Рождая таких как ты, ломая таких как я

Ночь на крыше была холодной, но ни Глеб, ни Серафим не обращали на это внимания. Глеб ходил из стороны в сторону, совсем по краю и всматривался вниз, а в руке он сжимал почти пустую бутылку дешевого вина. Серафим стоял позади и наблюдал, его лицо скрывалось в тени, но глаза блестели, как лезвие ножа. — Холодно здесь, — Сидорин наконец подал голос. Они допивали вторую бултылку, и хотя алкоголь с жжением циркулировал по крови, от холода это не спасло. — Ага. И пусто. На душе как-то пусто, знаешь? Вообще всегда, — Глеб не был достаточно пьяным, язык развязывался скорее от обстановки, нахождения близкого человека рядом и неподъемного груза на груди, который он устал на себе тащить. Этим хотелось поделиться. Хоть каплей и хотя бы на секунду. Будто от этого могло стать легче. Но легче не становилось уже давно. Постоянное ощущение неправильности происходящего и чувство сломленности. Он никогда не бывает здоров. Вот только заметить это некому. А мысли сжирают черепную коробку и не дают свободно дышать, пока сам Викторов тонет в вязкой и холодной пустоте, которую заполнить некому. И с Серафимом легче почти не становится. Казалось бы — вот он, единственный человек, который нужен ему рядом, но лучше не становится. От этого ощущения кошки на душе скребут ещё сильнее — кажется он просто не может быть нормальным, хотя казалось бы все для счастья есть. Тогда почему же так хуево? — Ну чего ты? — Серафим не знает что сказать на такие откровения. Становится грустно и едва тревожно. Меланхоличного Глеба вообще всегда тревожно видеть, потому что не знаешь, что он может учудить. Но Серафим готов слушать и быть рядом. — Знаешь, иногда мне кажется, что я не живу, а просто существую, — тихо сказал Глеб, глядя в звезды, которые, казалось, были такими же далекими, как его собственные чувства. — Как будто я шестеренка в механизме, которая крутится, но ничего не значит. Пустота внутри, Серафим. Такая огромная, что я боюсь, как бы она меня не проглотила. Серафим повернул голову, его глаза — глубокие, как омут, — остановились на Глебе. Он медленно выпустил дым, прежде чем ответить: — Это ведь всегда можно чем-нибудь заполнить. Музыка, люди, чувства. Глеб делает очередной глоток, облизывая губы с горьком привкусом. — Не получается, — с печальной усмешкой. — Глеб.. — Почему ты это делаешь? Держишь меня, когда я то горячо, то холодно? Слова застают врасплох. Серафим не готовился и свою душу выворачивать. Он привык доказывать всё не словами, а действиями. — Потому что мне страшно представить мир без тебя. И потому что ты мне ближе всего. Тишина снова заполнила пространство. Глеб слушал. Его дыхание со временем стало ровнее, но тревога никуда не исчезла. Он знал, что завтра может проснуться в той же пустоте, и что слова, сказанные сейчас, не являются панацеей. Но на эту минуту стало легче. — Я боюсь, что стану тебе тягостью, — прошептал он, — что ты устанешь и уйдешь или будешь смотреть на меня уже по другому, перестанешь быть рядом вот так. — Ты не тягость, — повторил Серафим твёрдо и уверенно, — я останусь. И ты остаёшься. Ничего не изменится, потому что ты это ты и ты важен мне любым. Такие теплые слова резали душу. Почему-то от этого становилось ещё больнее. Его так любят и возятся с ним, а он ведь ничего для этого даже не сделал и даже не может дать ничего взамен. Ни-че-го. Пустышка. Серафим сел рядом. Закурил вторую. Минуты в тишине. Он молча взял бутылку из чужих рук и допил остатки, отставив в сторону. Глеб снова начал наворачивать круги по крыше. — Ты когда-нибудь думал о том, как легко это сделать? — Глеб произнес тихо, но его слова резали воздух, как лезвие. Серафим взглянул на него, губы сжались в тонкую линию. — О чем ты? — Просто шагнуть. И все. Никаких больше вопросов, никаких мыслей. Свобода. Серафим затянулся, затем выдохнул дым. — Ты, бля, серьезно? Глеб улыбнулся, но в его глазах не было тепла. — А тебе не кажется, что это единственное, что имеет смысл? Серафим резко присел рядом, его рука схватила Глеба за запястье, как будто боялась, что тот решит проверить свою теорию прямо сейчас. — Ты идиот. — Может быть. Но ты же тоже знаешь, что это правда. Мы все притворяемся, что это жизнь, а на самом деле это просто… ожидание. Серафим замолчал, его пальцы сжались сильнее. — Ты не умрешь сегодня. — А что, если я захочу? — Не дам. Глеб рассмеялся, но звук был горьким, как послевкусие вина. — Ты что, мой опекун теперь? — Может быть. — Серафим потянул его к себе, их лица оказались на расстоянии дыхания. — Ты мне нужен, идиот. Глеб замер, его сердце билось так громко, что казалось, его услышит весь город. Серафим придвинулся ближе, его губы едва не коснулись Глеба. — Правда. — Ты сам не знаешь, что говоришь. — А ты? Молчание повисло между ними, тяжелое, как ночной туман. Викторов потянулся к Серафиму, его пальцы невесомо провели по щеке. — Может, ты прав. — Я всегда прав. Ты ведь знаешь, что это пустое, да? — голос Серафима был резким, как выстрел. — Ты просто бежишь. От себя, от всех. Но ты не сможешь убежать от собственной головы. Глеб усмехнулся и снова отшел дальше, пытаясь нащупать в кармане зажигалку, но быстро передумал. Взгляд устремлён вниз. — А ты? Ты ведь тоже здесь. На крыше. Со мной. Небось тоже что-то от кого-то прячешь, — его голос дрожал, но не от холода. — Я здесь потому, что кто-то должен тебя остановить. Или хотя бы просто быть рядом, когда ты решишь прыгнуть. Тишина нависла между ними, тяжелая, как свинец. Глеб закрыл глаза, чувствуя, как его сердце бьется где-то в горле. — Я устал, Серафим, — прошептал он. — Я просто хочу, чтобы все закончилось. Серафим повернулся к нему, медленно, будто время остановилось и сделать хоть что-то сейчас требовало особых усилий. — Не надо, — прошептал он, но Глеб уже не слышал. Он смотрел вниз, и его мысли кружились, как вода в водовороте. Он чувствовал, как его сердце бьется все медленнее, все тише. — Серафим, — его голос был едва слышен, — я не могу больше. Прости. И он шагнул в пустоту. Серафим бросился за ним и успел поймать за край кофты, потянув на себя со всей силы, когда одна его нога была уже в воздухе, а вторая соскальзывала с края крыши. Они рухнули на холодное покрытие, и Серафим прижал Глеба к себе, тяжело дыша, потому что воздух из лёгких вылетел вмио. Сердце колотилось слишком быстро и отчаянно. — Нет, нет, нет, — он повторял это слово, как молитву, но Глеб не отвечал. Его глаза смотрели в небо, но они были пустыми, как ночь вокруг них. — Ты долбаеб?! Ты совсем уже?! Ты понимаешь, что ты чуть не сделал?! А если бы я не успел? Глеб! — только сейчас мозг начинал осознавать всё произошедшее. Сидорин орал и сжимал чужое тело в руках всё сильнее. Он слышал чужое дыхание и тепло, он не мог поверить что в миг всё это могло бы исчезнуть. — Зачем? — наконец вырвалось у Глеба, его голос был хриплым, как будто он долго молчал. Слова тихие, а тело безвольное, как тряпичная кукла. — Да потому что ты мне нужен! Даже если ты этого не чувствуешь, даже если тебе кажется, что ты пустое место. Ты мне нужен. Здесь. Со мной. Глеб сжал кулаки, чувствуя, как внутри него что-то закипает. Гнев? Отчаяние? Он не знал. — Ты не понимаешь, — прошептал он, — я… я просто хочу, чтобы все это прекратилось, — слова сорвались на всхлип. А после послышались рыдания. — Я устал! Я не могу так больше! Сима, ты слышишь, я не могу-у, — он захныкал отчаянно, как ребенок и вцепился до побеления пальцев в чужую кофту. Рыдания сыпались градом, хрипы доносящиеся из чужой грудной клетки рвали душу ну куски. Всё, что так долго сидело внутри сейчас вырывалось наружу. Серафим укачивал его в своих руках, баюкая словно младенца. — Пожалуйста, сделай что-нибудь. Я не хочу чтобы было так больно. Мне больно, Сима, мне больно-о Серафим отчаянно сжимал чужое тело. Так, словно если хоть немного ослабит хватку, то Глеб просто исчезнет. Боль за самого близкого человека разела на куски и на глаза наворачивались слезы. Как он мог ему помочь? Он сделает что угодно. Что угодно, только бы больше не видеть, как родной человек в твоих руках рассыпается на куски. Рыдания и скомканные неразборчивые слова перерастают в крики. Викторов захлебывается слезами и кричит так, будто ему ломают кости, будто жалет о том, что не умер сейчас или вообще о том, что родился. Серафим понимает, что плачет только когда чувствует привкус соли на губах, шепча «тише, родной, тише». Тело всё ещё мелко трясёт от пережитых эмоций. С неба начинает капать дождь — тихо, будто стыдясь того, что он видел