незнакомым великолепным почерком было выведено: «Мисс Грэхэм, с особой любовью».       Несмотря на постоянный страх, от которого у неё в голове уже гудело, Эшли ощутила ещё больший приступ тревоги. Она почувствовала, как по коже опять пошли мурашки, словно её облили чем-то холодным.       Она с остервенением вскрыла конверт и извлекла из него шелковистый листок бумаги. И ещё не успев взглянуть на подпись, сразу поняла, кто автор этого послания.       «Очаровательная, мисс Грэхэм!       Я с огромным интересом следил за тем, что Вы собрались делать после нашей встречи. И я весьма польщён, что вы прислушались к моей, скажем так, просьбе. Теперь вы, видимо, думаете, что последует дальше. Неужели всё ещё опасаетесь бесславного и печального конца вашей преспокойной жизни?       Не стоит. Хотя, скорее всего, вы думаете, что ваш провал отразится на близнецах. Я почти в этом уверен. Обязательно поделитесь со мной откровенно, мисс Грэхэм, при нашей следующей встрече. Мне бы хотелось порассуждать с вами на эту тему ещё, но дела не ждут.       Теперь к сути. Вашей крови оказалось недостаточно. Но я знаю, что вы снова сможете нам помочь. Предоставьте нам кровь отца близнецов. Думаю, это вам по силам.       Роберт Эгеус.       Р.S. За вами по-прежнему следят. Вы сами это понимаете. Не думайте принимать опрометчивых решений и сообщать кому-либо об этом. Поверьте, мы обязательно узнаем. Каким образом вы заполучите кровь их отца, нам тоже совершенно неважно. Это чисто ваша задача. Главное, чтобы всё оставалось в тайне, иначе получите головы своих близнецов в посылке. Самое ценное от них мы уже получили, так что нисколько не сомневайтесь, что нам не составит особого труда прикончить их. Я даю вам неделю, сообщите, как заветный образец окажется у вас в руках. Всего доброго, и до связи».       Читая письмо, Эшли буквально слышала все эти слова, произносимые тем же самым голосом, который насмехался над ней. Уставившись перед собой, она часто задышала, как если бы ей стало не хватать воздуха, пока её мысли мешались в полном беспорядке.       Радость и ужас, ужас и радость.       Радость оттого, что получила хоть какую-то весть от культа, и её дети всё ещё могли быть живы. И ужас от того, что ей предстояло сделать. И с кем. Условие в письме застало её врасплох, как хлёсткая пощёчина.       Имя, прозвучавшее в мыслях, показалось чужим, почти абстрактным. И всё же тело отреагировало раньше разума: в груди что-то больно сжалось, дыхание в мгновение сбилось, будто время сделало резкий шаг назад.       Двадцать лет молчания о нём не стерли его. Научили жить так, словно этой части прошлого никогда не существовало. Эшли давно перестала задаваться вопросом «что, если», научилась не вспоминать взгляд, голос, прикосновения. Но стоило прочитать строки в письме, как всё это вернулось — не ярко и не бурно, а тяжело и глубоко. Как старая боль, о которой забываешь, пока она внезапно не напомнит о себе.       Она — должна — получить — кровь —отца — близнецов.       Кровь.       Леона — Скотта — Кеннеди.       Как же невыносимо больно.       Эшли вернулась мыслями в Вальделобос. Когда она думала о нём, мир вокруг словно терял резкость. Всё остальное: страх, Лос Иллюминадос, их шёпот за её спиной, время в замке Салазара, наполненное жестокостью и неизвестностью — отступало, оставляя только его присутствие.       Леон был не просто человеком, который встал между ней и смертельной опасностью. Он стал границей, за которой страх переставал иметь власть. Там, где ужас предстал в кровавой плоти, а взгляды были тяжелее слов, Леон появился как нечто невозможное — спокойный, собранный, уверенный. Он не клялся, не говорил лишнего. Просто шёл первым и принимал удары на себя. В его молчании было больше защиты, чем в любых уверениях. Рядом с ним она снова была собой, а не жертвенным агнцем. Его присутствие наполняло её жизнь смыслом, простым и пугающим одновременно. Его дыхание в темноте успокаивало сильнее молитвы.       Тогда он стал для неё всем.       Она знала его шаги, его силу, его усталость — и видела то, что он скрывал от других: тяжесть прошлого, которую он нёс молча, как крест на плечах. Так же, как нёс её через опасность. В тот момент жизни он стал будущим, о котором она боялась размышлять вслух, чтобы не спугнуть.       Когда им удалось выбраться с разрушенного острова, они остановились в небольшом мотеле в Испании, ожидая, когда их переправят в США. Их должны были забрать наутро. В тот вечер в своём номере Эшли старалась побороть страхи, которые, как окажется, потом ещё долго будут преследовать её — но тогда она даже не подозревала об этом.       Эшли до сих пор прекрасно помнила, как Леон зашёл к ней в номер проведать. Присел рядом у кровати, откинул голову на её край и пытался успокоить. Его мягкий голос вибрацией перекатывался по всему её телу, пока не остановился в низу живота. Она взволнованно сглотнула и подняла руку к его лицу, чтобы погладить оцарапанную скулу — почти безотчётно. Как же ей хотелось сделать это ещё на острове, потом — сидя у него за спиной на гидроцикле, но тогда он недвусмысленно дал понять, что им не по пути.       Леон почему-то не отстранился. Хотя мог. Напротив, потёрся щекой, ткнулся ею в её ладонь и прикрыл глаза.       Напряжение между ними возрастало, сжав и без того плотный воздух в номере, но Эшли делала короткие вдохи и выдохи далеко не поэтому. Её тело так отчаянно просило его прикосновений, что кожа, казалось, плавилась в ожидании, как от огня. Нечто требовательное, ранее незнакомое поднялось в ней изнывающей по нему волной. Эшли в неуверенности соскользнула с края кровати и опустилась на колени рядом с Леоном, и её наполненный до краёв желанием взгляд оказался прямо напротив его изучающего охотничьего взгляда сияющих голубых глаз.       Внезапно они оба, одним резким движением подались навстречу друг другу.       Может, сказался ужас после пережитого, колоссального напряжения. Или ассимиляция клеток разрушенных плаг в их организмах сотворило что-то непоправимое. А, может, всё это вместе сыграло с ними злую шутку, беспощадно прорвавшись наружу дикими ощущениями. Леон целовал так хищно, почти собственнически, глотая её возбуждённые вздохи — будто разом забыл и про долг, и про внутренний кодекс, всё, что держало его в рамках. Эшли оседлала его и на мгновение подалась бёдрами вперёд, повинуясь инстинкту. Но даже этого мгновения хватило для того, чтобы Леон плотно обхватил её за талию и, привстав, опрокинул на кровать. И это простое действие вызвало в ней отчаянный, громкий стон.       В тот момент им обоим стало несвойственно терпение. Они оба сгорали от какого-то практически животного желания. Перед глазами всё плыло, но это не помешало им избавляться от одежды и проводить ладонями по имевшемся рубцам и шрамам на коже. Когда они стали единым целым, её пальцы впивались в его бёдра, направляя его вглубь, требуя всё более и более сильных толчков. Леон двигался так, будто заявлял на неё свои права, а её тело откликалось само, инстинктивно. С каждым разом Эшли прижималась к нему всё теснее, выгибаясь в пояснице, податливо подставляя ему бедра — а потом и вовсе обхватила Леона ногами за талию, чтобы ощущать его острее, глубже.       Они оба, поглощая стоны друга друга и упиваясь ими, казались обезумевшими. В движениях появилась странная ярость, непонятно откуда взявшаяся, но удовольствие было слишком велико, чтобы думать о природе этого явления. Их страсть всё больше походила на борьбу — они двигались ещё быстрее и яростнее, словно испытывали друг друга на прочность. Их взгляды ненадолго встречались, горя какой-то внутренней, понятной только им болью. Болью, которую они поровну разделили на двоих. Леон и Эшли двигались всё ритмичней, быстрей, с нарастающей амплитудой. Подобная близость была сродни жестокости — но несмотря на это, они перестали истязать друг друга только под утро, а мышцы то и дело сжимались в приятных спазмах.       За несколько часов до выезда Леон вновь овладел ею. Будто утомленные жаждой, они оба не могли насытиться друг другом. Только в этот раз она оказалась верхом, спиной к нему, упираясь руками сначала в его колени, а затем в бедра. Откинувшись на его крепкую, широкую грудь, Эшли положила голову ему на плечо. Его руки, сильные и уверенные, сжимали до синяков и направляли её под нужным углом. С каждым разом Леон намеренно входил под иным наклоном, от чего Эшли вскрикивала, ощущая всё слишком остро. Его движения в ней были по-издевательски медленными. Глубокими. Выверенными. Леон явно наслаждался каждым мучительно неспешным мгновением, равно как и она.       Это было долгой изощрённой пыткой для обоих. В какой-то миг они стали друг для друга навязчивой идеей, дьявольским искушением, маниакальной страстью, личным проклятием и благословением одновременно. Каждое их движение, каждый взгляд, каждый стон и крик — всё это отзывалось в них бесконечно сильной, нестерпимой тягой и наслаждением. Они были личным наркотиком друг у друга, самым сильным и самым умопомрачительным. Они погружались в это безумие с головой, наплевав на всё. С низкими, сдавленными стонами каждый пришёл к своей кульминации, и тёплая пульсация охватила низ живота, растекаясь по телу…       А после Эшли, тяжело дыша и дрожа от оргазма, лежала с закрытыми глазами, уткнувшись в пахнущую Леоном подушку, а тело льнуло к промокшим простыням и к его горячей липкой коже, приятно ныло под тяжестью его руки.       Ненадолго вернувшись мыслями в свой одиночный номер, Эшли с тяжелым, стыдливым выдохом прикрыла глаза. Иногда, очень редко, она вновь и вновь вспоминала, как тогда в их единственную ночь и утро она выгибалась под ним, кричала на нём от удовольствия и от рваного, беспорядочного ритма. И с каждым разом всё это казалось ей более абстрактным, путанным, почти нереальным — словно воспоминание медленно превращалось в странный вымысел, что она могла когда-то придумать сама.       По возвращению домой, оказавшись в безопасности у отца, Эшли больше не встречалась с Леоном. Хотя ей очень этого хотелось. После всего пережитого она не могла его просто так забыть. Произошедшее в мотеле с каждым днём казалось ей лишь навеянным видением, навязчивой мыслью о своём спасителе — но ещё через несколько недель, при очередном обследовании, она узнала, что беременна.       Эшли осушила до дна стакан с виски, а следом, поморщившись, сделала несколько глотков из горла бутылки.       Узнав о такой новости, она поначалу испугалась. Этот страх был едва сравним со страхом пережитого, и не позволил окончательно усомниться в реальности пережитой с Леоном близости. Она ни на секунду не сомневалась, что оставит детей от него. Как и не сомневалась в том, что о них никто и никогда не узнает. В этом мире было слишком много опасностей — и кто знал, какие ещё могли поджидать, связанные со службой Леона и постом её отца.       Леону она так ничего и не рассказала. Побоялась, подумав, что дети станут для него самым уязвимым местом, учитывая специфику его работы. Отец поддержал её в рассуждениях и, используя свою власть и связи, помог тщательно «замести» любые следы, да и её жизнь в целом.       Так она стала Лейн Стормаре, сокрушённой страхами и печалью, которая после нескольких тягостных и бесцельных месяцев странствий приобрела и сделала пригодным для обитания огромный старинный особняк, расположенный в одном из наиболее глухих и безлюдных областей прекрасной Англии, где и выросли её дети. Угрюмое величие здания, дикий вид окрестностей и множество связанных с ними преданий весьма гармонировали с той безысходной тоской и страхом в её душе, которые загнали её в этот отдалённый и практически никем не посещаемый уголок страны.       Сейчас её чувства были противоречивы. Эшли испытывала странное смешение тепла и утраты. То, что когда-то казалось вспыхнувшим помешательством, теперь ощущалось как тихая, разверзавшаяся бездна, застывшая во времени.       Интересно, каким сейчас стал Леон? Думал ли он о ней хоть раз за все эти годы? Эшли поймала себя на том, что вспоминала его таким, каким он был при их последней встрече — живым, близким, невозможным. Внутри поднялось чувство вины, необъяснимое и упрямое. За то, что смогла прожить эти годы без него. За то, что лишила его возможности узнать правду. И за то, что почти поверила, будто прошлое действительно осталось в прошлом. «Помешательство», от которого пришлось отказаться, не ушло — оно просто стало частью её тишины. И теперь, спустя двадцать лет, эта тишина снова заговорила, напоминая, что некоторые чувства не требуют присутствия, чтобы продолжать существовать.       Она не знала, где Леон и что с ним сейчас. Искренне надеялась и верила, что с ним всё в порядке, хоть и давно не слышала о нём. Наверное, никто о нём не знал, кроме одной небезызвестной организации по борьбе с угрозами биотерроризма и его близких коллег из отдела операций по обеспечению безопасности.       Эшли принялась судорожно вспоминать, кто из её контактов мог взаимодействовать с отделом. И на ум ей пришло имя одного человека, который оставался связующим звеном с теми людьми, кто имел непосредственное отношение к Леону. Она нервно схватила телефон и принялась рыться в записной книге.       Не то. Снова не то… Чёрт, да где же?! Быстрее. Быстрее.       Вот он.       Эшли нажала на кнопку вызова, и в трубке послышались длинные бездушные гудки. Наконец, на звонок ответили.       — Привет, это Лейн. Мне нужна помощь в поиске одного контакта.