Без поцелуев

Он ступил на веранду, как чёрное небо брызнуло дождём. Сильный ветер сметал палую листву и, кружа, вдруг обратился в мелкий вихрь. Неслось это дело прямо на них, будто пыталось стеснить к сдвинутым сёдзи. Мать в детстве наставляла, что это проявление нечистой силы, не иначе как, сулило неприятности и войны. Тобирама не считал себя суеверным, но ведомая рука метнула кунай в сторону сама. Рассеялось; в душе тоже улеглось. — Тобирама? — Недоумевал Мадара, поглядывая на торчащий возле палисадника кунай. — Да так. — Отговорился Сенджу, — на всякий случай. Его обиняки, как и странное действо, он не понял, но промолчал и не натянул эмоцию. Тобирама по пути запетлял через лабораторию, прихватил необходимое и возвратился быстро. Мадара сидел на крыльце. Упрямо дожидался его? Ни завывающий ветер, ни моросящий ливень его не загнали в дом. Тобирама, подходя заметил, как тот подставлял немеющее от боли лицо прохладе; дурачился, ловя языком скупые капли, Сенджу нашёл это милым. — Подождал бы внутри, — мягким тоном выразился Тобирама; сдвинутые брови немного разошлись, — не замёрз? Мадара не обратил внимания и взял за руку. На костяшках темнела кровяная корка. Хватка была осторожной и оберегающей, чьё касание отозвалось мурашками в груди. Учиха не спешил вставать и смотрел, думал о чём-то, а потом уголки губ натянулись, и он поднялся, опираясь на руку. Сенджу дотянул его до себя и вот, они поравнялись. Мадара был усталый, от него пахло улицей, а именно электрической свежестью, немного пылью и запёкшейся кровью тоже. Но взглянул он с нежностью, невзирая на разбитые черты. Заломы усталости смягчились от ласковой улыбки. Они молчали, преодолевая нетерпение. Первым сорвался Мадара и упал на чужие губы. Ветер почти склонял ветви деревьев до земли, дождь усилился и леденил каплями, а они стояли, обнимались, грели тела горячими ладонями и целовались, страстно, упоённо, с трепетом. Прижимались так сильно, ещё зажим-другой — растворились бы друг в друге. Ничего не существовало кроме них: ни погоды, ни проблем, ни войн. Наверное, каждый думал, чтобы это длилось вечность. Каждый пытался наглотаться с запасом волнительным мгновением единения в их беспокойном мире — неизвестно, что их ожидало впереди, а сейчас — волшебно.

***

Тобирама рассматривал обиталище Учихи, так как той ночью возможности не было — они сразу занялись сексом, а утром прихватив письмо, убрался — не хотел изучать чужое жилище без хозяина. Его дом стоял в стороне от прочих, не по-учиховскому скромно, не небольшой, но ладный. Внутри зрение цеплялось за нюансы: аскетично обставленная комната, кухонной утвари мало — вещей только на одного, исходя из этого — он мало пребывал дома и только отсыпался. Там, на берегу пруда, Учиха держался стоически, но стоило Тобираме опустить его на кровать, как он утратил твёрдость тела и поник, но улыбался без причины. Может, потому что по левую руку находился Тобирама. Мадара наблюдал за ним. Он позвякивал инвентарём, прикусывал губу и сводил брови к переносице. Сенджу направился к Мадаре, сверкая при свете лампы инструментами. — Надо зашить скулу и бровь, — Тобирама разложил средства на стерильный марлевый отрез. — Зашивать? — Привстав, отмахнулся Мадара. — Оставь. — Надо, кости видно, — Тобирама беспощаден. — Прими горизонталь. — Много этим занимался? — Уточнил вкрадчиво он. — Да, — согласился Тобирама, — на трупах и ни разу на живых людях. — Но… — Не бойся, ты просто не двигайся и не разговаривай, разницы не будет. — Убедил он. Учиха сморщился. Раны были глубокими, требуя опытной руки хирурга. Мадаре был неприятен сам факт иглы под лицом, нежели он сомневался в компетентности Сенджу. Тобирама взобрался к нему на колени, запуская свою чакру через нежный поцелуй. Синева струилась от лица до пят, как живой разум, она сама определяла точки боли и купировала их. Процесс продлился недолго, но результат Мадаре более чем понравился; дело в поцелуе. Сенджу усыпил бдительность скептично-настроенного Учихи, или заблаговременно поощрил за предстоящую пытку. Тут только гадать. — Ты и так…можешь? — Да, во время секса тоже. — Усмехнулся он, — так что… Тобирама многообещающе улыбнулся, на памяти Учихи, впервые в жизни лично ему, даже ямочка проявилась… Мадара был готов не только зашиваться, но и предложить себя в качестве подопытного. — Не больно? — Уточнил Тобирама; дежурная фраза, но его заботило в самом деле. Мадара отрицательно кивнул, предпочитая отлежаться с закрытыми глазами, но распахнул минутами позже. Ресницы Тобирамы содрогались, он полностью принадлежал процессу и, через стежок-другой, мучения Мадары завершились. Сенджу придирчиво рассмотрел результаты своей работы. На самом деле, больно не было, лишь кожа слегка похрустывала, отдавая куда-то в голову. Стоило игле исчезнуть с его лица и руки Тобирамы, как Мадара впился раскалёнными ладонями в ягодицы. — Осталось дело за малым, — Тобирама ободряюще обнял за шею и покинул место работы; колени Мадары, — разотру мазями. Мягкие, упругие полушария, на которые так удобно легли ладони, ускользнули вместе с Тобирамой. — Повремени, пойдём в горячую воду. Он посмотрел на него как на дурака, видно по тому, как иронично вздёрнул бровь и охнул. — Нельзя, — строго отозвался он, — раны распаришь. — Тебе приятно целовать меня липкого, потного и всего в крови? — Выхватил он руку, влажно чмокая тыльную сторону запястья. Там пахло чем-то кисло-сладким, фруктовым, возможно сливой, перебродившей на солнце. Чужой аромат стойко сел на холодной коже Сенджу. — В мальстве я пережидал засаду с гниющими трупами, да теснее прибивался к потрохам. — Молвил он без эмоций. — Думаешь, я брезгливый? — Понимаю, — согласился Учиха, — я не в таком плохом состоянии, но вот… Он сузил глаза, осмотрел снизу вверх и формулировал некую мысль; Тобираме показалось — он тщательно взвешивал то, что собирался озвучить — смягчить или не щадить. — Ты трахаешься с другими? — Смотрел он жёстко, говоря тоном, не терпящего никаких возражений. Лжи. — Говоря об этом знай:я вижу тебя насквозь. Шаринган вспыхнул неожиданно не к месту. Тобирама успел машинально отвести взгляд, но ему показалось, что на секунды его успели затянуть в иллюзию. — Что? — Едва выдавил он, пытаясь противостоять крепнущему хвату на запястье. — От тебя несёт женщиной. — Дёрнув за кисть, презрительно процедил он. — Много ли у тебя шлюх, Сенджу, вижу, ты развлекался с ними, пока я бегал за тобой? Должно быть, осело от девушки, когда он обнимал её на прощание. От Мадары можно вообще что-то скрыть? Бегал? — Ты бегал за мной? — Вытаращил глаза Тобирама, — да ты сам развлекался, не ты ли хотел мне яйца выдрать за ту женщину? Я видел, она выходила из твоей комнаты, но так как между нами ничего не было, то я… — Не моя, моей никогда не была и после тебя не делил ложе ни с кем, лишь мазал свою ладонь ночами думая о тебе, если не веришь, докажу тебе. — В глазах завихрились томоэ, — и не каюсь, хотел тебя там же приложить…нагнуть и вставить, ибо разозлил меня, как сопляк, мать его, не познавший женщину, испускался слюнями на моих глазах. Думается, винить женщину нет нужды, мне плевать, хоть пусть дрочат на тебя, с этим я разберусь, но вот если пойму, что смотришь на других — не потерплю. — Я думал, ты зол по другой причине, — не смея смотреть в глаза, пробубнил Тобирама. — Я думал о тебе. Признаваться в этом было равносильно расколу собственного я и личных границ, почему Учиха так легко говорит о таком? В тоне которого присутствует некая гордость за своё поведение…решение? Выбор. — Проясни-ка, — принимая вертикаль, оживился, нет, разозлился Мадара; он всё ещё удерживал руку — думал, но засматривался на других? Хаширама сдал тебя с потрохами, заднюю не давай, думал, что между нами просто секс, да? Я пытался сблизиться с тобой, но ты не подпускал и приползал только за сексом, помнишь утро в отеле? Ты был нежен и заботлив ночью, я думал…не я один испытал это, но вдруг ты охладел по утру, тыкал меня в моё происхождение, мол, Учиха-Учиха, и…воротил нос, будто вляпался в дерьмо по пьяни, чья вонь тебе была противна и… Мадара не затыкался. — Я наберу воду. — Сбежал Тобирама, и показалось, рука осталась в железных тисках Учихи. Невыносимое давление со стороны Мадары заставило, словно добыче, испугавшись хищника, сбежать поджав хвост. Но он затащил Учиху таки в воду, раз уж набрал. В тесной купальне Тобирама заботливо стянул Мадаре волосы и, сидя на нём лицом к лицу, ублажал поцелуями до чего мог дотянуться. Напоминал деликатным шлепком по бицепсу, чтобы Учиха не мочил перебитый кулак. Он снисходительно принимал ласки, но путался в мыслях, сверля убийственным багровым. — Тебе сейчас обязательно сидеть с этими… — Тобирама не славился терпением, но попытался быть понимающим, — глазами? — Да я пытаюсь понять:из тебя щипцами тягать, или шаринганом? — Цепко изучая лицо напротив, холодно отрезал Мадара. — У тебя есть кто-то? Возвращаясь к духам той несчастной девушки. Тобирама выдохнул:проблема лишь в этом? Да там ерунда, но лучше бы остался в неведении. Чутьё его не подвело — Учиха в бешенстве. — Нет, у меня тоже никого не было после тебя… — Отрицательно качнул он головой. — Я лишь отужинал кое с кем. — На свиданке был, когда мы с Хаширамой мазали друг друга? Мадара утрачивал самообладание — ладонью огладил лицо и судорожно задышал, он всегда так делал — чтобы унять желание кого-нибудь раздавить. — Не свиданка, уверяю, — ухватился за менее раненый подбородок, следом, чмокнул нежно в губы и заглянул впервые добровольно в шаринганы, — я бросил её ради тебя, паршиво вышло, я лишь извинился и поужинал, ничего более. Меня интересуешь только…ты. Далось тяжело, но язык осилил. — Не врёшь, — констатировал он, хищно улыбаясь, — но мне такое не нравится, я не желаю быть любовником или ходячим фаллосом, развлекая тебя в перерывах между женщинами. Не делай так больше. Даже не ужинай просто. Понял? Тоном, неприемлющим неповиновения. — Ты слишком круто берёшь, — впиваясь острым взглядом, оттянул он его за хвост, — чего же мне ещё не делать? — Желаю слить в тебя, вот тогда не сопротивляйся. — Не буду. — Он сильнее дёрнул мокрую прядь. Мадара не был серьёзен, просто язвил забавы ради, а Тобирама — нет. — Видимо, ты не осознаёшь…Твоё признание, — Мадара потянулся, высвобождая свою гриву, разжал без труда тонкие пальцы, — означает, что ты принял меня всего, и, Тобирама, отныне ты — принадлежишь только мне:никаких женщин, никаких…мужчин, — он брезгливо покривился, словно перечислял сорта дерьма, — особенно никаких мужчин, и будь уверен, в ином случае я сверну шею. Вот кому он свернёт шею, он не уточнил, а выяснять Тобирама не пожелал. Речь Учихи ошарашила. Он всегда знал, что есть в нём эта жажда абсолютной власти — где он контролировал себя, других, всё сущее. Чего ожидать от противоречивого Мадары:он желал мира, но не мог жить без кровопролитных битв. Обозначил свою серьёзность и запрашивал обычную преданность, ничего заоблачного и трудноисполнимого для Сенджу. Но распорядился он повелительно, как хозяин, кто ныне безраздельно владел им как вещью. Возмущение вскипало внутри и плавило внутренности; вспомнились слова брата: «Думаю, ты попал, Тобирама». «Да, попал.» — согласился он с братом мысленно. Но он знал, на что шёл. Знал ли?

***

Было тихо, но дальние звуки слышались рядом:лаяли собаки, барабанил дождь, билось чужое сердцебиение. Может, собственное. Тобирама склонился меж широко разведенных бёдер и, перед лицом затрепетала плоть, поблёскивая призывно естественной смазкой. Слизал её, торопливо засасывая головку, чем сорвал шумные вздохи у Мадары. Впрочем, ему не дали насладиться вкусом и отзывчивостью плоти:его оторвали и небрежно развернули, вдавливая лицом в перины, а сам он застрял под тяжёлым весом. — Мадара… Тобирама охнул от внезапности. Собственное имя, с губ кого надо, звучало слишком сладко. Терпения Мадары хватило на спешную растяжку собственной слюнёй и двумя пальцами; продолжилось это недолго. Проталкивался он медленно, крепко хватая за бока, но как потонул на всю длину, разогнался и не сдерживался. Тобирама не уверен, прошла ли минута, но поверх собственных мычаний наложились рокочущие, угрожающие рычания, а внутри ударила горячая жидкость. Мадара кончил с низким рёвом и приходил в себя долго — тяжело пыхтя и припав лбом в лопатки. Тобирама не ощущал дискомфорта, как и удовлетворения, а Мадару он понимал чисто по-мужски:адреналиновый откат от боли и после потасовки с Хаширамой, стресс и воздержание брали своё. Сколько времени прошло? Волновало — швы не лопнули? — Мадара? Тобирама с окаменевшим Учихой наперевес, извернулся рукой, нащупал копну влажных волос, раздвинул эту завесу и прильнул к щеке осторожно; помнил каждую рану. Тот молча уронил его на лопатки и разведя ему ноги, обложил их по обе стороны от себя. Лампада всколыхнулась, из-за чего глаза Мадары засветились; он осмысливал одну шаловливую идею. Снял пробу, лизнув головку — ему понравилось. Собравшись духом, он насадился глубже ртом. Мадара никогда не делал подобного, в конце концов, он совершал вещи посложнее, потому импровизировал. У него не было понятий «не умею, не могу, не попробую». — Ты…ах… — Откидывая голову назад и цепляясь в волосы Учихи, простонал Тобирама. Реакция его порадовала. Он усмехнулся с налитой плотью за щекой, соблазнительные стоны только подогнали его свершать языком невообразимые выкрутасы, которые Сенджу и не снились. Обводя каждый контур вздутых вен, он выплюнул член полностью и обратно заглотил глубоко, от чего Тобирама закатил глаза и — кончил. Побил этим рекорд несдержанности Учихи. Он не отстранился, задумчиво пробовал, смакуя на рецепторах вязкую семень. Мадара — с усмешкой на губах и нитями спермы на подбородке — проглотил. — Сенджу, да ты сладкий, так ещё полным образом соответствуешь репутации самого быстрого шиноби, — издевался он, прижимаясь языком ко внутренней части бедра. — Больной…дурацкий Учиха, бесишь, да чтоб твои раны вскры… — Я хочу тебя. — Не промедлил он с поцелуем, хоть и по душе ему комплименты. Тобирама проснулся на диво бодр. Вчера, раненый Учиха брал его снова и снова. Очень много ласкал, целовал и был нежен, а уж сколько раз Тобирама выстанывал его имя…сколько чакры охлаждающей влил в него. Через секс-другой, Сенджу умолял его закончить и лечь, наконец, спать. Вспотевшие, хоть выжимай, дремотный зной цепенил; уснули они как убитые. — Проведёшь у меня неделю, никто тебя не потревожит, я распорядился. — Учиха невозмутим, а голос его ниже обычного, — не беспокойся, мои люди сделают всё, как надо, считай, у тебя отпуск. Мадара, растрёпанный, но с величавой осанкой, стоял упавший плечом к раздвинутым сёдзи. Его облекала юката до пола с гербом Учиха. Широкая спина и длинный силуэт загораживали пейзаж снаружи, но даже так видно:небо раскрылось, чистое и голубое, а солнце слало приветливые лучи. О, точно, затхлая духота и запах секса душили и прогнали на футон, любезно разложенный на полу. Учиха предостерегал заранее. Тобирама думал, что он утрирует, но кто ж знал, что он столь амбициозен и серьёзен. — Неделю? — С сомнением выдал Тобирама. — Знаю, мало, но пока так. — Учиха тяжко выдохнул, мол, извини, что всего неделю. Это не мало, это преступно много, по меркам Тобирамы. Но работать он не мог и не хотел. — Хаширама справится, у него секретарь толковый, лично отобрал. — Буднично излагал, — не из Учих. Последнее он выделил, мол, смотри, как я тебе угождаю, всё учёл. — Я ничего против, — севший голос напугал; сорвал от охов и вскриков, он прочистил горло, так лучше, — Учих не имею, штатных много, если не заметил. — Заметил, — хмыкнул многозначительно Мадара. — А ты и Хаширама … — Кутаясь плотнее в ласковое одеяло, замялся он на имени брата. — Такое бывает между друзьями, всего-то, небольшая дружеская перепалка, быть в разладе с одним из братьев Сенджу в природе вещей, — в охриплом голосе проступила улыбка, — между вами…всё в порядке? Мадара различил за спиной, как Тобирама беззвучно кивнул. — Это главное, за остальное не беспокойся, я решу. Единственное, о чём ты должен думать это то, что ты хочешь на завтрак. — Сменил он тему ловко. Отмаргиваясь от дремоты, Тобирама прислушался к организму:парной воздух колыхался и обволакивал кожу, весь этот день источал сонливость, он бы поспал ещё заместо завтрака. Тепло, свежо и бестревожно. Веяло сладковатым, безопасностью, луговыми цветами, а тёплый ветер мурашил под одеялом…так хорошо. Будто наступила новая реальность с этим утром. В груди не теснило, а грело. Вдруг, Тобирама захотел, чтобы это никогда не кончалось. — Поспал бы ещё, — откинулся он и растянулся по футону, явно не по росту, но было бы на чём поспать, и то хорошо. — Всего лишь день, а ты делов наделал на год. — Я сделаю всё, чтобы провести время с тобой. — Он сказал это очень твёрдо, будто намеренный захватить чужую страну. Наконец, он отлип любоваться погожестью и развернулся к нему. Тобирама так думал, а на деле Учиха прятал лицо:веко заплыло завесой скрыв полностью глаз, линии все отекли и с виду он был больной ходячей язвой, но статный, как обычно, с горделивой позой и скрещенными руками. Собственное лицо запульсировало. Хотя, Учиха исколол его жёсткой щетиной, местами искусал, так что боль была оправданная, не фантомная. И там, внизу, натёрло от частоты и размера, но грех жаловаться. Смотрел он пронзительно, с попыткой понять что-то или оценить, а уголки губ натянулись, словно усмехаясь. Взгляд, полный ненасытности, жадности и опасности. О чём Мадара думал? — Тебе хуже, — нахмурился Тобирама, усаживаясь так, чтобы задница не болела; распадаясь от сочувствия и раскрывая руки, — иди ко мне. Мадара вдоволь налюбовался природой со своего заднего двора, развернулся и затаил дыхание:серебристые волосы торчали, ну точно одуванчик не выполотый, молочная кожа чуть ли не искрилась от горячих пометин, а вот глаза:хоть и хмурые, но мерцали заботой. Ужасающе-красивый. «Моё» подумал Мадара, втягивая полной грудью земляную сырость, повалил Тобираму с глухим рыком на футон. Он пожелал одного — чтобы это никогда не кончалось. — Неделю? — Дремота аж отступила от наглости Учихи, — он так сказал? — Да, — кивнул мужчина, в глаза Хокаге не смотрел, — по указанию Учихи Мадары, я сослан служить вам в качестве помощника. — Не ты ли трудился в архивах и картотеках? — Всё верно. — Понятно, значит, рука твоя набита, что же, приступим… — Хаширама потёр переносицу, вымученно морщась. Наглое самоуправство Учихи забило всю голову, похлеще документов, сам же вбил ему по носу, мол, Хаширама совсем перестал чуять свою совесть, принимая Тобираму как собственность. А сам? Имел ли он право распоряжаться его братом? Хаширама забеспокоился:Тобирама сам не прочь, или тут причастна только рука Мадары? Что же, он подождёт, а там видно будет. Но ощущение, что как раньше не будет, нервировало.

***

Сенджу пытался урезонить Мадару и чаще бывать сверху, дабы не усугублять раны, но тот уж очень редко позволял седлать себя. Без того он выздоравливал охотно, как и сдерживал данное обещание — безвылазно заниматься сексом, что они и делали каждый день….Утром, днём, ночью, время суток не играло роли. Впрочем, брал он его много и жадно, но без былой жёсткости, а метить по-грязному не ушло из привычки. Видеть друг друга без дела им было в новинку. Максимум на что их хватало помимо секса, так это болтать о чуши, перемещаться на долгие прогулки, иногда рыбачить, что не очень по сердцу Мадаре — подписался на это чисто ради сон часа на коленях Тобирамы — а вечерами ужинать. Несколько раз, как положено главе клана, Мадара отсиделся за бумагами. Сенджу маясь от безделья, проводил время с ним же, в кабинете, между ног Учихи и его членом во рту. Пожалуй, Мадара всё же не мог усидеть на месте, потому отлучался каждую ночь неизвестно куда; отчитываться не в его характере. Может, ухаживал за птицами, может, бродил в пелене сумерков, не под руку с Тобирамой. Последний сам не горел шататься на территории Учих, пусть и с главой. В его отсутствие на пробежку он перемещался как по часам. Без ведома Учихи, но ничего такого он в этом не видел. На тренировки Мадары он же шикал раздражённо, может, потому он уходил ночами? Дни не протекали, а скользили, очень плавно и быстро… — Уходишь? — Тобирама припал к стене, разглядывая Мадару в длинном плаще. — Вернусь как обычно, — он расставил руки по обе стороны от Тобирамы, зажимая его, приник к шее и прорычал низким голосом, — после мы займёмся любовью. — Хорошо, — плавясь, как масло на солнце, согласился Тобирама, — я на пробежку тогда, могу ведь? А ночью я сделаю все так, как ты любишь. Мадара улыбнулся уголком губ, его это позабавило:младший Сенджу спрашивал дозволения? Впрочем, умел он, притворяться быть покорным, когда ему надо; на деле он сделан совершенно из другого теста. Учиха давно его раскусил:манипулировал им, чаще всего — сексом и минетом. — Иди, — не возмутительно заглядывая в глаза, поощрил он звонким шлепком по ягодице, — не затрачивай много сил, понадобятся. Казалось, будто деревья шепчутся на своём языке. Безветренно, а ветки всё равно шелестели. Влажная роса вуалью заволакивала траву, а над ней колыхался молочным пологом туман. Тобирама трусцой бежал по ровной, как струна тропинке, но казалось, что плывёт. Ноги были налегке. Под ними почмокивало от влажной земли. Возвращался он уже пешим темпом. В чёрных потёмках зрение уловило два высоких силуэта промеж аллеи, на спине которых различимо красовался веер. Ну, он же на территории Учих, хоть и вне жилой местности. На сей раз у него есть некое, покровительство? Нет, официальное разрешение от Мадары, но лучше бы никому не показываться на глаза, потому он переместился. — Это всё? — Сухо уточнил Мадара, обходя лужи и грязь. — Ничего более. — Отчитался мужчина. — Однако, с севера веет беспокойными, но непонятными вестями, что-то грядёт, если не война, то междоусобица меж кланами, запрашивают подмогу с Конохи, но это достоверно известно Хокаге. — Начинается… — Цокнул раздражённо Мадара. — Рапорт принят. — Позволите вопрос? — Вкрадчиво спросил он. — Смотря какой, — обозначил Мадара границы, между делом то и поправляя спадающий капюшон. — Я про вашего…гостя? Сенджу Тобирама, младший брат Хокаге, вы ему доверяете? — Спрашивал он очень осторожно, подбирая слова, но понял по взгляду напротив:совершил осечку. — К чему ты клонишь? — Мадара не любил, когда ходят вокруг да около, потому интонация жестковата, а взгляд налился недовольством. — Он у вас гостит почти с неделю, ему позволено перемещаться по территории? — Не позволено, а имеет право, он только сегодня вышел на пробежку. — Он с первых дней перемещается, туда-сюда, за пределы территории тоже, но если вы в курсе, то… — Ты следишь за ним? — Резко перебил Мадара. — Делаю свою работу по безопасности нашего клана. — Отозвался он ровно. — Не подпускайте его так близко, он был врагом и тем, кто убил… — Если и так, пусть, он не в заточении, — Мадара впился осуждающим взглядом и процедил леденящим тоном, — это не твоё дело, ты мой советник, но не забывайся, Хикаку. — Понял, вы правы, прошу прощения. Но прозвучало как «вы допускаете ошибку». Тобирама не был тайной, но Мадара считал, что он против огласки. Один Хикаку знал. Возможно, догадывался, какого рода их связь, но в личное не лез. Если он подступился своим принципом, то его всерьёз взволновала данная ситуация. Но Мадара был спокоен. После встречи он направился навестить могилу Изуны, что он делал каждую ночь. Кладбище, казалось, дымилось испариной после дождя. Мадара присел на корточки у надгробия. Тёплая сырость застоялась на каменной плите; горячая ладонь выпарила одним махом. — Дождей много, Изуна, не любишь ведь такое…опять что-то творится в этом мире…а всё только наладилось, меня это тревожит… Посидев и наболтав о том о сём, он сложил руки в молитве и ушёл, без оглядки. Отойдя, он остановился, втянул ночного воздуха и спрятал карманы в руки. Прислушался. Было тихо…и оглянулся. Он виноват. Не защитив, расплачивался чёрными днями. Может, сам себе устроил тёмную в наказание? Кошмары не тревожили почти, может, потому что Тобирама чутко спит и неравнодушен, когда он ворочается. Тобирамы не было. До сих пор на пробежке? Может, прогуляться решил, ночь изумительна. Время на подходе, а они так и не погуляли ни разу в ночной тиши, успеют ли ещё? Мадара небрежно стянул с себя перчатки и оценил руку:чёртов Хаширама, крепкая же у него морда, корка ещё не ушла. Не стал разминаться отжиманиями, облачился в домашнее и рухнул на кровать, пялясь в потолок в сосущей темени, он думал:где Тобирама? Всплыли слова Хикаку:о грядущем раздоре, о Тобираме. Нет, он доверял ему. А вот миру — нет, что опять? Глаза слипались. Задремал. — Мадара? Тобирама улыбнулся. Учиха выглядел по-трогательному мило, уснул, не дождавшись, а какие громкие слова бросал о ночи любви. Он скинул с себя всё и зябко поёжился — прохлада мерзко лизнула по коже. Тобирама прибился к Мадаре — чья теплота грела и усыпляла — он быстро погрузился в сладкий сон. А сон Мадары… Вдруг, сон его обернулся удушьем, он закашлялся и заворочался, чем напугал Тобираму, который спросонья сперва опешил. — Эй, Мада… — Изу… — ра. — на. Холодный пот прошиб и тело затрусило от этого имени. Сталось до жути не по себе. Мадара резко сел в постели, опёрся на подушки и откинулся на них обратно, тяжёло дыша и задыхаясь. Нервно вздрогнул от руки на груди. — Тшш, тише, ты как? — Голос был знакомый, но далёкий, — дышать можешь? Рука заботливо оглаживала. Он обернулся с надеждой на эту тональность, полной бескорыстного сопереживания. Зрение мутное от безумной боли в глазах, но он узнал… Да, это Тобирама, перед кем кошмары отступали. Стоило уснуть без него, нападки возобновились. «Он пришёл, он здесь, он рядом» подумалось ему. Мадара заскользил раскалёнными, влажными ладонями по гладкой коже, будто хватался со дна моря за соломинку, в попытках не захлебнуться. — Всё хорошо, — Тобирама оглаживая по волосам, крепче вжал к себе, — это просто сон, что бы там ни было, ты не виноват, Мадара, я рядом, дыши глубже. «Всё хорошо». Дыхание умерилось. «Не виноват». Сердце отпустило. «Я рядом». В душе полегчало. Странные ощущения захлестнули, когда столь мощное тело трепыхалось и нуждалось в безопасности. Мадара припал к ярёмной впадине и запустил в себя поток ставшего уже близким аромат — пахло молоком и мёдом. А у висках — сладкой листвой. — Тобирама, — простонал он. — М? — Не смей умирать раньше меня, я…не переживу. Признание Мадары чисто учиховское. Больше он ничего не сказал, а Тобирама на груди ощутил влажное:то ли испарина от горячего дыхания, то ли чужой пот, а может… — Постараюсь, Мадара… Мадара уже спал и не слышал данного обещания? Подобие обещания. Они впервые не занимались любовью ночью. Но стали чуть ближе, и треснула не только чужая броня, но и собственные стены.