Я должен был сделать это раньше, прости

Город за окном уже вовсю гудел — этот бесконечный шум чужой жизни, в которой у каждого были свои цели. Но внутри номера 412, время словно остановилось. Майк смотрел на Уилла и чувствовал, как внутри него, слой за слоем, оседает многолетняя пыль. Весь этот накопленный шум — грохот печатной машинки, настойчивые письма в папках, фальшь, которой он пытался прикрыться — всё это стало неважным. — Ты на меня так смотришь, будто я сейчас превращусь в дым и улечу, — тихо заметил Уилл, отставляя пустую чашку. Майк встряхнул головой, отгоняя наваждение. — Просто пытаюсь сопоставить тебя прежнего и тебя нынешнего. Знаешь, у тебя взгляд изменился. Раньше ты смотрел так, будто ждешь удара. А сейчас… — Майк замялся, подбирая слово. — Сейчас ты смотришь так, будто сам выбираешь, куда падать свету. Уилл прислонился затылком к спинке кровати и закрыл глаза. Солнечный луч упал на его лицо, выделив мягкую линию челюсти и россыпь едва заметных веснушек на переносице. — Свет падает туда, куда ты ему позволяешь, Майк, — выдохнул он. — Я долго сидел в темноте. Ты знаешь. Но в какой-то момент понимаешь, что ты — это не только твои страхи. Майк чувствовал невыносимую, почти физическую потребность не прерывать этот момент. Ему казалось, что если он сейчас встанет или заговорит о чем-то приземленном, эта магия «лучших друзей», вновь обретших друг друга, рассыплется на мелкие осколки. Это было странное, обновленное счастье. Оно не искрилось, как шампанское, а грело изнутри, как старый свитер. Майк вдруг осознал, что всё его творчество, все его рассказы, были попыткой докричаться до этого самого момента. Он писал тысячи слов, чтобы заглушить тишину, а оказалось, что тишина рядом с Уиллом — самая красноречивая вещь на свете. — Давай просто просидим так всю неделю, не думая чёрт возьми, ни о чем. — прошептал Майк. Они сидели, привалившись плечом к плечу. Ткань футболок соприкасалась, и тепло от их тел смешивалось, создавая общую зону безопасности. Майк чувствовал, как ритм их дыхания постепенно становится общим — глубоким и спокойным. Мурашки, которые то и дело пробежали по коже, были уже не от похмельного озноба — это был трепет перед той огромной, бездонной нежностью, которую они оба так долго прятали под масками «взрослых». Они были счастливы. По-настоящему, по-дружески, до щемящего чувства в груди. Именно сейчас. Два человека, которые нашли друг друга в центре этого огромного холодного мира. Нет, раздельно им тоже было порой, хорошо. Но за последнее время Майку было настолько плохо, что он уже не мог трезво оценивать всё что происходит с его жизнью, а тут Уилл — легкий, спокойный… интересный. — Знаешь, — Майк посмотрел на профиль Уилла, — в детстве я думал, что «взрослость» — это когда ты всё знаешь и тебе никогда не страшно. А на самом деле «взрослость» — это просто когда у тебя есть кто-то, кому ты можешь признаться, что ты полный придурок. И этот кто-то не уходит. Уилл улыбнулся, не открывая глаз. — Тогда мы с тобой — самые взрослые люди в этом городе. Майк рассмеялся, и этот смех отозвался в груди легким, чистым звоном. Впервые за долгое время он не чувствовал себя «сломанным механизмом». Рядом с Уиллом все его трещины казались не изъянами, а просто частью его собственной, честной истории. Он никогда не смотрел честно на себя. На свою жизнь. На свою историю. Это казалось до боли лишним. Странным. Он привык любые «лишние» ощущения складывать в отдельный ящик, и дышать лишь чем-то выдуманным. Нет, конечно он думал о своей жизни, но… в ней было слишком много ошибок, несказанного. И всё это несказанное выливалось в рассказы, выливалось на бумагу. Это были огромные потоки слов, молящих о помощи. Но по сути — он искал самого себя все эти годы, попытки были не так уж и тщетны. Майк долго разглядывал свои ладони, словно видел их впервые. Внутри всё еще вибрировало то странное спокойствие, которое принес с собой Уилл. — Слушай… — Майк замялся, его голос стал тише. — Насчет вчерашнего. Я не хочу превращать это в сеанс психотерапии, но… я просто перестал понимать, зачем я это делаю. Пишу эти тексты, которые нравятся всем, кроме меня. Вчера, когда я вышел из номера, город показался мне… пластиковым. Будто я декорация в собственном романе. И мне стало так страшно, что я — это просто пустое место между буквами. Уилл медленно открыл глаза и повернул голову. Он не перебивал, не пытался вставить утешительное «всё будет хорошо». Он просто слушал, позволяя Майку выгрузить это несказанное из того самого «отдельного ящика». — Я выпил, потому что только так эта концепция «успешного Майка Уиллера» переставала на меня давить, — Майк горько усмехнулся. — А потом… вспомнил что звонил тебе. Вспомнил как мы глупо потеряли нить соприкосновения, это тоже немного сыграло роль в моем состоянии. Уилл молчал несколько секунд, глядя, как солнечный зайчик прыгает по краю печатной машинки. — Жизнь не обязана быть сюжетом, Майк, — мягко ответил он. — Иногда она просто… понедельник. И яичница с беконом. Вчера ты просто дошел до точки, где декорации рухнули. Это больно, но зато теперь ты видишь настоящие стены. Без давки. Майк кивнул, чувствуя, как узел в груди наконец-то ослабевает. Это признание не сделало его слабым — наоборот, оно словно дало ему право на существование. — Ты только не думай, что я какой-то больной. — Ну да, ты всего лишь вчера чуть ли не валялся на асфальте, с красными глазами и словами о том, как хочешь, кхм. — Уилл прокашлялся, не понимая — стоит ли произносить это вслух. — Как хочу сброситься с окна? Боже, Уилл. Прости что перепугал. Да, это есть, но оно проходит. В плане… настигает лишь моментами. Заблюренно, вполне ощутимо, но контролировать получается. — Да не перепугал. Всего лишь чуть ли не довел меня до нервного срыва своими истериками, Уиллер. — Тааак, хорошо. Я больше не буду. — Пить!? — Это… тоже. — Вот и славно. У тебя хреново выходит. — Я не буду спорить. — Майк облокотился еще больше на изголовье постели, и с искренней усмешкой посмотрел на Уилла. — Ладно, — Майк выдохнул, чувствуя, как узел в груди наконец-то ослабевает. — Хватит о моих экзистенциальных провалах. Мне нужно в душ, иначе я сам от себя сбегу. — Иди, — Уилл кивнул на ванную. — Я пока тут приберусь немного. А то твой номер выглядит так, будто здесь проходили съемки фильма о конце света. Пока за дверью шумела вода, Уилл методично собирал разбросанные листы и некоторые вещи. Он делал это спокойно, без тени брезгливости. Для него Майк не был «великим писателем в кризисе», он был просто Майком, который опять немного заблудился. В этом не было ничего нового. Ну, кроме взгляда… которого он пытался всячески избегать. Минут через пятнадцать Майк вышел, окутанный облаком пара, в чистых джинсах и с полотенцем на шее. Вид у него был уже не помятый, а очень даже… свежий. — Твоя очередь, — сказал он, кивнув Уиллу. — Только… — Майк замялся, глядя на помятую футболку, которая была на Уилле. — Слушай, на улице сегодня похолодало. Ветер жуткий. Возьми мой свитер, он в шкафу. Самый большой, темно-синий. Единственное что я положил туда в принципе. Уилл хотел было возразить, что он в порядке, но, встретив настойчивый взгляд Майка, только улыбнулся. — Ладно. Твоя забота иногда бывает слишком ощутимой, Уиллер. Когда Уилл скрылся в ванной, у Майка было полно мыслей. Это было странное чувство — знать, что в твоем личном пространстве, в твоем самом закрытом убежище, находится кто-то еще. И этот «кто-то» не вызывает желания немедленно выставить его за дверь. Он правда отвык от такого. Его компанией за последние годы была лишь семья, и какие-то люди из кучи издательств. Он так же поступал в колледж, но отчислился. Видимо пошел по стопам старшей сестры, поняв, что ему необходимо что-то другое, нежели обычная походка по системе. Уилл вышел через некоторое время, уже переодетый. Свитер Майка был ему явно велик — рукава закрывали ладони до середины пальцев, а широкий ворот чуть сползал на одно плечо. В этом огромном свитере Уилл казался еще более хрупким и каким-то… домашним. — Уютно, — признал Уилл, закатывая рукава. — Теперь я официально похож на человека, который собирается провести понедельник максимально непродуктивно. Они снова уселись на кровать. Неловкость окончательно выветрилась вместе с паром из ванной. — А ты? — вдруг спросил Майк, глядя на то, как Уилл рассматривает свои босые ноги. — Расскажи про свою «обычную» жизнь. Без этого глянца, который я себе навоображал. Чем ты занимаешься, когда не спасаешь пьяных друзей из канавы? Уилл тихо рассмеялся, перебирая пальцами ворс свитера. — Моя жизнь жутко скучная, Майк. Серьезно. У меня сломанный режим, я маловато сплю. Иногда вот по вечерам работаю в кофейне, постоянно хожу по этим холодным улицам. Но большую часть времени провожу дома, смотря на пустой холст, или рисуя иллюстрации для заказчиков. — Ты не рисуешь для себя? — Майк нахмурился. — Рисую. Но иногда… иногда мне кажется, что я всё еще ищу тот самый цвет. Помнишь, как мы спорили, какого цвета изнанка? — Уилл улыбнулся воспоминанию. — Так вот, я ищу цвет, который был бы полной противоположностью той тьме. Что-то теплое, как свет от костра. Да и в целом вот частенько уезжаю в пригород, там меня полностью поглощает вдохновение и некая , именно особенная любовь к своему делу. Майк слушал, и ему казалось, что он видит всё это — одинокие вечера Уилла, его вдохновение. — У тебя не скучная жизнь. Она твоя. И это чувствуется… даже не смотря на мимолетные кризисы. — У всех нас кризис, Майк. Мы просто справляемся по-разному. Ты вот убиваешь себя тягостью бумаги, а я… я просто жду, когда свет упадет правильно. И знаешь, сегодня… сегодня он упал неплохо. Уилл повернул голову к Майку, и тот заметил, что его друг выглядит на удивление умиротворенным в этом его старом свитере. — Пойдем, — вдруг сказал Уилл, легко спрыгивая с кровати. — Хватит сидеть в четырех стенах. Неподалеку есть отличный магазин пластинок. Старый, пыльный, там пахнет винилом и историей. Там работает старик, который может продать тебе альбом просто по выражению твоего лица, а еще клянется что лично знал Боуи. Идем? Майк поднялся, чувствуя, что в нем впервые за долгое время зажегся азарт. Не тот болезненный азарт, когда пытаешься успеть к дедлайну, а простое, человеческое любопытство. — Идем. Только если я начну покупать всякую ерунду вроде глэм-рока 70-х, не останавливай меня. Мне сегодня жизненно необходимо что-то нелогичное. — Договорились, — Уилл уже натягивал кеды. — Нелогичность — девиз этого понедельника. Через десять минут они уже стояли у двери. Майк накинул своё пальто, Уилл поправил рюкзак. Перед тем как выйти, Майк на секунду задержался у стола, глядя на чистый лист в машинке. Раньше он вызывал у него тошноту. Сейчас — только легкое любопытство. — Идем? — окликнул его Уилл уже из коридора. — Идем, — отозвался Майк, захлопывая дверь номера. ( music: Renegades X Ambassadors ) Они вышли на улицу, и город обрушился на них всем своим шумом, запахами бензина и опавшей листвы. Но теперь это не пугало. Майк шел рядом с Уиллом, чувствуя, как прохладный воздух наполняет легкие. Они шли плечом к плечу, иногда задевая друг друга, и это простое физическое присутствие друга было надежнее любого бронежилета. — Так, — Майк прищурился от яркого солнца. — Пластинки, говоришь? Надеюсь, у этого твоего старика найдется что-нибудь, под что не хочется вскрыть вены? — Найдется, Уиллер. Найдется всё, если ты наконец-то перестанешь искать только драму. — Да шучу я, шучу. Весь вчерашний день казался теперь Майку старой, заезженной кинопленкой — черно-белой, зернистой, залитой бесконечным, липким дождем, который, казалось, шел не с неба, а откуда-то изнутри грудной клетки. Вчера город был враждебным, скользким и серым, как бетонная плита. Но сегодня ощущение изменилось. Стоило им выйти из тяжелых стеклянных дверей отеля, как Майка ослепило. Солнце, непривычно яркое для осени, стояло высоко, превращая город в декорацию из старого доброго Голливуда. Оно не просто светило — оно ощущалось физически. Его лучи, острые и теплые, касались лица, высушивая остатки утренней бледности и заставляя жмуриться. Майк глубоко вдохнул, и в легкие хлынул воздух — прохладный, колючий, пахнущий не только выхлопными газами, но и какой-то свежестью, предвещающей перемены. Дождем больше не пахло. Пахло сухими листьями, которые ветер гонял по тротуару с сухим, шуршащим звуком, и тем самым особенным солнцем, которое бывает только после долгого затишья. — Черт, — Майк прикрыл глаза ладонью, — оно правда существует. — Что? — Уилл обернулся, его лицо в солнечном свете казалось почти прозрачным, а темно-синий свитер Майка выгодно подчеркивал теплоту его кожи. — Солнце, — Майк усмехнулся, доставая пачку сигарет. — Я уже начал думать, что это миф, придуманный для того, чтобы люди покупали путевки на юг. Вчера я был уверен, что небо навсегда останется цвета мокрого асфальта. Он щелкнул зажигалкой, и огонек на кончике сигареты ярко вспыхнул. Дым тут же подхватил резкий порыв ветра и унес куда-то в сторону бесконечных витрин. Майк почувствовал, как этот ветер забирается под пальто, но холод не был противным — он бодрил, заставляя чувствовать каждую клеточку тела. Как же сейчас хотелось жить. Чувствовать. В мыслях у Майка было что-то сумбурное. Хотелось кричать о том, как ему хорошо. Как он сейчас доволен, просто идя по улице со своим другом, вокруг люди, деревья, листья, чувства. Осязаемо. Приятно. Всё такое обычное, да? Но нет. В сердце полыхали надежды, что жизнь может ощущаться именно так — ярко, искристо, но при этом без тревог. Может для этого нужен лишь Уилл рядом? Или нужно лишь — солнце? А может Уилл и был — солнцем? В какой-то момент ветер дунул сильнее, и Майк непроизвольно сократил расстояние между ними, притираясь плечом к плечу Уилла. Это не было попыткой согреться — пальто Майка было достаточно теплым — это был инстинктивный жест. Потребность убедиться, что это тепло рядом — живое, пульсирующее в темно-синей шерсти — не галлюцинация его похмельного мозга. Солнце нежно освещало их путь, выбеливая бетонные стены и превращая обычные трещины на асфальте в сложные узоры. Город, который еще совсем недавно казался Майку огромной клеткой, внезапно расширился. Ему стало казаться, что за каждым поворотом скрывается не тупик, а новая улица, по которой они могут идти вечно. — Знаешь, — Майк выпустил облако дыма, глядя на пролетающих над головой птиц, — я ведь почти забыл, каково это. Просто гулять. Не потому что мне нужно на встречу, не потому что я ищу вдохновение, а просто… идти. Плечом к плечу. Уилл на ходу засунул руки в глубокие карманы (на самом деле — в рукава свитера, которые всё еще были ему велики) и чуть склонил голову набок. — Друзья для того и нужны, Майк. Чтобы иногда просто идти рядом, пока ты не вспомнишь, куда направлялся. Майк посмотрел на него. Солнечные блики танцевали в глазах Уилла, и в эту секунду Майк понял: плевать на пластинки, плевать на глэм-рок и на все пропущенные дедлайны. Это мгновение, где они двое идут по освещенному солнцем городу, а ветер треплет их волосы — это и есть та самая «концепция», которую он искал. Настоящая. Невыдуманная. — А тот старик с пластинками… он правда знал Боуи? — спросил Майк, чувствуя, как улыбка сама собой расплывается на лице. — Он клянется всеми своими редкими изданиями, — Уилл заговорщицки подмигнул. — Но я подозреваю, что он просто очень хороший сказочник. А нам сказки сегодня не помешают, верно? — Верно, — согласился Майк. Они свернули в узкий переулок, где тени были длинными и прохладными, но впереди, на выходе, снова сияла залитая светом площадь. Дождем больше не пахло. Пахло жизнью. И чем-то… неизведанным, но таким знакомым. Уилл рассказывал о том как находил в себе силы для рисования, делился мыслями и советами, чтобы не сойти с ума в столь большом мире. Нет, не так поэтично как может показаться А спокойно. Но мягко говоря — Майк не слушал. Всё время он шел рядом, специально делая шаг медленнее своего обычного, и постоянно смотрел на Уилла. Чёрт. В сердце были странные удары, как будто он сейчас не то чтобы с ним, — он полностью в его распоряжении. Казалось, что если Уилл скажет «Поехали в Нью-Йорк», Майк согласится. Да чёрт возьми, он бы на всё согласился прямо сейчас. Майк поймал себя на том, что улыбается без причины. Вернее — причина была. Она шла рядом и жестикулировала, сбивчиво подбирая слова, когда речь заходила о рисунках, о страхе начать, о страхе не быть услышанным. — Ты ведь вообще меня не слушаешь, да? — вдруг сказал Уилл, остановившись. Майк тоже остановился. Слишком близко. Так близко, что город будто отступил на шаг назад. — Слушаю, — тихо ответил он. — Просто… по-другому. Уилл остановился. Он не стал делать драматических пауз или заглядывать в душу. Он просто стоял в этом огромном синем свитере, засунув руки в рукава, и в его взгляде промелькнуло что-то... понимающее. И это понимание бесило Майка больше всего. — Ты завис, Уиллер, — просто сказал Уилл. — У тебя такой вид, будто ты пытаешься в уме решить уравнение, которое тебе не по зубам. Майк дернул плечом, поправляя пальто. Его действительно «закоротило». Он смотрел на Уилла и не мог сопоставить две вещи: вот это его дурацкое, привычное желание быть рядом с лучшим другом и какое-то новое напряжение, которое заставляло его замечать гребаную серьгу, ключицы и то, как Уилл щурится на солнце. «Это просто недосып», — грубо оборвал он сам себя. — «Не порть всё своими глюками». — Ничего я не решаю, — буркнул Майк, отводя взгляд на витрину какого-то магазина. — Просто солнце в глаза светит. И голова еще варит туго. Ты слишком много говоришь для человека, который два часа назад обещал мне «тихий понедельник». Уилл тихо рассмеялся. Этот звук был таким чистым, что Майк невольно сжал кулаки в карманах. — Ладно-ладно. Молчу. А то у тебя сейчас пар из ушей пойдет от мыслительных процессов. Совсем уж разленился. Уилл первым двинулся дальше, его шаг был легким. Он просто шел рядом, наслаждаясь тем, что на нем свитер Майка и что Майк — вот он, ворчит и злится, но не уходит. Внутри Уилла всё пело от этого странного, выстраданного счастья, но он держал лицо. Он знал: нельзя портить момент. И поэтому старался… не смотреть на него. Лишь бы в голову не приходили странные, забытые… ладно — Далеко еще? — спросил Майк, стараясь, чтобы его голос звучал максимально буднично. — Почти пришли. Вон тот подвальчик с синим козырьком, видишь? — Уилл указал на неприметную дверь в конце улицы. — Только веди себя прилично. Старик не любит нытиков. — Я не нытик, — Майк наконец-то смог изобразить привычную ухмылку. — Я — разочарованный в жизни гений! Это другое. — Ага, конечно. Иди уже, «гений». Они подошли к двери. Над ней висела побитая временем вывеска «Vinyl & Memories». Майк взялся за ручку, но на секунду помедлил. Он чувствовал плечо Уилла совсем рядом. В этом узком пространстве перед дверью запах Уилла — его парфюм, смешанный с запахом шерстяного свитера Майка — стал почти осязаемым. Чёрт, от Уилла пахло его парфюмом. Это будоражило. Майк резко толкнул дверь, и колокольчик над головой залился дребезжащим звоном. — Ну, веди, — бросил он через плечо, ныряя в прохладный полумрак магазина. — Посмотрим, что тут за Боуи. Внутри магазина время как будто сгустилось. После ослепительного уличного солнца полумрак подвала казался почти осязаемым, густым и прохладным. Пахло старой бумагой, сухим деревом и тем специфическим металлическим привкусом, который бывает только в местах, забитых старой электроникой. Майк на секунду замер, привыкая к смене освещения. Звон колокольчика всё еще вибрировал в воздухе, когда из-за высокой стопки коробок показалась седая голова. Старик, о котором говорил Уилл, сидел на высоком табурете и протирал какой-то усилитель. На нем были очки с толстыми линзами и помятая жилетка. — Опять ты, Байерс? — проворчал он, даже не поднимая взгляда. — Привел кого-то? Твой друг выглядит так, будто он только что вылез из стиральной машины на режиме «отжим». Майк фыркнул, чувствуя, как к нему возвращается привычное желание огрызнуться, но Уилл только примирительно поднял руки в огромных рукавах свитера. — Привет, Артур. Это Майк. Он… ценитель. И ему очень нужно что-то, что вернет ему веру в человечество. Или хотя бы в хорошую музыку. — Вера в человечество нынче дорого стоит, — буркнул Артур, наконец посмотрев на них. — Посмотрите в дальнем отделе. Найдете то, что нужно, уверяю. А я могу подобрать то что подойдет идеально для тебя, Майк. — Ну попробуйте. И про Боуи не забудьте рассказать! — Ответил Майк. Стеллажи стояли так плотно, что двоим взрослым мужчинам было трудно разойтись. Майк шел первым, то и дело задевая плечом края коробок. Уилл следовал за ним почти вплотную. В этом узком лабиринте из винила Майк снова остро почувствовал то, от чего пытался сбежать на улице: присутствие Уилла. Уилл остановился у секции с буквой «P». В полумраке его пальцы уверенно скользили по корешкам, пока он не выудил одну пластинку. — Вот, — тихо сказал он. Он повернулся к Майку. В тесном проходе им пришлось стоять почти вплотную. Уилл протянул ему пластинку — это был культовый альбом Принса «Purple Rain». На обложке фиолетовый туман и дымка казались отражением того, что сейчас происходило в голове у Майка. — Помнишь? — Уилл улыбнулся, и в этом свете его лицо казалось нереально мягким. — Мы спорили, что круче: эта обложка или твой постер с динозавром. Ты тогда сказал, что фиолетовый — девчачий цвет. Майк взял пластинку. Его пальцы на мгновение накрыли пальцы Уилла — холодные, чуть шероховатые, — и он не отдернул руку сразу. Контакт обжег его. В горле встал ком. Эта близость была неправильной, пугающей, она ломала всё, во что он верил. Друзья не чувствуют такого электричества от простого касания рук. Друзья не замечают, как дрожат чужие ресницы. — Помню, — хрипло ответил Майк. — Я был придурком. Обложка была потертой по краям, но от неё веяло какой-то незыблемой правильностью. Майк смотрел на неё, но на самом деле видел в отражении глянцевого покрытия лицо Уилла, стоящего за его плечом. Тот рассматривал полки, и на его губах блуждала мягкая, едва заметная улыбка. Майку вдруг стало не по себе от того, как сильно ему хочется, чтобы этот момент не заканчивался. Чтобы они просто стояли здесь, в этом пыльном подвале, вдали от издательств, ожиданий и своего дурацкого взрослого «я». — Знаешь, — Майк повернулся к Уиллу, всё еще держа пластинку в руках. — Ты всё-таки притащил меня в правильное место. Тут… меньше хочется сбежать. Уилл поднял на него глаза. В полумраке они казались темнее, глубже. — Я же говорил, Уиллер. Главное — правильно выбрать направление. В этот момент где-то в углу Артур включил проигрыватель, и по магазину поплыли первые аккорды. Тихий треск иглы о винил заполнил паузу между ними. Майк почувствовал, как у него перехватило дыхание. Это было слишком. Майк замер. Он узнал песню мгновенно, и это было похоже на удар под дых. Каждое слово вокалиста в этой тесноте, среди пыли и старых коробок, звучало как прямой намек. «Me and Michael... solid as they come...» Майк почувствовал, как по коже пробежал мороз. Он всё еще держал «Purple Rain», и их пальцы с Уиллом всё еще соприкасались на краю обложки. В этом узком проходе, под эту чертову песню, Майк вдруг перестал слышать шум города за дверью. Он слышал только дыхание Уилла — неровное, такое же сбитое, как и его собственное. — Ты слышишь? — шепотом спросил Уилл. Он не убирал руку. Напротив, он чуть подался вперед, так что Майк почувствовал тепло, исходящее от его груди. В полумраке глаза Уилла светились каким-то запредельным пониманием. Он не издевался. Он просто... был здесь. Весь, до кончиков пальцев. — Слышу, — выдохнул Майк. Его голос окончательно сел. Слишком много музыки, слишком много солнца снаружи и слишком много Уилла внутри этого маленького пространства. Уилл чуть заметно выдохнул, его плечи опустились, будто он тоже всё это время не дышал. Они стояли так несколько секунд — под аккорды песни, в полумраке, который казался теперь единственным безопасным местом в мире. Никаких «нормально» или «неправильно». Просто они двое, старый винил и музыка, которая говорила за них. — Дурацкая песня, — хрипло произнес Майк, пытаясь вернуть себе хоть каплю привычного контроля. — Слишком приставучая. Уилл тихо хмыкнул, и это короткое движение заставило их плечи соприкоснуться. — Зато честная. Майк наконец заставил себя пошевелиться. Он аккуратно высвободил пластинку из рук Уилла, стараясь больше не касаться его кожи, хотя внутри всё протестовало против этого. — Странный выбор для Артура, — тише, чем стоило бы, произнес Майк, глядя прямо в губы Уилла. — Слишком… в лоб. Мог и поинтереснее что-то включить, а то это… слишком ожидаемо. — А мне нравится. Ты просто в музыке видимо совсем не разбираешься, Майкл. — Уилл произнес это так мягко, что это не прозвучало как обвинение. Скорее как приглашение. Майк почувствовал, как в висках застучала кровь. Он смотрел на Уилла — на его взрослую, острую челюсть, на ту самую серьгу, которая поблескивала в полумраке, — и понимал, что тонет. Ему было невыносимо страшно признать, что этот парень в его старом свитере сейчас значит для него больше, чем весь остальной мир, вместе взятый. — Давай купим её, — быстро, почти лихорадочно сказал Майк. — Какую? — Уилл чуть улыбнулся, не разрывая зрительного контакта. — Принса? Или ту, что сейчас играет? — Обе, — Майк наконец нашел в себе силы отвести взгляд, но его рука всё еще дрожала. Уилл еще немного рассматривал пластинки, наслаждался атмосферой. Майку так же стало поспокойнее, когда музыка слегка стихла. Они ходили вдоль стеллажей, и то и дело показывали друг другу пластинки, которые может хоть немного, но могли бы скрасить их жизни. Некоторые напоминали о прошлом, некоторые хотелось ассоциировать с будущим. Оба чувствовали себя хорошо, в этом уютном магазинчике — особенная атмосфера. Они выбрали еще пару пластинок, и с довольными ухмылками пошли в сторону кассы. Артур уже ждал их. Он не торопясь принял пластинки, протер их мягкой тряпкой и начал упаковывать в плотную крафтовую бумагу. Весь этот процесс казался Майку бесконечным. Песня «Me and Michael» на удивление всё еще играла, и теперь, когда они вышли на открытое пространство у входа, она звучала еще чище и громче. — С вас шестьдесят два доллара, — проскрипел старик. — И бесплатный совет: не пытайтесь анализировать музыку. Она либо бьет в цель, либо нет. Хотите ещё? Уилл улыбнулся. — И не пытаемся анализировать. В следующий раз расскажешь нам свои секреты, о Боуи, мы обязательно послушаем. А сегодня нам уже пора. Майк молча вытащил купюры, не глядя на Уилла, который стоял чуть позади и уже рассматривал какую-то старую афишу на стене. Забрав пакет, Майк резко толкнул дверь. Колокольчик звякнул, и на них снова обрушился свет и шум улицы. Они отошли от магазина на несколько метров. Майк жадно вдохнул воздух, чувствуя, как внутри всё еще вибрирует тот самый ритм синтезаторов. Ощущения были приятными, он, Уилл и — музыка. Майк поправил пакет, прижимая его к себе, и уже хотел было пошутить про странного Артура, чтобы разрядить обстановку, но Уилл его опередил отойдя чуть дальше от него. — Ну? — Майк нахмурился, пытаясь вернуть себе привычный колючий тон. — Чего ты так смотришь? Идем уже, я поведаю тебе свои эмоции насчёт этого магазинчика. Уилл остановился. Между ними было меньше полуметра. Люди обтекали их, как камни в реке, а Уилл продолжал молчать, внимательно изучая лицо Майка. — Помнишь, ты утром говорил, что тебе жизненно необходимо что-то нелогичное? — вдруг спросил он. Его голос был будничным, но глаза блестели слишком ярко. — Помню, — огрызнулся Майк. — К чему ты ведешь? Уилл сделал шаг вперед. Прямо в личное пространство Майка. Так близко, что Майк почувствовал тепло, исходящее от его свитера. В голове у Майка всё взорвалось. Он замер, глядя в его, почти прозрачные на солнце глаза. Внутри всё заныло от странного предчувствия. Майк почувствовал, как мир вокруг начал расплываться. Он видел только губы Уилла, которые были совсем рядом. Сердце колотилось так, что ребрам было больно. Майк невольно чуть подался вперед, его веки начали тяжелеть, а пальцы судорожно сжали крафтовый пакет. Сейчас он был готов принять любую нелогичность, кроме того что ожидало его сердце. Уилл медленно поднял руку, его пальцы почти коснулись подбородка Майка. Майк задержал дыхание, уже чувствуя этот призрачный контакт... И в этот момент Уилл резко, с какой-то хулиганской силой, выхватил пакет с пластинками из его рук. Майк моргнул, его глаза распахнулись. Он стоял, всё еще подавшись вперед, с приоткрытыми губами, выглядя максимально нелепо. — Эй! — крикнул Майк, опешив от такой наглости. — Ты совсем?! Мы всё равно будем слушать их вместе! — Догнал — значит, заслужил обед! — крикнул Уилл через плечо, маневрируя между прохожими. — Ты же хотел нелогичности, Уиллер! Получай! Майк стоял секунду, тупо глядя ему в след. Это было по-детски. Это было глупо. Это было абсолютно, чёрт возьми, нелогично для двух взрослых парней в центре города. И это было именно то, что заставило Майка впервые за этот чертов день не просто улыбнуться или почувствовать себя хорошо, а по-настоящему сорваться с места. — Байерс, я тебя придушу! — заорал он, срываясь на бег. Он бежал за ним по залитой солнцем улице, расталкивая людей, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие, а из головы окончательно вылетают все мысли о кризисах, книгах и «правилах». Была только фигура Уилла впереди, смех, который доносился сквозь шум машин, и это бешеное, странное чувство в груди, которое он всё еще отказывался называть своим именем.