Тени Оазиса

Экстра содержит сцены сексуального характера (мастурбация), описанные через призму воспоминаний, насильственного смешения образов и формирующейся травматической привязанности. Психологическое насилие, замещение здоровых воспоминаний травмирующими, внутренний конфликт, стокгольмский синдром и осознание собственной деформации.

***

      Комната Ивана была островком мнимого покоя. После шторма «награды», обернувшегося наказанием, после того как его тело запомнило наглые, присваивающие прикосновения Мори, здесь было тихо. Приглушённый свет светящихся кристаллов за окном отбрасывал на стены дрожащие синеватые тени. Он лежал на узкой кровати, укрытый тёплым одеялом, но не спал. Тело его, измученное и переполненное противоречивыми сигналами, отказывалось погрузиться в забвение. Под кожей всё ещё гудело эхо — то боли от сдавливающих пальцев, то жгучего стыда от ответного возбуждения, то странного, глубокого тепла, которое оставили после себя ладони этого горделивого скорпиона.       Чтобы заглушить этот хаос, сознание, как утопающий за соломинку, ухватилось за что-то далёкое, чистое, своё. Такое тёплое, нужное, манящее. За Катю.       «Катя».       Имя отозвалось в памяти тихим, тёплым звонком. Она всплыла перед его внутренним взором не фотографически чётко, а ощущениями, пятнами света и запаха. Высокая. Солнечная. Её смех — звонкий, беззаботный, совсем не похожий на бархатный, ядовитый смех обитателей этого мира. Он вспомнил, как свет падал на её светло-русые, почти белокурые волосы, и они казались сотканными из самого света. Карие глаза. Тёплые, как мёд, как спелый каштан. В них можно было утонуть. В них было столько жизни, столько обычного, человеческого тепла.       Он закрыл глаза, стараясь удержать образ. Их первое свидание в парке. Неловкость, смех, прикосновение рук. Её запах — цветочные духи, смешанные с запахом осенней листвы и чего-то простого, вроде шампуня с яблоком. Он вспомнил, как она наклонялась к нему, и её волосы падали ему на щёку, щекоча кожу. Как их губы встретились в первом, нерешительном поцелуе. Нежность. Осторожность. Ожидание. Сладость.       Его тело, привыкшее за последние недели только к боли, страху и грубому владению, отозвалось на эту память смутным, давно забытым теплом где-то внизу живота. Это было знакомое, человеческое желание. Простое, ясное, лишённое всей этой инфернальной сложности. Рука под одеялом непроизвольно потянулась вниз, к тому месту, где начинало пробуждаться давно забытое чувство. Он позволил себе это. Позволил унестись в сладкие, дымчатые воспоминания.       Он вспомнил её тело. Грудь, упругая и мягкая под футболкой, когда она прижималась к нему в танце. Тонкую талию, которую он обнимал, чувствуя хрупкость и силу одновременно. Бёдра, плавные изгибы которых сводили его с ума. Он представлял её кожу — загорелую, гладкую, мягкую, тёплую, живую, а не бледную и холодную, как у него. Он вспоминал, как целовал её шею, как её пальцы запутывались в его чёрных волосах, как она шептала его имя — обычное, человеческое имя, без эпитета «с-белыми-глазами». Рука медленно двигалась по оси, от головки к основанию и обратно, в такт дыханию. Свободная рука легла на глаза, стараясь создать ещё больше темноты в надежде, что силуэт в памяти станет от этого чётче.       Дыхание Ивана участилось. Тело, лежащее на грубой простыне, уже не принадлежало аду. Оно было там, в солнечном парке, на старом диване в её квартире, в его собственной постели в том, другом мире. Рука двигалась под одеялом настойчивее, следуя за образами. Он вспомнил её стоны — тихие, смущённые, совсем не похожие на те, что вырывались у него под властными руками Мори или гостей в комнатах «Оазиса». Вспомнил её вкус — сладкий, от кофе или шоколада.       Он твердел, но кульминация никак не наступала, а картинки стали искажаться. Что-то пошло не так. Солнечный свет в воспоминаниях начал меркнуть. Тёплые карие глаза стали терять глубину, цвет начал вытекать из них, как вода из треснувшей вазы. Вместо мёда и каштана в них появился металлический отблеск. Медный отблеск с вертикальным зрачком. И этот отблеск стал захватывать весь образ.       Волосы Кати, солнечно-русые, начали темнеть у корней, превращаясь в тяжёлые, золотые с серебряными отсветами пряди, которые пахли не яблоком, а горьким мёдом, полынью и озоном. Её высокая, но хрупкая фигура стала вытягиваться, набирать другую силу — не человеческую, а гибкую, хищную. Мягкая грудь словно уменьшилась, образуя крепкие грудные мышцы. Атлетичное тело, где каждая мышца была под контролем, сменило мягкие изгибы; бёдра сузились. Тонкая талия осталась, но теперь она была частью этой опасной, скульптурной формы, что нависала над ним.       Иван попытался сопротивляться, сильнее зажмурился, пытаясь вернуть тёплый образ девушки. Но память предала его, как предало тело. Вместо её загорелой кожи перед ним возникла кожа цвета тёмной, космической глубины, холодная на вид, но, как он теперь знал, способная излучать проникающее тепло.       Вместо нежных губ — губы с чётким, властным контуром, которые могли быть безжалостно жёсткими или… невыносимо соблазнительными. При улыбке которых были видны клыки.       «Мори».       Его образ ворвался в память, как оккупант, вытесняя всё родное, светлое. Это был не хозяин «Оазиса» в парадных одеждах. Это был Мори из его сна, из горячих источников, раннего утра в его покоях, из мгновений странной близости. Мори в лёгких, полупрозрачных одеждах, которые не скрывали, а подчёркивали линии его тела. Ткань, влажная от пара, прилипала к хитиновым пластинам на плечах, обрисовывала мощные мышцы груди и пресса, скользила по бёдрам. Он видел, как сквозь тонкий шёлк или лён угадывается тёмная кожа, как золотые волосы, раскинутые по плечам, переливаются в тусклом свете.       Желание, которое начало разгораться при мысли о Кате, не погасло. Оно трансформировалось. Стало острее, опаснее, в тысячу раз сильнее. Оно заполнило его не теплом, а электрическим, мучительным жаром. Рука под одеялом двигалась уже не в ритме нежных воспоминаний, а в такт этому новому, запретному видению, заставляя закрыть рот, зажмуриться.       Он представлял, как те полупрозрачные одежды скользят с плеч Мори. Как его длинные, сильные пальцы с ногтями цвета обсидиана развязывают пояс. Как он приближается — не как хозяин, а как соблазнитель из сна, с тем же гипнотическим, медным взглядом. Иван вспоминал не сон, а реальность — вес его тела, прижимающего к стене, прохладную шершавость его ладоней на своей горячей коже, властный вкус его поцелуя, твердость в хватке и касаниях.       Стыд пытался вмешаться. Разум кричал, что это извращение, что это плод насилия и промывки мозгов, что он должен думать о Кате, о доме, о нормальности. Но тело не слушало. Оно кричало громче. Оно помнило. Оно запомнило интенсивность тех ощущений, которые не могло дать ни одно воспоминание о прошлой жизни. Даже в этом наказании была страсть. Даже в боли — пограничная близость. А в том сне… в том сне была сладострастная нежность, которой он никогда не знал. Жар настигал с давлением и зудом там, внизу. Заставляя сжимать одеяло в кулаке от глухого желания.       Образы смешались окончательно. Теперь он не представлял Катю. Он представлял себя с Мори. Не в яростном захвате, а в том, сновидческом, медленном танце. Он видел, как те самые пальцы, что причиняли ему боль, теперь ласкают его с выверенной, сводящей с ума нежностью. Как губы, произносившие холодные приказы, теперь шепчут что-то непонятное, хриплое и бесконечно интимное ему на ухо. Как тело Мори, сильное и контролируемое, отдаётся тому же порыву, что и его собственное.       Дыхание Ивана стало сдавленным, прерывистым. Он прикусил губу, закрывая рот ладонью, чтобы не застонать вслух. Волна наслаждения, острой и всепоглощающей, поднималась из глубины, сметая все остатки стыда и сопротивления. Его мышцы напряглись, спина выгнулась. В последний миг перед кульминацией перед его закрытыми глазами стояло не лицо Кати, а лицо Мори — с полуприкрытыми медными глазами, с чуть приоткрытыми губами, с выражением той самой, непереносимой концентрации и власти, которая теперь ассоциировалась не со страхом, а с безумным, запретным возбуждением.       Оргазм накрыл его волной, немой и мощной. Он не кричал. Он задохнулся, его тело вздрогнуло в серии судорожных спазмов, выжимая из себя всё напряжение, всю накопившуюся за день смесь страха, стыда, смущения и этого нового, ужасающего желания. Ощущение было одновременно освобождающим и опустошающим. Физическое облегчение смешалось с леденящим осознанием того, на кого он откликнулся.       Он лежал, неподвижный, глядя в потолок, чувствуя, как пульсация медленно угасает, оставляя после себя липкий холод и ватную слабость в конечностях. Запах его собственного семени смешивался в душном воздухе комнаты с запахом простого мыла и пыли. Реальность вернулась, грубая и неумолимая.       Катя исчезла. Её образ растворился, как мираж. Осталось только стыдное, жгучее воспоминание о том, как её черты заменялись другими — острыми, нечеловеческими, опасными. Как её нежность была вытеснена властной силой, которая теперь жила в нём не только как угроза, но и как объект постыдного вожделения.       Он медленно повернулся на бок, свернувшись калачиком. Глаза были сухими. Слез не было. Было лишь гнетущее понимание. Он не просто попал в ловушку. Он начал любить свои цепи. Его тело, его подсознание уже перестроилось. Оно откликалось на Мори с такой силой, перед которой бледнели все воспоминания о прошлой, человеческой жизни.       «Запретный плод», — прошептал он в темноту, повторяя незнакомые ещё слова, которые станут пророческими. Но уже сейчас он чувствовал их правоту на себе. Он и был этим плодом — желанным, опасным, отравляющим. И Мори уже вкусил его. А теперь и он сам, в тишине своей комнаты, вкусил отраву этого знания.       Он зажмурился, пытаясь вызвать хоть тень образа Кати, хоть искру того старого, чистого чувства. Но из темноты на него смотрели только медные, вертикальные зрачки в обрамлении золотых волос. И он понимал, что с этой ночи его прошлое умерло окончательно. Осталось только настоящее, сплетённое из страха, странной зависимости и этого нового, ужасающего влечения к тому, кто был его тюремщиком, хозяином и… теперь, по воле его же собственного предавшего тела, объектом желания. ____________________________________________

Память — последнее убежище. Но что, если враг уже внутри?