Тени Оазиса

Экстра содержит сцены психологического давления, демонстрацию социального неравенства и безысходности, а также двусмысленные интимные предложения, граничащие с принуждением. Властные отношения, нарушение личных границ, насильственная близость под видом «урока», формирование травматической привязанности, социальная язва общества и опасное сближение жертвы и агрессора.

***

      Воздух на рынке Сладострастия был невероятным коктейлем из запахов: пряных, сладких, гнилостных, животно-мускусных. Он не струился, а висел тяжёлыми, видимыми почти потоками, идущими из лавок, борделей, от демонов и из переулков.       От прилавков с засахаренными насекомыми и фруктами с вязкой, текучей мякотью тянуло приторной сладостью, перебиваемой резким дымом жаровен, где жарился шашлык из невиданных существ, но так отчаянно напоминавший курицу, кролика и даже свинину. Мягкое мясо, сочное от собственного сока и ароматное от приправ. От аппетитных запахов голова шла кругом, а желудок заливала свою песню волнения, что ему забудут уделить внимание. Складывалось ощущение, будто идешь не по улицам Сладострастия, а по кварталу Изобилия города Угодья.       Голоса рынка сливались в постоянный, неумолчный гул — торг, споры, смех, переходящий в угрозы, а иногда и в ругань.       Мори шёл впереди, его тёмная, струящаяся накидка с капюшоном скрывала золото волос и острые контуры лица, делая его просто высокой, внушительной тенью. Но даже так — демоны расступались. Одни — с почтительным полупоклоном, другие — поспешно, с тревогой в глазах, чувствуя скрытое жало и хитиновую силу. Иван следовал за ним в шаге, в своём простом сером капюшоне, который Сирена настоятельно велела надеть и не снимать. Он чувствовал на себе сотни взглядов: любопытных, алчных, оценивающих. Он был «диковинкой» Мори, и это знание висело на нём тяжелее любого металлического ошейника.       — Смотри, но не задерживай взгляд, — тихо, не оборачиваясь, сказал Мори. Его голос был ровным, инструктивным. — Рынок — это карта круга в миниатюре. Здесь можно прочитать всё, если знать язык.       Пока единственно, что можно было прочитать, идя по этому отделу, — это голод и приторную вонь, и как Мори может выдерживать эти запахи. Но, к сожалению, попробовать шашлычок или фрукты в сахаре было не судьба, ибо демон скажет, что перед выходом ты уже ел. А много жрать вредно. На этом разговор и закончится. От этих мыслей наворачивалась печаль и ещё большее желание предложить взять на дегустацию хотя бы одну шпажку.       Иван и моргнуть не успел, как они уже свернули с центральных, относительно «приличных» рядов в узкие проулки. Архитектура менялась. Исчезали причудливые витражи и резные колонны, уступая место грубому, почерневшему от копоти и времени камню и старому дереву. Воздух стал гуще, пахнул застоявшейся водой, мочой, дешёвым перегаром и отчаянием. Это были трущобы, прилепившиеся к скальным основаниям «Второго Круга», как раковая опухоль к здоровой плоти.       Причина их прогулки, как пояснил скорпион, — урок. Урок, который нельзя освоить в тепличных условиях Оазиса. Раз Иван собирается жить в их мире, он должен понимать всё о месте, где находится.       Здесь не было почтительных взглядов. Здесь были глаза, полные тупой злобы, апатии или лихорадочного, голодного блеска. Существа с изъеденными болезнями телами, с пустыми взорами, с детьми-полудемонами, цепляющимися за подолы. Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был другой ад. Больше похожий на описания в его мире: голод, болезнь, борьба, смерть. Не изощрённый, не обёрнутый в шёлк и золото, а голый, вшивый, вонючий.       — Зачем мы здесь? — не удержался Иван, понизив голос до шёпота. Что это за урок такой?       — Для полноты картины, — так же тихо ответил Мори. Он остановился, наблюдая, как трое гоблинообразных существ с остервенением делят какую-то кость. — Ты рассказывал об аномалиях. О «сбоях» твоего мира. Смотри. Весь этот круг — сплошная аномалия бытия. Хаос. Но и он неоднороден. Не бывает мира гладкого и цельного, как отполированный камень. Всегда есть до и после. Лицевая сторона и изнанка. «Оазис» — это лицевая сторона. А это… — он мотнул головой, — это изнанка, которая держит на себе весь этот карнавал.       Он снова зашагал, и Иван поспешил за ним. Если так рассуждать, то все вокруг, и демоны, и прочие жители этого мира, имеют свою лицевую сторону, которую открыто показывают, и изнанку — то, что тщательно скрывают. В этот момент Иван задумался. А какая изнанка у Мори… Но от мысли его выбил шелестящий голос скорпиона.       — Ты думал, Сладострастие — это только про шёлк, вино и изысканные муки? — продолжал Мори, его голос звучал отстранённо, как лекция. — Это тоже часть. Свежий аромат дорогих благовоний. Но без гнили, что разлагается в подвалах, не было бы и этого аромата — его бы не с чем было бы сравнивать. Яркий свет факелов на парадной площади существует только потому, что есть эти тёмные щели, куда свет не попадает никогда. Всё здесь имеет кривое отражение. Противоположность для сравнения и спора.       Он вдруг резко остановился и схватил Ивана за предплечье, оттянув его в сторону, к себе, так что тот ощутил его грудные пластины через ткань. А потом понял, увидев, что его спасли от грязной струи, хлестнувшей сверху из какого-то окна. Прикосновение было крепким, но не грубым. Его голос был предупредительным.       — И не высовывайся, — добавил он, и в его тоне сквозь инструктаж пробилась тень чего-то ещё. Раздражения? Заботы? — Мою диковинку здесь могут не просто стащить. Могут разорвать, чтобы посмотреть, что внутри. Или продать по кускам. — сказал он ему прямо на ухо, без намёков. Он отпустил его предплечье и пошёл вперёд. В этот раз Иван шёл почти вплотную, отходя от голоса у самого уха, который вызывал дрожь. Парень уже понял, что пути назад нет. Этот скорпион приручил его тело к своим рукам. Это заставляло дрожать и таять. Голова заполнялась странными мыслями, которые Иван старался выкинуть как можно быстрее, ведь из-за них могла произойти нежелательная ситуация.       Они вышли на крохотную «площадь» — грязный пятачок, окружённый лачугами. Тут было чуть светлее. И запах… запах изменился. Сквозь вонь пробивался дымок от костра и… запах выпечки? Какой-то старый демон с рогами, похожими на корни дерева, кожей как ржавая копоть, продавал с жаровни лепёшки. Они пахли просто хлебом. Но так по-человечески. Ностальгия. До сглатывания слюны.       — Видишь? — Мори кивнул на старика. — Даже здесь. Свежее тесто. Простой уголь. Не изысканно. Но… цельно. Это — другой вид. Базовая потребность. Не развращённая излишеством. И похоть, Иван, бывает разная.       Иван вздрогнул от прямого упоминания и мысли о том, что тот мог понять его мысли пару минут назад. Но Мори говорил, не глядя на него, наблюдая за тем, как трое юных полукровок делят одну лепёшку.       — Сначала скажи. Как ты понимаешь её значение? — косо глянул он на мальчишку.       — Похоть — это когда мозг отключается, а встаёт всё остальное, — в лоб ответил ему белокожий, вызвав сдержанный смех скорпиона.       — Слышал бы тебя глава, он бы… кхм. Кхм, — что-то пробурчал Мори, скорее с усмешкой, чем с осуждением. — Да. Однако. Как процитировал один летописец, «Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотию. Либо очами, либо плотью». Наблюдая, я заметил, что её можно разделить ещё на два типа.       Мори повернулся к улице и стал наблюдать за небольшим количеством населения пятачка.       — Есть похоть… условно «чистая». Не в смысле святости, — он усмехнулся беззвучно, — а в смысле… цельной. Где двое сходятся, оставаясь личностями. Где есть взаимность, азарт игры, даже если это игра на одну ночь. Где ты видишь в другом не инструмент, а… соучастника. Где прикосновение обогащает, а не опустошает. Приятная привязанность, пусть и временная. Та, что рождает легенды, песни… или просто трепет и хорошие воспоминания. — Он замолчал, и в паузе висело нечто невысказанное.       — А есть «грязная», — его голос стал холоднее. — Где один — пользователь, а другой — вещь. Где границы стираются не по взаимному согласию, а попираются. Где от другого нужно только его тело, его реакция, его унижение. Это неприятная привязанность. Токсичная. И если она длится долго… она сравнима с пыткой. Медленной, изощрённой, выжимающей душу по капле.       Иван слушал, затаив дыхание. Это было продолжение той беседы за чаем, но вынесенное в мир, наглядное. Он смотрел вокруг: на пару демонов, перешёптывающихся в углу, на их сплетённые руки — в этом был какой-то свой, тёмный, но живой пафос. И на другую пару — где один, более крупный, грубо толкал другого, что-то требуя. Разница была очевидна.       — Почему вы решили мне это рассказать? — спросил Иван.       Мори наконец обернулся к нему. В тени капюшона светились медные глаза.       — Потому что ты живёшь теперь в эпицентре последней. В мире, построенном на ней. Но это не значит, что другой не существует в принципе. Просто здесь её труднее отыскать. Как этот запах хлеба в вони. Нужно знать, где искать. И… — он сделал паузу, — …уметь отличить.       Он вдруг шагнул ближе, и Иван инстинктивно отпрянул к стене. Мори не схватил его. Он лишь взял двумя пальцами ткань его капюшона около шеи и поправил её, скрывая выбившуюся прядь чёрных волос и бледную кожу.       — И не давать себя спутать с утилем, — закончил он, и его взгляд на секунду стал тяжёлым, неотрывным. — Даже если некоторые методы обучения… граничат с последним. Цель — научить тебя выживать в первом, понимая природу второго. Двусмысленно? Возможно. Но выживание редко бывает однозначным.       Он отпустил ткань и снова повернулся, жестом приглашая следовать.       — Пойдём. Хватит нам этой прелести.       Они стали выбираться из трущоб, петляя по всё более широким и чистым улицам. Давление в ушах, казалось, ослабевало. Воздух снова наполнился музыкой, смехом, звоном монет. Они вышли на праздничную улицу, ведущую к центральной площади. Здесь царил карнавал. Горели разноцветные фонари, висели гирлянды из светящихся грибов и струящихся тканей. Толпы существ всех мастей гуляли, пили, танцевали.       На импровизированной сцене из бочек и досок выступали бродячие артисты. Мужчина-ящер с чешуйчатой кожей цвета тёмного коралла виртуозно жонглировал раскалёнными углями голыми лапами под восхищённые возгласы. Но главное внимание приковывала к себе его напарница.       Это была демоница с телом невероятной, стрекозиной грации. Её талия была нереально тонкой, а из спины выше поясницы росли две пары тонких, прозрачных, переливающихся крыльев, которыми она иногда трепетала для удержания равновесия. У неё было четыре руки. В верхней правой она ловко потряхивала бубном, отбивая сложный ритм. В двух других, левой верхней и правой нижней, она держала по венку.       Венки были сплетены из цветов невиданной красоты. Белые, будто искусно слепленные из белого воска, похожие на лилии цветы, но каждый лепесток был усыпан мельчайшими чёрными крапинками, как будто кто-то брызнул на них тушью. Цветы выглядели одновременно невинно и зловеще.       На ней был наряд, соответствующий месту: откровенный, но со вкусом. Короткая юбка из перьев, топ, украшенный монетками, открывающий плоский живот и плечи, тонкие изящные ножки, оставлявшие на виду гибкость её тела. Она кружилась в танце, и её крылья мерцали в свете фонарей, создавая вокруг неё ореол радужных бликов. Её голос, когда она запела, был высоким, чистым и пронзительным, как стекло, но в нём была своя, странная, завораживающая мелодичность.       Она пела, используя не всегда понятные слова, но смысл, казалось, проникал прямо в сознание. Песня была о любви. Ну, а точнее для этого мира — о страсти, вспыхнувшей, как пожар в сухой степи. О двух существах из враждующих кланов различных кругов, нашедших друг в друге отдушину на поле брани. Поразившей сердца и души наповал. Они тайно встречались в поле, под луной, и их любовь была «чистой похотью» — страстной, взаимной, освобождающей. В песне были и ласки, и шёпоты, и безумная радость соития, описанная метафорично, но ярко.       А потом в песню ворвались тяжёлые, гулкие ноты. Явился супруг одной из влюблённых. Ревность, ярость. И кровавая развязка под холодными звёздами. Песня оборвалась на высокой, трагической ноте. Демон-стрекоза замерла, опустив голову, а последние звуки бубна затихли в воздухе.       Наступила тишина, а затем взорвались аплодисменты. Артистка выпрямилась, и на её лице снова появилась задорная улыбка, словно только что она не пела о смерти.       — А дальше, дорогие зрители. Посмотрите на эти цветы! — воскликнула она, поднимая венки. — Видите эту красоту? «Слёзы Ласториала»! Легенда гласит, что они выросли как раз на том поле! Из семени и крови несчастных влюблённых! Белые — от её невинности, чёрные крапинки — от его греховной, но такой желанной страсти! Символ того, что даже в запретном, даже в постыдном, может родиться красота! Правда, прелестно?       Толпа загудела в согласии и пьяном состоянии. И тогда взгляд артистки, блуждавший по зрителям, упал на Мори и Ивана. Они стояли немного в стороне, в тени, в отличие от других. Мори в своём капюшоне был просто высокой тенью, Иван — бледным пятном рядом. Но, видимо, что-то в их позе, в расстоянии между ними, в том, как Мори чуть прикрывал Ивана собой от толпы, привлекло её внимание.       Её глаза — большие, многофасеточные, сверкнули весельем. Не узнав в высокой фигуре Мори, на её удачу, она вдруг ринулась с площадки прямо к ним, лёгкая, как перо или лепесток. Толпа расступилась с одобрительным смехом.       — Ой, а кто у нас тут! — звонко прокричала она. — Прямо картинка! Сладкая парочка, только что из легенды сошла!       Не дав им опомниться от трелей её голоса, она ловко накинула один венок из «Слёз Ласториала» на голову Мори, а второй — на голову Ивана. Цветы пахли странно — сладостью и… медью. Как кровь.       — Носите на здоровье! — засмеялась она, отскакивая на шаг и оценивая взглядом. — Чтобы судьбу свою не упустили! Отдайтесь миру Сладострастия и друг другу без остатка! И пусть муж или жена до вас не доберётся! Ха-ха!       Толпа взревела от восторга, аплодируя и подзуживая. С пьяных толкая этих двоих друг к другу, так плотно, что чуть не случилось то, о чём бы эти двое пожалели.       Уже от поступка артистки Иван застыл в шоке, чувствуя, как холодные лепестки касаются его лба. Его лицо под капюшоном пылало. Мори же стоял неподвижно, как изваяние. Через ткань капюшона было видно, как он медленно поворачивает голову, его взгляд скользит по ликующей толпе, по хохочущей демонессе, и, наконец, возвращается к Ивану. На его бледном, застывшем от смущения лице, увенчанном белыми цветами с чёрными крапинками.       Что-то в этой картине — абсурдной, карнавальной, нелепой — ударило Мори с неожиданной силой. Не гнев. Не раздражение. Что-то иное, щемящее и странно-прекрасное. Эта нелепая корона из трагических цветов на голове его бледного, запуганного, невероятно ценного «актива»… И то, как артистка, сама того не ведая, выставила их на всеобщее обозрение как «парочку». В его груди что-то ёкнуло — резко, неожиданно, смутно.       Аплодисменты стихли, артистка убежала собирать монеты, толпа потекла дальше. Они остались стоять вдвоём, увенчанные цветами, в центре бурлящей, но уже не обращающей на них внимания улицы.       Мори медленно снял венок, покрутил его в пальцах, глядя на хрупкие, жутковатые цветы. Потом поднял взгляд на Ивана, который всё ещё не решался снять свой.       — Ну что, — произнёс Мори, и в его голосе появился непривычный, лёгкий, почти игривый оттенок, который Иван слышал впервые. — Прямо как из легенды.       Их взгляды встретились. Иван увидел в медных глазах не привычную холодную оценку, а что-то сложное: остатки шока от наглости артистки, искру какого-то странного удивления и… что-то ещё, что заставило сердце Ивана пропустить удар.       Помолчав, Мори вдруг сказал, глядя куда-то мимо Ивана, в огни праздника:       — Может, снять комнату? В какой-нибудь из этих… весёлых таверн.       Слова повисли в воздухе. Иван ощутил, как всё внутри него сжалось, а потом раскалённой волной хлынуло к лицу. Он даже не успел понять, что чувствует — ужас, панику или что-то совсем другое, запретное и горячее. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — что, он и сам не знал.       Но Мори тут же махнул рукой, и его лицо снова стало маской лёгкой, слегка насмешливой отстранённости.       — Шучу. Расслабься. Ты сегодня и так достаточно… мил. — Он взглянул на венок в руках Ивана. — И эти цветы… они тебе идут. Похожи на тебя. Белые, с чёрными отметинами.       Он произнёс это так, словно констатировал погоду, но в словах «похожи на тебя» звучала неуловимая, двусмысленная интонация. Не оскорбительная. Факт его неоднозначности.       Прежде чем Иван нашёлся, что ответить на эту «шутку» и на этот странный комплимент, Мори уже развернулся и зашагал прочь от площади, в сторону тихих переулков, ведущих к «Оазису». Он шёл, не оглядываясь, но его осанка выдавала лёгкую задумчивость.       Иван, сняв наконец пылающий венок с головы, поспешил следом. Остаток пути они проделали молча. Каждый был погружён в свои мысли, отягощённые увиденным, услышанным и… предложенным.       Ворота «Оазиса» закрылись за ними, отсекая шум карнавала. Внутри царила тишина и прохлада. Мори, уже сбросивший капюшон, остановился в холле.       — Отдохни, — сказал он Ивану без особых интонаций. — Завтра — новый день. И новые… наблюдения.       Он кивнул и направился в свои покои, оставив Ивана одного с венком в руках. По коридору его перехватила служанка, и они вместе пошли в сторону кабинета Мори.       Иван, наблюдая за этим, невольно сжал венок и направился к себе.       В своей комнате он закрыл дверь, сел на кровать, положив цветы рядом. Запах — сладость и медь — наполнил комнату.       Эта прогулка заставила его задуматься и вспомнить. Он думал о трущобах. О «чистой» и «грязной» похоти. О песне про влюблённых, которых убили за их чувства. О безумной артистке, назвавшей их «сладкой парочкой». О том, как Мори сказал «Может, снять комнату?» И о том, как тут же отыграл назад, назвав его «милым».       Сердце билось неровно. Было обидно? Да, немного. Ему не дали ответить. Сами решили, потом сами отказались. Было страшно от того, что он мог бы ответить? Ещё больше. Было жгучее любопытство: а что бы было, если бы он успел сказать «да»? Но сильнее всего было странное, щемящее чувство, рождённое этим вечером. Чувство, что мир не чёрно-белый. Что даже в таком аду есть свои оттенки. И что его отношения с Мори — это не просто сделка «защита в обмен на услуги». Теперь это ощущалось как что-то гораздо более сложное, опасное и… запутанное, чем любая из тех легенд, что поют бродячие артисты на праздничных улицах Сладострастия. Очень странно.       А Мори, зайдя в кабинет и стоя у окна, глядя на огни в скалах, перекатывал в пальцах лепесток с чёрной крапинкой.       — Сладкая парочка… — прошептал он про себя, и губы его тронула едва заметная, невесёлая улыбка. Картина с цветами на бледном лице так и стояла перед глазами. Прелестная. И чудовищно опасная сейчас. Потому что зерно, упавшее сегодня в поле его холодного расчёта, уже начало прорастать. И он не был уверен, вырастут ли из него «Слёзы Ласториала» или же ядовитый, удушающий плющ, который погубит всё, что он строил. Но сорвать его уже не мог. Оставалось только наблюдать и… пытаться контролировать буйный рост снаружи и внутри.       — Хаааа… хочу увидеть ещё раз, — вздохнув, сказал он еле слышно в тиши своего кабинета, с «синим огнём» в груди. ____________________________________________

      

У каждого круга — две стороны: парадная площадь и трущобы. У каждой близости — тоже.