Тени Оазиса

Экстра содержит сцены эмоциональной уязвимости, обсуждение травматического прошлого, намёки на ревность и психологическое напряжение во взаимоотношениях с властной фигурой. Присутствуют намёки на интимную близость, но без явных сексуальных сцен.

***

      Балкон гостевого комплекса, куда Ивана переселили всего два дня назад для работы, находился в стороне от тесной каморки нижнего этажа, где раньше пылал жаром и паром механизм перекачивания и нагрева воды. Окна его новой комнаты выходили на одну из боковых улиц Сладострастия, чуть в стороне от главной артерии празднеств. Здесь было тише, но достаточно людно, чтобы наблюдать за жизнью города, оставаясь незамеченным за каменными перилами, увитыми тёмно-багровыми лианами.       Иван стоял, опершись на прохладный камень, и смотрел вниз. День клонился к вечеру, багровое небо наливалось густотой, фонари зажигались один за другим, разгоняя сумерки живым, пульсирующим светом.       И вдруг он увидел их.       Процессия двигалась по улице неспешно, но с той особой, уверенной тяжестью, которая заставляет толпу расступаться без слов. Впереди, широко шагая, шёл Царн. Иван узнал его мгновенно — по массивной фигуре, по бордовой чешуе, мерцающей в свете фонарей, по длинному драконьему хвосту с костяным наконечником, который лениво покачивался в такт шагам. Жимовая завеса, как живой туман, колыхалась вокруг его плеч и рогов, делая очертания чуть размытыми, призрачными. На нём была та же поношенная кожаная защита, белая рубаха под ней — всё та же, словно время для него остановилось. Холодные зелёные глаза равнодушно скользили по уличной жизни, не задерживаясь ни на чём.       За ним, чуть поодаль, плёлся знакомый силуэт — Хват. Лучник выглядел осунувшимся, его глиняная чешуя потеряла блеск от усталости, на левом плече темнела грубая повязка. За спиной висел новый лук, а пустой колчан болтался на поясе. Он шёл, опустив голову, но его глаза, быстрые и цепкие, то и дело обшаривали окрестности — старые привычки не умирают.       Рядом с Хватом ковылял ещё один — Иван узнал в нём того самого рогатого охранника, что отпускал грязные шутки у озера. Борк, кажется. Его левая рука висела на перевязи, на морде застыло выражение тупой злобы. Трое других, незнакомых, замыкали шествие — наёмники, судя по разношёрстному виду и оружию наготове.       Они направлялись к таверне через два дома от «Оазиса». Царн первым скрылся в дверном проёме, за ним потянулись остальные.       Иван стоял в тени, вцепившись в перила так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он смотрел на дверь, за которой исчезли эти чудовища из его самого страшного кошмара, и чувствовал, как холодный пот выступает на спине. Они здесь. Они живы. Они его ищут?       Но тут же пришло другое чувство — острое, почти болезненное облегчение. Он не с ними. Он не в клетке. Он не скован цепями, не дрожит от холода под оценивающими взглядами. Он стоит на балконе гостевого комплекса «Оазиса», в чистой одежде, сытый, в безопасности. За его спиной — стены, охраняемые Сиреной, и сам Мори, чьё имя стоит на слуху даже у оверлордов.       Облегчение было таким сильным, что на мгновение подкосились ноги. Иван перевёл дыхание, заставил себя разжать пальцы. Они его не увидят. Он под защитой.       Лёгкий стук в дверь за спиной заставил его обернуться. Вошёл один из младших слуг — юркий демонёнок с большими ушами и почтительными манерами.       — Господин Иван, — произнёс он, низко кланяясь. — Хозяин Мори просит вас пожаловать в купальни. Сейчас.       Иван моргнул, выныривая из оцепенения. В купальни? Сейчас? Гости разошлись по своим покоям, вечер обещал быть тихим. Мори зовёт его... зачем?       — Передай, что я иду, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Слуга исчез. Иван ещё раз взглянул вниз, на дверь таверны, за которой скрылись Царн и его банда. Потом глубоко вздохнул и направился к выходу.       Он прошёл по коридору, через сады гостевого комплекса, к небольшому каменному строению, оплетённому растительностью — не случайно, а продуманно, чтобы утаивать сокровище обители скорпиона, что таилось в гроте.       Купальни «Оазиса» представляли собой лабиринт из природных гротов, соединённых искусственными переходами. Вода здесь била из глубоких подземных источников, бравших начало за пределами их круга, нагретая внутренним жаром Даантры, и разводилась по разным чанам и бассейнам, каждый со своим составом трав и минералов. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным ароматами серы, мяты, полыни и ещё десятка трав, названий которых Иван не знал.       Он шёл по узкому коридору, вырубленному в скале, стены которого были покрыты влажной, тёплой на ощупь плиткой. Свет давали те же светящиеся самоцветы, вмурованные в стены, но здесь их свет казался мягче, рассеяннее из-за пара.       В самом сердце купален его ждали.       Мори стоял у входа в один из внутренних гротов, прислонившись плечом к каменному косяку. На нём был лёгкий халат из тёмно-синего, почти чёрного шёлка, не завязанный, а только накинутый, открывающий грудь и часть хитиновых пластин на плече. Волосы, обычно распущенные или уложенные в сложную причёску, были собраны в низкий, свободный узел на затылке, открывая длинную, сильную шею. Влажный воздух уже тронул золотые пряди, сделав их чуть темнее, тяжелее. Медные глаза в полумраке смотрели спокойно и выжидающе.       Он не произнёс ни слова приветствия. Только чуть повёл головой, приглашая следовать за ним, и бесшумно скользнул внутрь грота.       Иван пошёл за ним.       Место их пребывания оказалось просторным, естественным гротом с высоким сводом, с которого редкими тяжёлыми каплями падала вода, разбиваясь о поверхность бассейна.        Бассейн был вырублен в каменном полу, имел неправильную, природную форму и был наполнен водой, от которой поднимался густой, душистый, дурманящий пар. Пахло травами — сложно, успокаивающе, чуть горьковато. Вдоль стен стояли каменные скамьи, на одной из них лежали стопка мягких полотенец и глиняный кувшин с двумя чашками.       Мори остановился у края бассейна, повернулся к Ивану спиной и, не колеблясь ни секунды, сбросил халат. Тот упал на каменный пол бесшумной тканью.       Иван замер, стараясь смотреть куда угодно, только не на обнажённое тело скорпиона. Но краем глаза всё равно видел: гладкая, тёмная, отливающая синевой кожа, хитиновые пластины на спине, переходящие в основание длинного, гибкого хвоста, который сейчас расслабленно лежал на полу. Мори шагнул в воду, плавно, почти не создавая брызг, и погрузился по грудь. Вода скрыла большую часть, оставив на виду плечи, шею, собранные волосы и спокойное, бесстрастное лицо.       Он повернулся к Ивану и чуть наклонил голову, указывая на воду рядом с собой. Жест был приглашающим, но не настаивающим.       — Присоединяйся, — голос Мори звучал приглушённо, расслабленно, без обычной деловой интонации.       Иван сглотнул. Мысль о том, чтобы раздеться и залезть в воду с Мори, казалась дикой. Его тело, ещё помнящее «наказание» и странную «награду», отзывалось на близость скорпиона сложной смесью страха, стыда и того самого запретного тепла, которое он так старался заглушить.        «Раздеваться при нём? Нет. Ни за что.»       — Я... лучше посижу рядом, если позволите, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Составлю компанию.       Мори чуть приподнял бровь, но не стал спорить. Лишь кивнул, откидываясь спиной на каменный бортик и прикрывая глаза.       Иван сел на тёплый камень у края, закатал рукава своей простой серой рубашки до локтей, стянул обувь и закатал штанины почти до колен. Опустил ноги в воду. Она была горячей, почти обжигающей, но через мгновение жжение сменилось глубоким, проникающим теплом, которое, казалось, поднималось по ногам к самому позвоночнику.       Тишина повисла в гроте. Только мерный плеск воды, когда Мори изредка шевелился, да редкие капли с потолка. Пар клубился над поверхностью, скрывая очертания, делая пространство интимным, замкнутым.       Иван сидел, глядя на свои бледные ступни под водой, и чувствовал, как напряжение уходит из мышц. Тепло делало своё дело. Но тишина давила. Слишком много невысказанного висело между ними. Слишком много вопросов.       Он рискнул нарушить молчание.       — Мори... — голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в тишине грота разнёсся отчётливо. — Можно спросить?       Мори не открыл глаз, но ответил:       — Ты уже спросил.       — Я о вас. О вашей жизни. — Иван помолчал, подбирая слова. — Откуда вы? Как вы... стали тем, кто вы есть?       Медные глаза открылись, взгляд скользнул по лицу Ивана, оценивая серьёзность вопроса. Затем Мори усмехнулся — не зло, скорее устало.       — Пришёл в купальни, чтобы допрашивать хозяина о его прошлом? Смело. Хотя... почему бы и нет. Ты имеешь право знать, с кем имеешь дело. Инвестиция должна изучать своего инвестора, верно?       Он чуть повернул голову, глядя в потолок, на танцующие тени от пара.       — Я родился далеко отсюда. В северных пределах, где холод проникает даже в хитин. В выводке нас было много... Семья... — он поморщился, словно слово оставляло неприятный привкус. — В семье приходилось выживать. Сила решает всё. Кто слаб — тот не ест, тот не греется, тот не живёт. Я научился быть сильным достаточно быстро.       Иван слушал, затаив дыхание. Мори говорил отрывисто, словно выдавливая из себя факты, не желая углубляться в эмоции.       — Когда подрос, ушёл. Путешествовал по Даантре. Много где побывал. Увидел разные круги, разные законы, разную... грязь. И разные способы выживать. — он на мгновение замолк. — В одном из скитаний встретил Сирену. Она была... другой. Тоже одна, тоже искала своё место. Мы поняли друг друга. Вместе легче строить, чем поодиночке.       — И вы обосновались здесь, в Сладострастии, — продолжил Иван.       — Да. Это место... оно даёт возможности, если знать, как ими пользоваться. Здесь люди хотят одного — удовлетворения. Своих пороков. Я даю им это. За плату. И строю свой порядок там, где другие видят только хаос. — он перевёл взгляд на Ивана. — Довольно с тебя?       Иван кивнул, но в голове вертелось ещё много вопросов. Однако Мори уже сменил тему, и его голос приобрёл знакомые, слегка насмешливые нотки:       — Мою исповедь ты получил. Теперь твоя очередь. Рассказывай о себе, Иван-с-белыми-глазами. О том мире, откуда ты свалился. О тех, кто там остался.       Это было не просьбой, а мягким, но неотвратимым приказом. Иван замялся. Говорить о прошлом... о Кате, о маме... значило снова прикоснуться к ране, которая ещё не зажила. Но Мори смотрел на него выжидающе, и Иван понимал: это плата за его вопросы.       — Хорошо, — выдохнул он. — Только это... трудно.       Он начал, глядя на воду, на свои руки, сжимающие край камня.       — Мама... она была... — голос дрогнул, но он справился. — Она была нежная. Тёплая. Знаете, когда в детстве я замерзал, она сажала меня на колени и укутывала в плед. И пахло от неё... хлебом, какими-то духами, домашним теплом. Она очень заботилась, чтобы я не чувствовал себя... ущербным из-за глаз. Всегда говорила, что я особенный, что мои глаза — это дар, а не проклятие.       Мори слушал молча, не двигаясь, только глаза его, казалось, чуть потемнели.       — Отец, — продолжил Иван, и на его лице появилась лёгкая улыбка. — Он был спокойный. Очень любил походы. И плавать на порогах. Мы часто ездили на реку, он учил меня грести, ставить палатку, разводить костёр. Говорил, что мужчина должен уметь всё, даже если ему страшно. Особенно если страшно. — Иван сглотнул. — Он первый повёл меня к врачам, когда понял, что я вижу не так, как все. Не жалел денег на обследования. Никогда не показывал, что ему самому страшно за меня.       Пар окутывал его, заполняя лёгкие приятной тяжестью, от запаха дурмана распускался язык.       — Сестра, Ленка, — голос стал теплее. — Младшая. Весёлая, как стрекоза. Обожала всё волшебное, сказочное. Сверхъестественных животных, магию, фэнтези. Мы с ней пересмотрели все фильмы про драконов и единорогов. Она рисовала их в альбоме и заставляла меня угадывать, кто это. — он улыбнулся воспоминанию. — Она единственная, кто не боялся моих глаз, когда они становились красными. Говорила: «Ванечка, ты как вампир из моих книжек, только добрый».       Мори при этих словах чуть заметно поморщился, но промолчал.       — Друг Саня... — Иван запнулся, интонация стала сложнее. — Мы с ним с детства. Делили всё: игрушки, тайны, первые сигареты под школой, первую любовь. Он всегда прикрывал меня, если кто-то дразнил. Сильный, надёжный. Мы могли молчать часами и понимать друг друга. — пауза. — Я не знаю, что с ним теперь. Думает, наверное, что я пропал без вести.       И, наконец, самое трудное.       — Катя, — выдохнул Иван, и в его голосе появилась та самая, особая теплота, которую невозможно подделать. — Она была... лучик солнца в моей жизни. Высокая, красивая. Волосы светлые, почти белые, и глаза... карие, как... как мёд. Знаете, когда смотришь в них и хочется утонуть. Мы встретились в десятом классе. Она первая подошла ко мне. Не побоялась. Сказала, что у меня самые красивые глаза, которые она видела. — Иван улыбнулся, но в улыбке была боль. — Мы гуляли по парку, сидели в кафе, целовались под дождём. Она... она была такой живой, такой настоящей. Я думал... я надеялся...       Он не договорил. Горло перехватило. Иван замолчал, уставившись в воду, изо всех сил стараясь не показать слёзы. Но голос его выдал всё: любовь, нежность, тоску, горечь утраты.       Когда он поднял глаза на Мори, то даже немного отрезвел, увидев странную картину. Лицо скорпиона оставалось непроницаемым, маска безупречного спокойствия. Но что-то в его взгляде изменилось. Медные глаза смотрели остро, почти жёстко, и в их глубине мелькнуло нечто, похожее на... ревность? Или раздражение? Его пальцы, лежащие на бортике, чуть заметно сжались, оставляя на камне бледные следы от нажима.       Тишина затянулась. Иван почувствовал, как атмосфера в гроте наэлектризовалась. Мори вдруг резко выпрямился, разрывая возникшее напряжение.       — Хватит, — сказал он, и голос его, хотя и оставался ровным, приобрёл металлические нотки. — Мы пришли сюда не за этим. — он перевёл дыхание, заставляя себя успокоиться. — Перейдём к делу. Ты читал книги, которые я тебе дал. Что скажешь?       Иван моргнул, с трудом переключаясь с личного на деловое. Но приказ есть приказ. Он собрался с мыслями.       — Да, прочитал. — он старался включить голову, вернуть здравый разум, превозмогая и понемногу выходя из накатившего состояния, стал отчитываться. — И... у меня сложилось мнение, что ваши оверлорды Великих Грехов сильно отличаются от того, что в моём мире называют семью смертными грехами.       Мори чуть склонил голову, приглашая продолжать, не отрывая взгляда.       — В моём мире это скорее... моральные категории, — начал Иван, оживая, чувствуя под ногами знакомую почву анализа. — То, чего следует избегать, чтобы не погубить душу. Грехи — это слабости, которые ведут к падению. А здесь... здесь они — источники силы. Принципы. Почти... божества. Оверлорды не просто воплощают грехи, они ими «управляют». Они — хозяева своих пороков, а не рабы.       — Хорошие выводы, — Мори слушал внимательно. — Продолжай.       — Возьмём Похоть. В моём мире это похоть, постыдное, грязное влечение, отвлекающее от духовного. А ваша Альбеда... она не просто потакает похоти. Она её олицетворяет, но при этом остаётся холодной, расчётливой, властной. Она использует желания других как инструмент, как пищу. Это не слабость, это — могущество.       — Верно, — кивнул Мори. — Но всё же есть кое-кто, идущий ей в перевес… не суть… Далее.       — Гнев. В моём мире — это грех, ведущий к насилию и разрушению. А ваш Гарганту... он сам — контролируемый гнев. Он не просто злится, он «применяет» гнев как оружие, как доспех. Он управляет им, не давая ему управлять собой. Или... старается не давать.       — Ближе к истине, — согласился Мори. — Оверлорды отличаются от своих грехов ровно настолько, насколько всадник отличается от лошади. Они оседлали свою природу, сделали её слугой, а не господином. Это их сила и их проклятие одновременно. Потому что лошадь может понести.       Иван взвесил сказанное и подхватил:       — Жадность Айды — это не просто скупость. Это сверхрациональное накопление, где ценность становится абсолютом. Она оценивает всё, включая жизни и эмоции, и это даёт ей власть над материальным миром. Зависть — не просто желание чужого, а... мимикрия, способность становиться тем, кого ненавидишь, чтобы потом уничтожить. Чревоугодие Бабилуса — не обжорство, а ненасытное потребление впечатлений, знаний, всего, что можно проглотить. Гордыня Зэзила — это не просто самолюбование, это абсолютная уверенность в собственном совершенстве, которая позволяет ему быть над схваткой. А Уныние Соля...       — Самое сложное, — закончил за него Мори. — Уныние не просто лень и апатия. Это абсолютное принятие пустоты. Когда ничего не имеет значения — ты неуязвим для боли и потерь. Но и для радости тоже. Это цена.       Иван кивнул, увлекаясь, окунаясь в беседу с головой:       — Получается, в моём мире грехи — это ямы, в которые падают. А в вашем — это вершины, на которые взбираются, чтобы стать богами. Но цена...       — Всегда есть цена, — перебил Мори. — Чем выше вершина, тем страшнее упасть. Как и веселье и счастье, так и покой, каким бы ни был, тоже имеет цену. Оверлорды вечны, но они — заложники своих принципов. Альбеда не может полюбить по-настоящему, только потреблять и наблюдать. Гарганту не способен на искреннее прощение, только на сражение. Соль не способен на надежду. Это их тюрьма, из которой нет выхода. Они могут всё, кроме одного — быть свободными от самих себя.       Иван задумался, слова Мори отзывались в нём чем-то глубоким. Он так увлёкся дискуссией, что перестал замечать, где находится. Его руки оживлённо жестикулировали, он подавался вперёд, почти нависая над водой.       — Значит, ваш мир — это место, где пороки становятся добродетелями? Где сила приходит через принятие своей тёмной стороны? — он повернулся к Мори, чтобы подчеркнуть вопрос, и...       Камень под его ногами был мокрым. Настолько, что его нога скользнула. Иван потерял равновесие и, взмахнув руками, с громким всплеском рухнул в бассейн.       Вода сомкнулась над головой, горячая, обжигающая, лишённая воздуха. Он на мгновение растерялся, хлебнул травяной горечи, но почти сразу сильные руки подхватили его, выдернули на поверхность.       Иван открыл глаза, отплёвываясь, и увидел прямо перед собой лицо Мори. Очень близко. Теперь они оба были в воде, и Мори держал его, прижимая к себе, чтобы не дать уйти под воду. Их тела соприкоснулись — его мокрая рубашка прилипла к груди, а под ней чувствовалась твёрдая, прохладная плоть скорпиона. Хитин на груди Мори был гладким, тёплым от воды, но сам он казался скалой. Иван ощущал каждую деталь: сильные руки, обхватившие его за талию и спину, биение чужого сердца — или это было его собственное, бешеное?       — Иван! — голос Мори прозвучал громко, почти сердито, но в нём слышалась и тревога. — Чёрт бы тебя побрал... — он не договорил, что-то пробурчал сквозь зубы, но рук не разжал. — Будь осторожнее.       Жар отрезвил голову и тело, но заставил встрепенуться.       Открыв глаза, Иван столкнулся с ними. Он смотрел в медные глаза, оказавшиеся в опасной близости. В них больше не было гнева или раздражения. Было что-то иное — напряжение, ожидание, и та самая глубина, от которой захватывало дух. Пар клубился вокруг, застилая всё, кроме этих глаз и этого лица. Время будто остановилось. Слышны были только тяжёлые капли, падающие с потолка где-то далеко, и их собственное дыхание, слившееся в один ритм.       Иван чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Слишком близко. Слишком интимно. Его мокрая рубашка почти не скрывала тела, открывая всё перед скорпионом. Он ощущал контраст температур: его холодная, бледная кожа и тёплый, твёрдый хитин Мори.       Но длилось это лишь мгновение. Мори, словно очнувшись, разжал руки, бережно, но твёрдо поставил Ивана на дно. Вода доходила им обоим до груди.       — Искупаться решил без спроса? — усмехнулся Мори, отворачиваясь, и в его голосе появилась привычная насмешка. — Аж корни побелели от страха.       Он провёл рукой по своим собранным волосам, откидывая мокрые пряди, выбившиеся из узла. Жест был небрежным, но Иван успел заметить, как дрогнули его пальцы.       Иван, всё ещё тяжело дыша, нахмурился. Корни побелели? Он что, издевается? Впрочем, у него и правда всё лицо, наверное, белее обычного. Но он не показал обиды. Вместо этого, чувствуя, что мокрый уже по пояс, а вылезать и сушиться — глупо, он решился.       Он опустился в воду полностью, погрузившись по плечи. Рубашка намокла окончательно и прилипла к телу, штаны тоже. Вода была приятно горячей, обволакивающей. Он сел на каменную ступеньку, скрытую под поверхностью, и только голова и плечи торчали наружу.       Мори, который уже собирался вылезти, замер, глядя на это. Иван встретил его взгляд — спокойно, без вызова, но твёрдо.       — Раз уж я всё равно мокрый, — сказал он просто, — какой смысл изображать сухой остаток?       На мгновение в медных глазах мелькнуло удивление. Затем что-то другое, более тёплое. Мори медленно, с лёгкой задумчивостью, тоже опустился обратно в воду, погружаясь до плеч. Теперь они сидели друг напротив друга, разделённые лишь паром и парой метров воды.       Тишина вернулась, но теперь она была другой — не напряжённой, а... наполненной. Капли с потолка падали в воду, разбивая зеркальную гладь. Иван чувствовал, как от воды по телу разливается истома, как уходят остатки напряжения. Его щёки, и без того бледные, сейчас, наверное, слегка порозовели — то ли от жара, то ли от смущения от такой близости к почти обнажённому Мори. Он старался не смотреть на него прямо, но краем глаза видел, как блестит мокрая кожа, как вода стекает по хитиновым пластинам.       Мори молчал, глядя куда-то в сторону. И вдруг заговорил, не меняя позы:       — Ты держишься хорошо. Для того, кто упал с неба в самое пекло. — он повернул голову, и их взгляды встретились. — Стойкость — редкое качество. Особенно здесь. Цени его. — пауза, — Но с чувствами... — он чуть помедлил, подбирая слова, — будь осторожнее. То, что ты рассказывал о своих... близких. О Кате. — имя прозвучало с едва уловимой, странной интонацией. — Твои интонации... они слишком красноречивы. Мало ли у кого какие планы на тебя. И мало кто захочет делить объект своего интереса с призраками прошлого.       Иван вздрогнул. В словах Мори слышалось не только предупреждение, но и что-то личное. Что-то, что задевало за живое. Он хотел ответить, возразить, но не нашёл слов. Мори уже отвернулся, снова глядя в потолок.       — Посидим ещё немного, — сказал он уже другим, спокойным тоном. — Вода хорошо расслабляет перед завтрашними хлопотами.       Они сидели в тишине, в тёплой, пахнущей травами воде, и каждый думал о своём. Иван — о Кате, о маме, о Ленке, и о том, как странно и страшно говорить о них здесь, в аду, с демоном, который одновременно и тюремщик, и защитник, и... кто? Он не знал. Но одно он понял точно: Мори не просто слушал. Он ревновал. К прошлому. К людям, которых Иван любил. И это знание пугало и согревало одновременно.       Мори же, глядя на дрожащие тени на своде, думал о том, что бледный падший с белыми глазами становится для него опаснее любого оверлорда. Потому что он заставляет чувствовать. А чувства в Преисподней — роскошь непозволительная.       Капли падали в воду, считая время. Где-то за стенами купален бродили Царн со своей бандой, где-то в своих покоях интриговали послы, а здесь, в паровом коконе, двое существ сидели в молчании, и между ними зарождалось что-то, чему ещё не было имени, но что уже невозможно было отрицать.       Тишину этого места, кроме музыки капели и биения сердец, да мелкого мельтешения хвоста под водой, разорвало тихое:       — Спасибо.       Мори перевёл на него взгляд, чуть приподняв бровь, явно не ожидая.       — За что?       — За то, что выслушали. За предупреждение. И за то, что... не дали утонуть. ____________________________________________

В тёплой воде легче растворяются не только мышцы, но и защиты. Но помни: даже в паровом коконе остаются тени.