Секс по-питерски

Серафим прижал Глеба к стене подъезда, и тот засмеялся — хрипло, сдавленно, будто в легких застрял дым от дешевых сигарет. — Ты опять пьяный, — прошептал Сидорин, но пальцы уже впивались обхватили чужой затылок, притягивая ближе к себе. — Нет, — солгал Глеб, целуя его так, будто хотел выпить весь воздух из его груди. — Просто по тебе соскучился. Они всегда сходились так — резко, на грани боли, будто пытались заткнуть дыру в собственной груди чужим телом. Глеб всегда целовал как в последний раз — кусал до крови и зализывал раны, стремился доминировать. Сейчас кусачими поцелуями он добрался до шеи, и Серафим откинул голову, давая больше пространства. — Больно, — Серафим выдохнул в губы, но не отстранился. — Врешь. Они знали друг друга слишком хорошо. Серафим ненавидел пустоту в своей квартире, а Глеб — тишину в голове. Им было проще слиться в этом хаосе, чем признать, что вдвоем станет ещё хуже. — Пойдем ко мне, — Серафим потянул его за бомбер на верх по лестнице. Зажиматься вот так в подъезде не хотелось, мало ли, вдруг на каких-нибудь бабушкек-богомолок наткнуться. Хотя на это обоим было по барабану. Глеб ухмыльнулся. — А если я передумаю? — Тогда я тебя возненавижу. Но они оба знали — ненависть здесь ни при чем. Просто вдвоем — лучше, чем пусто. Он знал, что у Сидорина дрожат пальцы — не от холода, а от этого вечного внутреннего напряжения, которое Глеб умел разряжать одним прикосновением. Рука скользнула под футболку, ладонь прилипла к горячей коже, и Серафим резко вдохнул, будто его ударили током. — Ты… — начал он, но Глеб перекрыл его рот своим, грубо, без предупреждения. Они споткнулись о порог ванной, Серафим ударился плечом о зеркало, и где-то в глубине шкафчика звякнули флаконы. Глеб не останавливался — его пальцы впивались в бедра, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать о сегодняшней слабости. — Ненавижу, когда ты так делаешь, — прошептал Серафим, но его голос сорвался, когда Глеб прикусил мочку уха. — Врешь, — повторил Глеб, и Сидорин не стал спорить. Они падали на пол, на кровать, на подоконник — им было все равно. Главное, чтобы было больно, тесно, чтобы не оставалось места для мыслей. Глеб рвал одежду, Серафим царапал спину, и где-то между этим они находили то, что не решались назвать спасением. — Ещё, — требовал Сидорин, и Глеб повиновался, потому что иначе — тишина, пустота, одиночество. А они этого боялись больше всего. Глеб прикурил сигарету, глядя, как Серафим сбрасывает с балкона свой истлевший окурок — не сигарету, как у Глеба , к самокрутку, с содержимым немного отличающимся от обычного табака. Серафим смеется, и этот звук — хриплый, сломанный — напоминает скрип двери в пустой квартире. — Тоже хочешь, малых? Нужно заработать. За стеной, слышен шум голосов с соседской квартиры. — Нас слышат, — шепчет Глеб. Они не любят друг друга. Или любят, но так, как любят огонь — обжигаясь каждый раз. Серафим тянется к веселью, Глеб — к нему, и оба знают: это не спасение, просто способ не чувствовать пустоту. Их отношения были как огонь, который мог и согреть, и сжечь дотла. Но они выбирали гореть, потому что в этом был смысл их существования. Под утро, когда Питер окрашивается в голубой цвет светлеюшего неба, Серафим исчезает. Глеб находит его на крыше — с голым торсом и сигаретой в дрожащих пальцах. — Слезай, дурак. — А ты меня поймаешь? И Глеб знает: однажды он не успеет.