Я должен был сделать это раньше, прости

Утро пробралось в номер не сразу. Сначала это был лишь робкий, сероватый свет, просочившийся сквозь щель в тяжелых шторах, разрезавший комнату пополам. В этом свете пылинки танцевали над кроватью, медленно опускаясь на смятые простыни. Майк открыл глаза и не сразу понял, где находится. Первое, что он почувствовал — это невыносимая тяжесть в голове, будто череп изнутри набили мокрой ватой. Но второе ощущение было куда сильнее. Тепло. Живое, мерное, пульсирующее тепло прямо у него под боком. Майк замер, боясь даже вздохнуть. Он обнаружил, что за ночь они каким-то образом сократили то мизерное расстояние, что разделяло их вечером. Теперь они лежали в каком-то странном, отчаянно-доверительном сплетении. Уилл спал, уткнувшись лбом прямо в изгиб шеи Майка. Его рука, закинутая на талию друга, ощущалась тяжелой и невероятно надежной. Майк чувствовал кожей каждое теплое, мерное дыхание Уилла — щекотное и успокаивающее. Это было так… по-детски просто и одновременно до дрожи интимно. Они всегда были тактильными, всегда были рядом, но сейчас это ощущалось иначе. Словно они наконец-то перестали бояться того, насколько сильно нуждаются друг в друге. Но ни один из них не осознавал, что эти объятия значат в разы больше для обоих, чем может показаться. Майк замер, боясь пошевелиться. Мурашки пробежали по его рукам не от холода, а от того, как правильно и естественно всё это ощущалось. Он смотрел на макушку Уилла, на его растрепанные волосы, которые пахли чем-то домашним и уютным, и чувствовал, как внутри него, в том самом месте, где вчера была зияющая пустота, медленно разливается тепло. Он осторожно, почти невесомо, провел ладонью по спине Уилла, чувствуя через тонкую ткань футболки тепло его кожи и очертания лопаток. Это было чистое, ничем не замутненное желание просто быть ближе. Без подтекста, без скрытых мотивов — просто два человека, которые наконец-то нашли друг друга в огромном, холодном мире. И как же они нуждались друг в друге… это нельзя описать словами. Уилл вдруг завозился. Он издал какой-то сонный, довольный звук и еще глубже зарылся носом в плечо Майка, инстинктивно сжимая пальцы на его боку. «Я всё еще здесь», — подумал Майк, и эта мысль больше не казалась ему приговором. — «Я проснулся. И он не ушел». Он осторожно, стараясь не разбудить Уилла, чуть ослабил хватку, но не убрал руку. Ему хотелось продлить этот момент «безвременья», когда город за окном еще не начал свой шумный бег, когда не нужно было объясняться за вчерашний бред, когда можно было просто чувствовать, как сердце Уилла бьется о его собственную грудную клетку. Майк вдруг осознал: этот парень, который сейчас так мирно сопел ему в плечо, — единственный человек, видевший его на самом дне. Видевший его не как «успешного автора», а как дрожащую развалину на полу в ванной. И он не отвернулся. Он лег рядом. Они будто бы никогда не переставали быть лучшими друзьями, и эта мысль успокаивала Майка. Экзистенциальная пустота, которая вчера казалась бездонной пропастью, сегодня сжалась до размеров крошечной точки. Майк всё еще не знал, кто он такой и куда ему идти, но сейчас, в этих неуклюжих утренних объятиях, ответ казался не таким уж и важным. Важным было то, что его мизинец всё еще переплетен с мизинцем Уилла. Уилл шевельнулся во сне, глубже вжимаясь лицом в плечо Майка, и пробормотал что-то невнятное. Майк затаил дыхание, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. Он знал, что скоро Уилл проснется. Наступит неловкость, Майку захочется спрятаться в ванной от собственного стыда за вчерашнее, а Уилл, скорее всего, начнет заваривать кофе, делая вид, что всё в порядке. Но сейчас, в шесть утра, Майк позволил себе самую запретную роскошь: он закрыл глаза и, едва заметно, прижался щекой к волосам Уилла. — Ты спас меня, — одними губами прошептал он в тишину номера. — Опять.

***

— Майк?.. — пробормотал Уилл, не открывая глаз. Его голос был хриплым от сна и таким низким, что Майк почувствовал вибрацию каждой клеточкой кожи, к которой Уилл прижимался. Рука Уилла на боку Майка на секунду сжалась крепче — неосознанный, защитный жест, — прежде чем он начал медленно отстраняться. Майк затаил дыхание, наблюдая, как Уилл моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Его ресницы дрожали, а в глазах, когда они наконец встретились со взглядом Майка, не было ни капли осуждения. Только тихая, сонная радость. — Ты… ты не спишь? — Уилл слегка улыбнулся, его лицо было совсем близко, всё еще теплое и расслабленное. — Только что проснулся, — соврал Майк. Он не хотел признаваться, что последние двадцать минут только и делал, что слушал его дыхание. — Голова болит так, будто по ней проехал товарный поезд. Уилл тихо, по-доброму рассмеялся, и этот звук окончательно разогнал остатки ночных теней. Он неохотно убрал руку с талии Майка, и тот сразу почувствовал, как на это место прокрался холодный утренний воздух. — Это плата за виски и сомнительные приключения, — Уилл сел на кровати, потирая лицо ладонями. — Но, честно говоря, Уиллер, ты выглядишь гораздо лучше, чем вчера на асфальте. Майк тоже сел, чувствуя, как от резкого движения мир на секунду качнулся. Он посмотрел на свои ладони, потом на Уилла. Неловкость, которой он так боялся, всё-таки пришла, но она не была колючей. Это была неловкость людей, которые знают друг о друге слишком много, чтобы продолжать играть в формальности. Но всё же, зачем нужны друзья? Чтобы быть рядом. — Понедельник, — Майк со стоном уронил голову обратно на подушку, когда до него донесся настойчивый гул с улицы. — Черт, Уилл, на улице понедельник. У людей дела, графики… А я чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку. Уилл, уже сидевший на краю кровати, обернулся и посмотрел на него через плечо. На его лице играла легкая, почти сонная усмешка. — У «успешных авторов» не бывает выходных по понедельникам? — поддел он его. — У «успешных авторов» по понедельникам обычно дедлайны, которые они благополучно проваливают, — Майк прикрыл глаза рукой. — Ты не представляешь, сколько писем у меня лежит в папке. Но знаешь что? Плевать. — Плевать? Это говорит Майкл «Я-Должен-Быть-Лучшим» Уиллер? — Уилл приподнял бровь. — Это говорит Майкл «У-Меня-Раскалывается-Бошка» Уиллер, — Майк приподнялся на локтях, жмурясь от света. — У тебя ведь тоже дела? Работа, заказы? Я не хочу… ну, знаешь, ломать твой день. Уилл на мгновение задумался, глядя на свои руки. — Заказы подождут. Мир не рухнет, если одна иллюстрация будет готова на день позже. Тем более, я обещал, что не уйду, пока ты не откроешь глаза. Ты их открыл. Но вид у тебя… честно, Майк, паршивый, хоть и лучше чем вчера. Да и смены сегодня в кофейне нет, я ведь говорил что график у меня жутко плавающий. Да и заказов по… картинам, вообще немного. Кризис что ли. — Как же я тебя понимаю с плавающим графиком. Кризис — верно. Эти письма меня уже достали. И все они начинаются с фразы «Майкл, нам нужно обсудить концепцию…» — А концепция сейчас — это не умереть от обезвоживания, да? — Уилл поднялся и подошел к столу, где стояла почти пустая бутылка воды. Он встряхнул её и протянул Майку. — Пей. Майк приподнялся на локтях, принимая бутылку. Его пальцы на мгновение коснулись пальцев Уилла, и этот короткий контакт отозвался в теле знакомым электричеством. Он жадно выпил всё до капли, чувствуя, как жизнь медленно возвращается в тело. — Слушай, насчет вчерашнего… — Майк замялся, чувствуя, как уши начинают гореть. — Я наговорил кучу всего. Про окна, про… пустоту. Прости, если напугал. Уилл замер, перестав поправлять растрепанные волосы, и посмотрел на него очень серьезно. — Ты не напугал меня, Майк. Ты меня расстроил тем, что считал, будто должен справляться с этим один. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — прозрачной и легкой. Майк кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Экзистенциальный кризис никуда не делся, но сейчас, когда Уилл сидел рядом и ворчал про плохой виски, то как паршиво Майк сейчас выглядит, он казался преодолимым. — Вставай, — Уилл мягко толкнул его плечом. — Нам нужно найти самый крепкий кофе в этом городе. И еду. А потом… — Холмы? — Ну вряд ли сегодня. У меня если честно сил нет… я хочу есть и спать, провалялся бы весь день на кровати. — А в чем же проблема? — Майк потянул Уилла обратно в постель, с заразительным смехом. — Майкл! — Уилл задыхался от смеха, пытаясь отпихнуть локоть друга от своих ребер. — У нас план! Кофе! Еда! Выживание! Я хочу выжить сегодня! — Кофе никуда не убежит, а еду можно заказать прямо сюда, — Майк широко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли вчерашней тьмы — только старое доброе упрямство Уиллера. — Ты сам сказал, что у тебя нет сил. Я, как твой… пациент, официально запрещаю тебе покидать этот периметр. Уилл перестал сопротивляться и расслабился, раскинув руки по сторонам. Он посмотрел на Майка — растрепанного, с красными глазами, но такого живого. — Ты невыносим, — выдохнул Уилл, глядя в потолок. — Тебя спасаешь, а ты берешь спасателя в заложники. — Именно так, — Майк подложил руки под голову, устраиваясь поудобнее на соседней подушке. — Понедельник официально объявляется днем горизонтального положения. Никаких «концепций», никаких «иллюстраций». Только мы, паршивое кабельное по телевизору и… — он замолчал на секунду, — и тишина, которая не пугает. Уилл повернул голову и посмотрел на него. Между ними на простыне всё еще лежала та самая невидимая искра, которую они оба чувствовали, но Майк сейчас выглядел таким спокойным, что Уиллу не хотелось ничего разрушать. Майк дотянулся до телефона на тумбочке — тяжелого, с витым шнуром — и лениво набрал номер ресепшена. — Принесите два больших завтрака в 412-й. Да, побольше бекона. И кофе… самого крепкого, какой у вас есть. И два апельсиновых сока. Спасибо. Жду. Он бросил трубку на рычаг и снова повернулся к Уиллу. Тот лежал совсем близко, и Майк мог разглядеть крошечное пятнышко краски, которое Уилл, видимо, не отмыл вчера с мочки уха. От этого зрелища сердце снова сделало странный кувырок. — Знаешь, — тихо сказал Уилл, — в Нью-Йорке мне больше всего не хватало именно этого. Возможности просто… не бежать. Там все куда-то несутся, Майк. Даже когда спят — кажется, что они бегут по инерции. — Вот и не беги, — Майк закрыл глаза. — Расскажи мне лучше… только честно. Тебе правда нравится твоя жизнь здесь? Или ты просто привык к ней, как к старой куртке? Уилл долго молчал, слушая далекий шум города, который за окном уже вовсю жил своим понедельником. — Мне нравится, что здесь я могу быть кем угодно, — наконец ответил он. — В Хоукинсе я всегда был «тем самым мальчиком». А здесь я просто парень, который рисует и работает в небольшой кофейне. Но… — он замялся. — Но? — Майк приоткрыл один глаз. — Но иногда быть «кем угодно» — это значит быть никем. Одиноко, Майк. Даже если вокруг миллион людей. Майк почувствовал, как мурашки снова пробежали по коже. Он протянул руку и коротко, почти незаметно, сжал плечо Уилла. — Теперь нас двое «никого» в этом городе, — прошептал Майк. — Значит, уже толпа. Уилл тихо рассмеялся, и этот смех, смешанный с запахом пыльного солнечного света, стал финальным аккордом их утра. Они так и остались лежать, ожидая свой завтрак, — два друга, которые в эпицентре своих личных кризисов наконец-то нашли единственное место, где им не нужно было ничего из себя представлять. В дверь постучали — звонко и бесцеремонно. Майк вздрогнул, а Уилл поморщился от звука, который в утренней тишине отозвался в висках обоих. — Room service! — Иди, — Уилл лениво пихнул Майка ногой под одеялом. — Твой номер, твои гости. Майк, ворча что-то про «эксплуатацию больных писателей», сполз с кровати. Он был в одной футболке и брюках, взъерошенный и всё еще немного бледный. Открыв дверь, он просто забрал у официанта поднос, не глядя, сунул ему пару помятых купюр и ногой захлопнул дверь. — Помоги, — бросил он, балансируя с тяжелым подносом, от которого шел умопомрачительный запах жареного бекона. Уилл быстро освободил место, спихнув на пол лишние подушки, и Майк с размаху опустил поднос прямо на середину кровати. Металлические крышки звякнули. — Ты заказал столько бекона, будто мы собираемся кормить полк, — заметил Уилл, придвигаясь ближе. — Но мне нравится. Задержись они еще хоть немного, я бы уже наверное это одеяло съел. В крайнем случае пришлось бы перейти на тебя, Уиллер. — Я заказал столько, чтобы забыть вкус того виски, — буркнул Майк, усаживаясь напротив. — Я тебе еще понадоблюсь, так что… ешь давай! — улыбнувшись сказал он. Они сидели на кровати друг напротив друга. Уилл — поджав под себя одну ногу, Майк — развалившись и опираясь спиной о изголовье. Они ели молча, и это молчание было на удивление комфортным. Майк жадно пил ледяной апельсиновый сок, чувствуя, как внутри наконец-то перестает всё гореть. — Так… — Уилл прожевал тост и посмотрел на Майка. — Понедельник. Мы в постели. У нас гора еды. Что дальше по плану, мистер Уиллер? Будем смотреть мыльные оперы по телевизору и жаловаться на жизнь? — План — не сдохнуть от скуки, — Майк усмехнулся, отправляя в рот кусок бекона. — А если серьезно… Уилл, ты правда не злишься? Ну, из-за того, что я торчал тут полгода и не подавал виду? Уилл перестал жевать. Он посмотрел на Майка — спокойно, без тени того напряжения, что было вчера. — Злюсь? — Уилл задумался. — Наверное, в начале разозлился бы. Но сейчас… — он обвел взглядом номер, остановившись на печатной машинке. — Глядя на всё это, я скорее злюсь на то, что ты такой придурок и не веришь, что я бы понял. Мы ведь из Хоукинса, Майк. Мы видели вещи похуже, чем творческий кризис. Майк опустил взгляд на свою тарелку. — Я просто не хотел, чтобы ты видел меня таким… обычным. Сломанным. — А я по-твоему кто? — Уилл фыркнул. — Я варю кофе за пять долларов в час, иногда рисую, а хотел вообще покорить Нью-Йорк, но что-то не моё. Мы оба сломанные, Майк. Просто в разных местах. Майк поднял глаза на Уилла. Между ними на подносе остывал кофе, а за окном город продолжал свой безумный понедельник, но здесь, в этом беспорядке, Майку вдруг стало так спокойно, как не было последние три года. Разговоры шли сами собой. О вчерашнем вечере, о планах. Всё было спокойно, так, — будто бы не существует ничего, кроме двух друзей, которые просто постоянно пытаются справляться. И у них это получалось. Вдвоем, или по одиночке. Но вместе это было легче перенести. Они встретились совсем недавно, а сейчас — как ни в чем не бывало проводят время вместе, лежа в одной постели и смеясь. Оба чувствовали себя раскрепощенно рядом друг с другом. Сейчас уже нет совместных игр, совместных приключений и монстров. Нет Хоукинса, нет посиделок в подвале до поздна. Но есть общее время, которое принадлежит лишь им. И эти мгновения растягивались настолько, что они не замечали как с легкостью переходили даже к самым «страшным» разговорам. Неловкость? Её уже не было. Две слишком переломленные души, которые нуждаются друг в друге, и не могут больше искать оправдания для действий и мыслей. — Знаешь, — Майк откинулся на подушки, глядя на Уилла с какой-то новой, трезвой теплотой. — Я тут подумал… Мы ведь за эти годы столько всего пытались из себя строить. Ты — серьезного художника, я — глубокого писателя. Пытались повзрослеть, стать кем-то важным в этом огромном мире. А в итоге… — А в итоге мы всё те же двое детей, которые просто хотят, чтобы их оставили в покое с их дурацкими шутками? — подхватил Уилл, улыбаясь одними глазами. — Точно, — Майк кивнул. — И самое странное, что именно сейчас, когда я выгляжу как дерьмо и у меня нет ни строчки нового текста, я чувствую себя… на месте. С тобой всё как-то встает на свои места, Уилл. Как будто мир снова становится правильного размера. Не слишком большим и не слишком враждебным. Уилл на мгновение замер, а потом просто и по-дружески толкнул Майка в плечо. — Это потому, что ты наконец-то перестал бежать, Уиллер. Я вот тоже только научился, сложновато было. Добро пожаловать домой. И в этом простом «добро пожаловать домой» не было никакого пафоса — только та самая неразрывная связь, которая пережила и Хоукинс, и разлуку, и все их личные катастрофы. Они были счастливы той самой редкой дружбой, где молчание стоит дороже тысячи слов, а присутствие другого — дороже любого лекарства. Лучший друг, который всегда возвращается в твою жизнь вовремя — так они думали друг о друге в одну и ту же секунду.