Тени Оазиса

Нарушение личных границ под предлогом «исследования», физический осмотр без эротического, но с высоким уровнем психологической интимности и смущения, обсуждение телесных аномалий и болезней.

***

      Комната отдыха Мори в этот час была воплощением тихого, почти домашнего уюта. За высокими окнами сгущались вечерние сумерки Сладострастия, окрашивая скалы в глубокие лиловые тона. Внутри же царил мягкий, тёплый свет от светящихся кристаллов в бронзовых бра. Воздух был напоен ароматом свежезаваренного травяного чая — сложной смеси мяты и сушёных ягод — и сладковатым запахом фруктов.       Мори восседал в своём любимом кресле — глубоком, с высокой спинкой, обитом тёмно-бордовой кожей. Он держал в руках тонкую фарфоровую чашку, но почти не пил, наблюдая за колыханием напитка поверх её края от лёгких, едва уловимых движений кисти. Его медные глаза, лишённые дневной деловой остроты, были спокойными и внимательными. Это был тот редкий вид внимания, который он уделял не угрозе или активу, а… интересному, цикличному явлению.       Напротив, на низком диване, утопая в груде шёлковых и бархатных подушек, сидел Иван. После рабочего дня в таверне он сменил служебный серый костюм на простые, мягкие штаны и свободную рубашку. Он выглядел усталым, но не измождённым. В руках он вертел фрукт, похожий одновременно на манго и персик, с бархатистой кожурой насыщенного оранжево-розового цвета. Его белые глаза, плохо различавшие детали в полумраке, блуждали по комнате, цепляясь за блики света на полированной древесине и металле.       Отчёт о дне был дан: мелкие инциденты, новые лица, подозрительные разговоры на задних столиках. Ничего критичного. Послы ещё не прибыли, и «Оазис» существовал в своём обычном, напряжённо-размеренном ритме.       — Думаю, на этом всё, — отсек Мори, когда Иван закончил перечислять поставки с рынка. — Рутина. Её важно отмечать, но нужно и расслабляться. Пора… время твоей части договора. Плата за кров, защиту и… снятие оков. Я и так оттягивал. — Он пристально посмотрел на парня блестящими глазами. — Расскажи мне о «сбоях». О тех мутациях твоего мира, что ты упоминал.       Иван слегка напрягся, перестав крутить фрукт. Он понимал, что это не просто любопытство. Это был платёж. И цена — его прошлое, его знание, его собственная природа, вывернутая наизнанку и препарированная холодным умом скорпиона.       — С чего начать? Их множество.       — Начни с самых визуально ярких, — предложил Мори, отпивая немного чая. — С тех, что бросаются в глаза. Как твои.       Иван кивнул. Он положил фрукт обратно на серебряное блюдо, уставленное дарами местных садов — чем-то вроде винограда с фиолетовой кожурой, жёлтыми, шишковатыми плодами и этими розово-оранжевыми «манго-персиками».       — Хорошо. Дай подумать, — задумался Иван и начал свой рассказ о мутациях. — Первая, о которой мало кто знает, но она… очень заметна. Эритризм.       Мори приподнял бровь. Слово звучало для него непривычно, почти магически.       — И что это?       — Это… избыток красного пигмента, — начал Иван, его голос приобрёл отстранённо-лекционный тон, как если бы он вспоминал страницы учебника. — У животных такое встречается — рыжие белки, розовые кузнечики. У людей… это редкость. Очень. Кожа, волосы, радужка глаз — всё имеет красноватый, розовый или рыжий оттенок. Не загар, а именно такой цвет от рождения. Иногда это частично — только волосы, например, огненно-рыжие, но не просто рыжие, а… медно-красные. А иногда полностью — человек выглядит, будто его слегка подрумянили. Постоянно.       — Звучит… живописно, — произнёс Мори, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная насмешка. — И что, это считается уродством?       — В моём мире это считают необычным. Кто-то считает красивым, кто-то странным. Во всяком случае, аномалией. Выделяешься из толпы. Дети могут дразнить. Взрослые — пялиться. Солнце для такой кожи особенно опасно, как и для моей. Ожоги, рак. — Иван пожал плечами. — Просто ещё один сбой в формуле.       — Гм, — Мори отставил чашку. — У нас есть подобное. Демоны пламени, суккубы с алыми кожами — это их природа, их сила. Но у них это не «сбой», а суть, черта определённости класса или магии. Интересно. Ты говоришь, будто сама природа в твоём мире иногда балуется красками, как неумелый художник. Продолжай.       Иван взял чашку с собственным чаем, согревая о неё ладони.       — Вторая, почти противоположная. Меланизм? Нет, не меланизм… а мель… Мельмизм. Недостаток пигмента, но не такой тотальный, как у меня. Чаще всего — это белые пряди волос с рождения. Чёлка, локон, целая прядь. Среди тёмных волос это смотрится… как метка. Иногда это участки кожи, совсем белые, как будто их выбелили. Это не заразно. Это просто… особенность. Её даже называют «ведьминой прядью» или «меткой ангела». В старину таких детей могли бояться или считать отмеченными свыше.       Мори усмехнулся, и в его медных глазах вспыхнул холодный огонёк.       — «Ведьмина прядь»… Звучит куда романтичнее, чем «синдром» или «мутация». У нас отметины — часто знак принадлежности, пакта, проклятия или благословения. Белая прядь на чёрных волосах… Да, это могло бы считаться элегантным знаком избранности. Сирена, к примеру, имеет полосы иного оттенка на хитине. Это её родовая метка. Никто не считает это уродством. Напротив. Заворожённо осматривают.       — Для вас — да, — согласился Иван. — Для нас… это просто генетическая лотерея. Без смысла. Без дара. Только отличие внешности.       — Жалкая рациональность вашего мира, — проворчал Мори, но без злобы, скорее с некоторым презрением. — Лишать загадку её тайны, сводить всё к поломанным генам. Скучно. Но продолжай. Что там ещё по части цветов? — Иван немного сузил глаза.       «Знал бы он, как долго учёные и врачи разгадывали эту загадку», — подумал он, но промолчал.       — Гетерохромия, — сказал Иван. — Разный цвет глаз. Полная — когда один глаз, скажем, карий, а другой — голубой. Или секторная — когда часть радужки одного глаза имеет другой цвет. Как будто художник ошибся палитрой или смешал краски в последний момент.       — А! — Мори оживился. — Вот это я видел! У одного торговца духами с Пятого круга. Один глаз был как расплавленное золото, другой — как изумруд. Он говорил, что это дар от демона-покровителя, позволяющий видеть истинную суть товара и ложь в сердцах покупателей. — Скорпион откинулся на спинку кресла. — И ты хочешь сказать, что в вашем мире это тоже просто… сбой? Без всякой магии?       — Без всякой, — подтвердил Иван. — Хотя люди, конечно, придумывают легенды. Говорят, что такие люди — двоедушны, или что они видят и наш мир, и потусторонний. Но на деле… просто разное количество меланина в радужках. И всё.       Мори задумчиво постучал обсидиановым ногтем по ручке кресла.       — Ваш мир, Иван, странным образом и беден, и богат одновременно. Беден — потому что лишает прекрасные аномалии их силы. Богат — потому что порождает их с такой… бездумной, почти расточительной частотой. Просто так, для разнообразия. Как сад, в котором цветы растут вкривь и вкось, без плана садовника. Дальше.       Иван сделал глоток чая. Атмосфера стала менее напряжённой, почти академической. Он начал чувствовать себя не должником, а… лектором, пусть и с очень специфической аудиторией.       — Дальше — не о цвете, а о волосах. Гипертрихоз. Иногда его называют «синдромом оборотня». Это избыточный рост волос на любых участках тела, с рождения. Не просто густые брови или волосатая грудь. А… полностью волосатое лицо, спина, руки. Тонкие, длинные волосы, как шерсть. В древности таких людей водили по ярмаркам как «людей-собак» или «диких людей».       На лице Мори впервые появилось выражение не насмешки, а искреннего, почти детского любопытства.       — Серьёзно? Всё тело? И это… равномерно?       — По-разному. У кого-то только отдельные участки, у кого-то действительно почти всё, кроме ладоней и стоп.       — И им это… мешает?       — Социально — да, ужасно. Физически — волосы могут вызывать раздражение, потницу, их трудно содержать в чистоте. Но в целом — да, это в первую очередь клеймо. Знак чудовищности и непонимания окружающих. Сложнее всего тем, у кого нет поддержки со стороны семьи или других близких людей.       Мори рассмеялся. Звук был низким, бархатным и искренним.       — О, это великолепно! «Синдром оборотня»! У нас настоящие оборотни были бы польщены таким сравнением, я так думаю… — Он немного помолчал, подумав. — Или оскорблены — ведь у них есть сила, магия, а тут просто… волосатость. — Он покачал головой. — Нет, это по-настоящему забавно. Ваш мир создаёт людей, похожих на наших существ из разных классов, рас, и затем издевается над ними за это сходство. Ирония, достойная круга Иронии, которого, к счастью, не существует. Ладно, что следующее?       Иван уловил его настроение. Было странно видеть, как этот опасный, расчётливый хищник искренне увлечён рассказом о земных генетических сбоях.       — Следующее — о росте и строении. Ахондроплазия. Это одна из причин карликовости. Укорочение конечностей при относительно нормальных размерах головы и туловища. Большая голова, короткие руки и ноги, специфические черты лица.       Мори мгновенно перестал улыбаться. Его взгляд стал острым.       — Опиши подробнее. Черты лица.       Иван почувствовал лёгкий холодок, напряжение. Он не совсем понял, куда клонит Мори.       — Широкий лоб, впалая переносица, скулы могут быть… выступающими. Пальцы короткие, могут быть расставлены веером.       — Гоблины с нейтральной территории, — тихо и чётко произнёс Мори. — Ты только что описал типичного гоблина младшего рода. Без их зеленоватой кожи и клыков, но костяк… костяк тот же. — Он смотрел на Ивана, и в его глазах горел огонь открытия, смешанный с отвращением. — Значит, в вашем мире просто так, без всякой магии, рождаются существа, по строению скелета идентичные нашим… низшим расам. Это… ошеломляюще. И отвратительно. Они у вас тоже слывут жадными, хитрыми, любящими блестяшки?       — Нет, — быстро сказал Иван. — Это просто люди. С осложнениями. Даже не сравнивай их с этими… существами. У них могут быть проблемы с позвоночником, суставами. Но умственно — обычные люди. Их не считают… отдельной расой. Просто людьми с особенностями. — «Да простят меня люди с карликовостью за упоминание перед этим пышущим ядом мужчиной-скорпионом», — мелькнуло у него в голове. И какой чёрт заставил его вспомнить о ней…       — Как удобно для вас, — ядовито заметил Мори. — Стереть грань, назвать всё «особенностью». У нас такой роскоши нет. Гоблин — он и есть гоблин. Со своей природой, своей магией земли и камня, своей жадностью. И если он попадёт в ваш мир… его, выходит, примут за больного человека? — он фыркнул. — Ваша реальность становится всё причудливее. Ладно. Последнее на сегодня. Ты говорил, что у кого-то из гостей во время потасовки слышал, как сломалась кость, а он встал, и рука болталась, но всё равно атаковал. Аномалия, связанная с болью.       Иван кивнул, немного оправившись от напряжённости предыдущей темы и стыда за то, что их сравнили с гоблинами. «Уж лучше бы продолжали звать гномиками или дюймовочками…»       — Врождённая нечувствительность к боли. Анальгезия. Нервная система не воспринимает сигналы боли. Как и тогда. Человек может сломать руку и не заметить, пока не увидит, что она торчит под неестественным углом. Обжечься, порезаться — и понять это только по виду раны. Это… смертельно опасно. Дети с таким синдромом часто не доживают до сознательного возраста, потому что не понимают, что причиняют себе вред. Они могут откусить себе язык, стереть пальцы в кровь, не чувствуя этого.       Мори слушал, и его лицо стало абсолютно непроницаемым, глаза будто пустели. В его мире боль была учителем, стражем, инструментом и наградой. Концепция жизни без неё была абсурдна.       — Это не мутация, — наконец произнёс он. — Это проклятие. Самое страшное, какое я могу представить. Лишить разумное существо главного стража его плоти. Это всё равно что отнять жало у скорпиона и сказать: «Теперь ты в безопасности». Нет. Ты просто обречён. — он смотрел на Ивана, и в его взгляде впервые за вечер промелькнуло что-то, кроме холодного интереса. Нечто вроде… сочувственного ужаса. — Твой мир, Иван, порой бывает гораздо жестокее, чем самое изощрённое поле битвы в пустоши третьего круга или горах седьмого. Мы причиняем боль осознанно. Ваша же природа делает это случайно, просто по недосмотру. И это в разы страшнее.       В комнате повисло молчание. Иван смотрел на свои руки, на тонкие, бледные пальцы, которые всё же чувствовали боль. Он никогда не думал об этом в таком ключе.       — Есть ещё один синдром, — вдруг сказал он, скорее чтобы разрядить обстановку. — Он не такой… драматичный. Синдром Марфана. Поражение соединительной ткани. Высокий, очень худощавый рост, длинные пальцы, гибкие суставы, у таких людей чаще проблемы с сердцем и зрением. Но визуально… — Он запнулся, поняв, куда заведёт его мысль.       Мори насторожился.       — Но визуально что?       — Визуально такие люди часто… выглядят изящно. Аристократично. Длинные конечности, утончённые черты. В истории даже считалось, что многие известные личности, правители, художники могли иметь его. Это… — Иван сглотнул, чувствуя, как нарастает неловкость, — …это, в общем-то, про вас. И Сирену. Ваш рост, ваша… грация, длина пальцев. Это классические фенотипические признаки. Я не врач, конечно, но…       Он не успел договорить. Мори сначала смотрел на него с полным непониманием, затем его брови медленно поползли вверх. На его губах заиграла странная, кривая улыбка.       — Ты… сравниваешь меня… с человеческим синдромом? — Он произнёс это без гнева, с неподдельным изумлением. — Мою природу, мою расовую принадлежность, моё… — он развёл руками, демонстрируя своё существо, крепкую грудь, стройную талию, крепкие мышцы с плавными линиями пресса… — ты сводишь «это» к болезни твоего мира?       — Нет! Я не… это не болезнь в негативном смысле! — заторопился Иван, чувствуя, как горит лицо. — Это просто… описание комплекса признаков! Не всех, конечно! Просто… в моём мире это считается отклонением, да! Но я же не из моего мира сейчас! Я смотрю на вас отсюда! И для меня эти черты — это… — он отчаянно искал слово, — …это черты красоты. Силы. Изящества. Я просто… нашёл терминологический аналог! Это комплимент, чёрт возьми!       Последние слова вырвались у него почти с отчаянием. Он сидел, сжав кулаки, избегая взгляда скорпиона, готовый ко всему: к насмешке, к гневу, к холодному отстранению.       Мори молчал. Он смотрел на смущённого, раскрасневшегося Ивана, который только что назвал его «изящным синдромом», и вдруг… рассмеялся. Не тот бархатный, ироничный смех, а настоящий, громкий, из глубины груди. Он откинулся в кресле, и его золотые волосы задрожали.       — О, великие Бездны! «Комплимент»! «Ты — прекрасный экземпляр синдрома Марфана!» Иван, твоя дипломатия… она либо гениальна в своей чудовищной прямолинейности, либо просто самоубийственна. — Он вытер несуществующую слезу с уголка глаза. — Ладно, ладно. Я принимаю. Как «комплимент». Потому что альтернатива — признать, что ты самый бестактный слуга во всех кругах, а я этого не допущу. Моя репутация дороже.       Иван, всё ещё красный, неловко улыбнулся. Лёд был сломан, но теперь он чувствовал себя полным идиотом.       Мори постепенно успокоился, его смех сменился задумчивой улыбкой.       — Но знаешь, что самое забавное во всём этом? — спросил он, и его голос снова стал мягким, почти интимным. — Всё, что ты рассказал… Эритризм, мельмизм, гетерохромия, гипертрихоз, ахондроплазия, нечувствительность к боли… — С ума сойти, как он запомнил это и не ошибся в произношении! — Для нас, для обитателей Даантры, всё это — не мутации. Это обычное дело. Часть разнообразия. Признак крови, родословной, пакта или просто индивидуальности. Красная кожа? Да пожалуйста. Разные глаза? Бывает чаще, чем одинаковые. Избыток волос? У целых рас. Короткие конечности? Гоблины, гномы, дверги. Нечувствительность к боли? Есть демоны, для которых боль — это наслаждение, а её отсутствие — скука.       Он сделал паузу, давая Ивану осознать это.       — Ты подарил мне не знание о новых уродствах. Ты подарил мне… новые слова. Термины. Красивые, странные, чуждые звукосочетания для явлений, которые для нас банальны. Ты перевёл наш быт на язык твоей патологии. И в этом есть своя… извращённая поэзия.       Иван слушал, и его первоначальное смущение сменилось странным чувством. Он потратил вечер, выворачивая душу, рассказывая о самых уязвимых местах своего вида, а оказалось, что всё это здесь — норма. Это не сбой. Его козырь, его плата, его уникальное знание… было просто словарём. Словарём для мира, который в этих словах не нуждался.       Он почувствовал себя опустошённым и в то же время… освобождённым. Его мутация, его белизна, его слабость — здесь они были просто ещё одной краской в палитре. Не лучшей, не худшей. Просто другой.       — Я… я не знал, — тихо сказал он.       — Конечно, не знал, — Мори махнул рукой. — Ты же с другого мира. Ты думал, что принёс мне секреты вселенной. А принёс… лингвистический курьёз. Но не расстраивайся. Мне было интересно. Особенно та часть, где я оказался «синдромом».       Он вдруг пристально посмотрел на Ивана, и его взгляд снова стал оценивающим, изучающим.       — Хотя… Стоп. Ты перечислил несколько мутаций. Проверим твою логику до конца. Если уж ты нашёл у меня «синдром Марфана»… Может, и в тебе сидит что-то из этого списка? Кроме твоего основного… сбоя.       Иван насторожился.       — Что вы имеете в виду?       — Подойди сюда, — Мори неспешно поставил чашку на стол. Его тон был лёгким, почти игривым, но в нём чувствовалась та самая, знакомая Ивану, неумолимая воля.       Иван медленно поднялся с подушек и сделал несколько шагов к креслу. Мори жестом указал на пространство перед собой, вернее, на собственные колени.       — Садись. Ближе. Я хочу проверить. Наглядно.       — Проверить… что? — Иван замер, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Это уже не была безопасная академическая беседа, а начало запретной связи между студентом и преподавателем, как в тех взрослых фильмах…       — Гипертрихоз, например, — невозмутимо сказал Мори. — Ты описал избыточную волосатость. У тебя кожа бледная, почти голая. Но проверить стоит. Или гетерохромию — в твоих глазах вроде бы нет другого цвета, но при определённом свете… А вдруг? Эритризм — нет, твоя кожа, определённо, не красная. Ахондроплазия — тоже нет, пропорции в норме. А вот насчёт нечувствительности к боли… это надо тестировать иначе. Но для начала — базовый осмотр.       Он произносил это с такой научной, отстранённой серьёзностью, что это звучало ещё более смущающе. Иван стоял, не зная, что делать. Отказаться? Но это было частью их «договора». И после той неловкости с «синдромом» отказываться казалось глупо.       — Я… — он начал и запнулся.       — Иван, — голос Мори стал мягче, но не потерял повелительных ноток. — Это не наказание. Это… завершение нашего вечера. Интеллектуальное любопытство. Садись.       Иван, поколебавшись ещё мгновение, медленно, почти неловко, опустился на колени Мори. Тот был высок, и его бёдра были твёрдыми и узкими. Иван сидел боком, стараясь не облокачиваться на него, чувствуя себя невероятно глупо и уязвимо.       — Расслабься, — пробормотал Мори, и его руки легли на плечи Ивана. Сначала просто лежали, тяжёлые и тёплые. Затем его пальцы начали двигаться. Медленно, методично, как во время того первого «наказания» или «награды», но теперь — без страсти, без гнева. С чистым, почти клиническим интересом.       Он начал с головы. Его пальцы с лёгким нажимом прошлись по коже головы, раздвигая чёрные волосы, проверяя их густоту, текстуру, где ближе к корням были еле заметные белые корни.       — Волосы густые, но рост в норме, — констатировал он вслух, как врач. — Ни признаков избыточности, ни мельмических прядей.       Затем его пальцы спустились к лицу. Большие пальцы провели по линии бровей, по скулам, по челюсти. Прикосновения были твёрдыми, без намёка на ласку, но и без боли. Сравнимы с массажем.       — Кожа гладкая. Ни намёка на гипертрихоз. Жаль, был бы интересный повод для сравнений.       Иван сидел, затаив дыхание, чувствуя, как жар от смущения разливается по всему телу. Это было невыносимо интимно и при этом абсолютно лишено какого-либо эротического подтекста. Мори осматривал его как биологический образец.       Руки скорпиона опустились ниже, на шею. Пальцы обрисовали ошейник, затем легли на ключицы.       — Кости тонкие, но в рамках нормы для твоего хрупкого сложения. Ни укорочения, ни утолщений, — прошептал он ему на ухо.       Затем одна рука скользнула под его рубашку, на спину. Иван вздрогнул от неожиданности и прохлады пальцев на своей коже. Мори, не обращая внимания на его реакцию, медленно водил ладонью вдоль позвоночника, ощупывая каждый позвонок, рёбра.       — Позвоночник прямой. Суставы… — он взял Ивана за запястье и осторожно согнул его руку в локте, затем развернул кисть, — …подвижность в норме. Ни гипермобильности Марфана, ни тугоподвижности иных синдромов.       Он отпустил руку, и его ладонь легла плашмя на живот Ивана, чуть ниже грудины. Там она замерла, ощущая дыхание, биение сердца.       — Ты нервничаешь, — заметил Мори, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Сердце колотится. Это хорошо. Значит, чувствительность у тебя в порядке. Косвенный признак того, что и к боли ты не нечувствителен.       Иван не мог вымолвить ни слова. Он сидел, пойманный в эту странную, смущающую ловушку. Его осматривали, ощупывали, и это было одновременно унизительно и… забавно. После всей напряжённости вечера, после страха оскорбить, после осознания бесполезности своих знаний — эта нелепая «проверка» казалась фантасмагоричным, но логичным финалом.       Мори, казалось, тоже получал от этого какое-то извращённое удовольствие. Его движения были точными, но не лишёнными своеобразной нежности, как если бы он проверял качество редкого, хрупкого фарфора. Его медные глаза внимательно следили за реакцией Ивана, замечая лицо того в зеркале, которое пока что Иван ещё не заметил. Следил за малейшим изменением в его дыхании, за дрожью ресниц, лица.       Наконец, он убрал руки, но не велел вставать.       — Выводы, — произнёс он, откидываясь назад, из-за чего, как от рычага, Иван упал на него, прямо на грудь. Мори вновь обрёл вид учёного, защищающего диссертацию. — Пациент Иван, человеческой расы, страдает генерализованным альбинизмом. Сопутствующих видимых синдромов из представленного списка не обнаружено. Пациент демонстрирует признаки здоровой реакции на стрессовый стимул — в данном случае, медицинский осмотр. Рекомендации: продолжать наблюдение. Возможно, в условиях повышенного стресса или при более… глубоком исследовании могут проявиться иные, скрытые аномалии.       Он закончил и посмотрел на Ивана, сидящего у него на коленях, устроившегося на его торсе, с совершенно потерянным видом и сильным румянцем.       Ощущение Ивана сложно описать. Ощущать спиной такой рельеф… он уже сомневался в своей ориентации. Больше усугублял этот вывод… ощущения под бёдрами и задом. И куда больше смущало отношение и действия скорпиона.       Скорпион снова бросил взгляд на парня, и на его губах появилась улыбка — на этот раз не насмешливая, а почти что… добрая.       — Ну что, «прекрасный экземпляр синдрома» отпускает своего диагноста? Или тебе здесь так удобно?       Иван подскочил с его колен, пошатываясь. Его лицо пылало, но где-то внутри, под слоем смущения, клубился смешок. Вся ситуация была абсурдна до слёз. Ещё больше это накалило замеченное зеркало напротив. Он всё видел. Надежда, что нет, таяла, ведь сумерки не стали яснее. Правда?       — Я… думаю, на сегодня исследований достаточно, — пробормотал он, отходя к своему дивану.       — Согласен, — кивнул Мори, снова беря в руки остывшую чашку. — Вечер удался. Я узнал новые слова. Ты… получил практический урок по адаптации твоих знаний к местным реалиям. И мы оба выяснили, что ты, помимо основной мутации, удивительно… средний. Скучно-нормальный, если не считать твоей главной особенности.       Иван сел на подушки, взял тот самый розово-оранжевый фрукт и наконец откусил от него. Мякоть была сладкой, сочной и немного терпкой. Как и этот вечер.       — Спасибо, наверное, — сказал он с полным ртом, но оценка была всё же обидной. Не то чтобы он считал себя высшим разрядом. Но его друзьям, Кате и Сане, по крайней мере не было с ним скучно. Правда же?       Мори рассмеялся ещё раз.       — Не за что. Соблюдаем условия контракта. А теперь иди спать. Завтра начнётся ад, прямо как из ваших книжек, с послами, и нам понадобятся все наши силы, чтобы не убить кого-нибудь из них в первую же половину дня. Или друг друга.       Иван кивнул, доедая фрукт. Он вышел из комнаты, оставив Мори в кресле, в ореоле мягкого света. Скорпион сидел, глядя в пустоту, и на его лице застыла странная, задумчивая улыбка. Вечер, начавшийся как деловой отчёт и платёж, окончился нелепым, смущающим фарсом. И, как ни странно, это сблизило их больше, чем любая серьёзная беседа о выживании или политике. Они просто… посидели. Как два странных существа в странном мире, нашедшие общий язык в обсуждении земных аномалий и в неловком, почти детском «осмотре».       Он посмотрел на свою ладонь, что ощупывала тело мальчишки, и вспоминалась её гладкость, тепло. От этого всплывало желание продолжить, но хорошего — в меру. Иначе быстро надоест.       Возможно, это и была самая ценная часть их договора. Не защита, не знания, а эти редкие моменты почти что нормальности в самом сердце ненормального. Мори вздохнул и потянулся. Да, завтра будет очень непросто. Но сегодняшний вечер… сегодняшний вечер был неплох. Сладкий, как фрукт на серебре. _________________________________________

      Знание — сила. Но какова цена, когда твоё тело становится учебным пособием?