Я должен был сделать это раньше, прости

song: Meanwhile — Cricket Captains Холодный воздух обжигал горло, превращаясь в густые облака пара при каждом выдохе. Майк бежал, и мир вокруг него превратился в смазанную ленту из серого бетона, ярких витрин и озадаченных лиц прохожих. Ботинки гулко стучали по асфальту, отдаваясь вибрацией в коленях, но он не чувствовал усталости. Впервые за долгое время его тело подчинялось не инерции, а чистому, первобытному импульсу. Уилл был впереди — яркое темно-синее пятно в толпе. Его смех, отрывистый и звонкий, доносился сквозь шум машин, и этот звук дергал Майка за невидимые нити, заставляя прибавлять скорость. Майк настиг Уилла где-то у входа в небольшой сквер, затерянный между домами. Уилл, тяжело дыша, пытался отдышаться, привалившись к стволу дерева, и держал пакет с пластинками высоко над головой. Майк налетел на него, сбил с ног, и они вдвоем повалились на траву, смеясь так, словно им снова по десять лет и они только что выиграли гонку на велосипедах. Пластинки вылетели из пакета и рассыпались вокруг. Майк лежал на спине, тяжело дыша и глядя в синее небо, а Уилл, согнувшись пополам, хихикал рядом. — Ты… — Майк выдавил из себя, задыхаясь от смеха. — Ты… придурок, Байерс! Я тебя реально чуть не придушил! — Но не придушил же! — Уилл откинулся назад, его лицо раскраснелось. — Значит, терапия работает! А теперь помоги мне, или я так и буду лежать тут, умирая от астмы. Майк с трудом поднялся, протягивая руку Уиллу. Когда их пальцы соприкоснулись, Майк почувствовал легкий, но отчётливый электрический разряд. Он тут же поспешно отдернул руку, помогая Уиллу встать и делая вид, что просто крепко схватил его за запястье. В голове было… пусто. И так… хорошо. Майк стоял, слегка покачиваясь, и смотрел на свои пальцы, которые всё еще покалывало после прикосновения к Уиллу. Пустота в голове была не пугающей, не той гулкой дырой, которую он заливал виски, а чистой, как выбеленный холст. Весь шум города — сирены, скрежет тормозов, обрывки чужих разговоров — отошел на задний план, превратившись в неважный белый шум. Вокруг них кружилась осень. Ветер подхватывал сухие, ломкие листья клена, и они с сухим шорохом бились о полы пальто Майка. Земля в сквере уже пахла прелостью и скорыми холодами, но солнце, запутавшееся в голых ветках деревьев, всё еще грело макушку. Уилл отряхивал свой — то есть Майка — синий свитер от налипших травинок. Он выглядел до невозможного живым: растрепанный, с горящими щеками и этой мягкой, сонной улыбкой, которая всегда появлялась у него после того, как он хорошенько посмеется. Уилл чувствовал, как внутри него всё медленно плавится. В ту секунду, у магазина, когда он дернул Майка за воротник, мир для него сузился до зрачков друга. Он видел, как Майк подался вперед, видел, как его взгляд стал тяжелым, расфокусированным, и на долю секунды — на одну крошечную, безумную секунду — Уилл захотел наплевать на всё. Послать к черту эту их хрупкую «правильную» дружбу, эти выстроенные годами границы и просто коснуться его губ. Рискнуть всем ради одного момента правды. Но страх — старый, въевшийся в кожу страх потерять Майка навсегда — оказался сильнее. Выхватить пакет и убежать было единственным способом не сойти с ума от близости. И сейчас, глядя на то, как Майк смеется, пытаясь поймать ртом воздух, Уилл чувствовал горько-сладкое облегчение. Он сохранил их. Он спас их обоих. — Пластинки! — вдруг спохватился Майк, приседая на корточки. Они лежали в рыжей траве, как рассыпанные сокровища. Майк бережно поднял «Purple Rain». Глянцевая обложка бликовала на солнце, отражая синеву неба. Он провел ладонью по картону, счищая пыль, и на секунду замер. Ему вдруг стало невыносимо важно, чтобы эти пластинки остались целыми. Как будто от их сохранности зависело что-то фундаментальное в его собственной жизни. — Целы, — выдохнул Уилл, опускаясь рядом. Его плечо прижалось к плечу Майка — совсем просто, без того напряжения, что было в магазине. — Все выжили. Принс тоже. Артур бы нас убил, если бы мы их поцарапали в первую же минуту. — Он бы нас проклял, — согласился Майк, запихивая диски обратно в крафтовый пакет. — Сказал бы, что мы не достойны «веры в человечество». Они поднялись одновременно. Ветер снова дунул в лицо, принося запах жареных каштанов и выхлопных газов с соседней авеню. Майк поправил шарф, пряча подбородок в колючую шерсть, и посмотрел на Уилла. Тот стоял, засунув руки глубоко в рукава свитера, и щурился на солнце. Он достал из рюкзака куртку, и уже был готов гулять дальше. В этот момент Майк понял одну вещь: он не хочет возвращаться. Ни в отель, ни в свои рукописи, ни в ту жизнь, где он — «перспективный автор Майкл Уиллер». Ему хотелось просто идти по этой серой плитке тротуара, слушать, как шуршит пакет в руках, и чувствовать рядом это спокойное, уверенное присутствие. — Куда мы идем? — спросил Майк. Его голос звучал тише, чем обычно, вплетаясь в шелест деревьев. — Как насчёт кофе? — Байерс, кажется ты зависим. — Может ты и прав. Они вышли к набережной. Здесь ветер был злее — он прилетал с воды, пропитанный холодом, и бесцеремонно лез под одежду. Солнце всё еще светило, но теперь оно казалось каким-то декоративным, не дающим тепла. Майк остановился у парапета, глядя на темную, беспокойную воду. Он вытащил сигарету, но зажигалка на таком ветру срабатывала через раз. Майк раздраженно щелкнул ею в пятый раз, выругался сквозь зубы и уже готов был сдаться, когда Уилл просто подошел вплотную. Уилл встал так, чтобы закрыть его от ветра своей спиной. Он поднял руки, создавая своего рода кокон вокруг пальцев Майка. — Давай, — тихо сказал Уилл. Майк щелкнул. Огонек вспыхнул, и на секунду в этом маленьком пространстве между их телами стало жарко. Майк затянулся, глядя не на сигарету, а на то, как прядь волос Уилла хлещет того по глазам. В этой близости не было ничего «лишнего». Было только это странное чувство — Майк чувствовал себя так, будто он стоит на краю крыши, а Уилл держит его за ремень. — Ты спросил, куда мы идем, — Уилл отстранился, как только Майк прикурил, но не отошел далеко. — На самом деле, я не знаю. Я просто шел. Майк выпустил дым, который тут же разметало ветром. — И часто ты так? Просто идешь, пока не упрешься в океан? — Майк усмехнулся, но в глазах была самая настоящая искренность. — Знаешь, я ведь всю жизнь куда-то шел. К тиражу, к признанию... А сейчас стою здесь, с пакетом старых пластинок, в твоем сопровождении, и... — он замолчал, подбирая слова. — И мне кажется, что всё, что я делал до этого — это просто какой-то затянувшийся шум. Уилл облокотился на парапет рядом с ним. — Это не шум, Майк. Это просто... опыт. Плохой, хороший — какая разница? Ты сейчас здесь. Со мной. И тебе не нужно ничего писать прямо в эту секунду. Разве это не победа? Майк посмотрел на Уилла. Ему вдруг стало невыносимо от того, как легко Уилл читал его. Как просто он обесценивал все страхи Майка, превращая их в нечто незначительное. — Ты слишком изменился, Байерс, — Майк бросил окурок в урну. — Ты стал... каким-то прозрачным. Я смотрю на тебя и не понимаю — ты всё еще тот парень из подвала в Хоукинсе, или ты просто кто-то, кто очень хорошо его имитирует? Уилл горько усмехнулся. — Мы все кого-то имитируем, Майк. Ты — человека, у которого всё под контролем. Я — эдакого поэтичного художника. Но под этим свитером, — он небрежно похлопал себя по груди, по мягкой темно-синей шерсти, — всё тот же придурок, который тратил тонны карандашей на комиксы для тебя. И надеялся, что ты не заметишь, насколько они выходят... посредственными. Майк рассмеялся. Это был короткий, искренний звук, который ветер тут же унес к воде. — Твои рисунки никогда не были посредственными, Байерс. Ты это знаешь. Они замолчали, глядя на темную гладь реки. Вокруг изредка проходили люди, но в этом сером пространстве набережной, под холодным осенним солнцем, казалось, что город вымер. Существовал только этот парапет и два человека, застрявших между «тогда» и «сейчас». Уилл всё еще прокручивал в голове те несколько секунд у магазина. Он до сих пор чувствовал в ладонях тяжесть пакета с пластинками, а на лице — призрачный жар от близости Майка. Ему хотелось вновь препарировать тот момент. Была ли это просто игра? Или Майк действительно... тянулся к нему? Слегка, едва заметно, на уровне инстинкта, который мозг еще не успел обработать. Сердце Уилла глухо отдавалось в ребра. Он ведь не просто рисовал комиксы все эти годы. Он документировал Майка Уиллера. Создавал его архив. Он смотрел на него так пристально, что изучил каждую микро-реакцию: как вздрагивает уголок губ перед тем, как Майк выдаст колкость, как меняется наклон его головы, когда он начинает сомневаться в себе. Уилл знал Майка изнутри. Знал структуру его смеха лучше, чем любой литературный критик знал его тексты. «Я знаю слишком много», — пронеслось в голове у Уилла. — «Возможно, мне не стоило заходить так далеко. Не стоило позволять себе помнить его до такой степени четко». Но разве есть что-то преступное в том, чтобы рисовать то, что греет сердце? Даже если это твой лучший друг, у которого на свету профиль становится таким резким и правильным, что это кажется издевательством над всем остальным миром. — Ладно, — Майк первым нарушил тишину, зябко поводя плечами. — Хватит с меня этого холода. Давай всё-таки дойдем до твоего кофе, пока я не начал писать эссе об этой реке. Уилл улыбнулся — на этот раз легче. — Идем. Они двинулись вдоль берега. Ветер то и дело толкал их друг к другу, и Майк даже не пытался отодвинуться. В этом огромном, холодном мире, который Уилл знал так хорошо, Майк был его единственным якорем. И, судя по тому, как Майк то и дело косился на Уилла в его собственном свитере и желтой куртке, якорь тоже начинал понимать, что его куда-то тянет. Солнце теперь стояло так, что тени от зданий вытянулись, накрывая половину улицы прохладным синим шелком. Город вокруг жил своей сумасшедшей жизнью: желтые такси неслись по авеню, кто-то громко ругался по телефону, из открытого окна второго этажа доносился запах подгорелой выпечки. Но всё это казалось Майку лишь декорациями, фоном для этого странного, вырванного из контекста дня. — Тут недалеко, — Уилл кивнул на перекресток. — Маленькое место. Тебе понравится. Они шли молча, и это молчание больше не тяготило. Майк поймал себя на том, что подстраивается под шаг Уилла. В этом было что-то настолько уютное и правильное, что в груди снова начало щемить. Кофейня оказалась совсем крошечной — всего три столика и длинная стойка вдоль огромного панорамного окна. Внутри было душно и влажно. Над кассой висела доска с небрежно написанным мелом меню, а воздух действительно был пропитан ароматом кофе и чем-то сладким, вроде корицы. — Привет, Сэм, — бросил Уилл парню за стойкой. Тот только кивнул, не отрываясь от кофемашины, которая издавала звуки, похожие на предсмертные хрипы старого паровоза. Они заняли место у самого окна. Майк сел на высокий стул, поставив пакет с пластинками на колени. Стекло было холодным и слегка запотевшим снизу. — Ну и? — Майк посмотрел на Уилла. — Это и есть твоё секретное убежище? Уилл прислонился плечом к оконной раме, глядя на улицу. Свет из окна падал на его лицо, подчеркивая усталые тени под глазами, но взгляд оставался ясным. — Одно из них. Здесь хорошо наблюдать за людьми. Смотришь, как они бегут куда-то, и понимаешь, что тебе сегодня бежать не обязательно. — Ну и дыра. — с нескрываемым удовольствием выдохнул Майк, — Мне нравится. Майк перевел взгляд на стекло. Мимо проносились люди: клерки в серых костюмах, женщины с пакетами. Все они казались какими-то... незаконченными набросками. А Уилл рядом был прорисован до мельчайших деталей. Майк видел каждую ворсинку на свитере, каждую частичку кожи на обветренных губах Уилла. — Знаешь, — Майк заговорил тихо, почти шепотом, боясь спугнуть эту странную тишину внутри себя. — Я ведь за последние три года почти не видел людей. Ну, то есть, я смотрел на них, но видел только персонажей. Пытался понять, как описать их походку или разрез глаз, чтобы это было интересно. Он замолчал, водя пальцем по краю пакета. — А сейчас я смотрю на них и... мне просто их жалко. Они все выглядят так, будто потеряли что-то важное и пытаются найти это в спешке. Уилл повернул голову. Он смотрел на Майка так долго и серьезно, что тому захотелось поежиться. — А ты? — спросил Уилл. — Ты нашел? Майк замер. Вопрос ударил под дых своей простотой. Он посмотрел в глаза Уиллу — искренние, глубокие, в которых сейчас отражалось всё золото осеннего дня. В голове снова промелькнуло то «нелогичное» ощущение из магазина. — Я не знаю, — честно ответил Майк. — Но мне кажется, я хотя бы перестал бежать. В этот момент Сэм поставил перед ними две огромные керамические кружки. Пар от кофе ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Майк обхватил горячую чашку ладонями, чувствуя, как тепло медленно проникает в пальцы. Уилл не просто пил кофе. Он рассматривал Майка. Он смотрел на него как на анатомический набросок. Спокойно, методично, подмечая, как дергается жилка на его шее, когда Майк делает глоток. — Ты нашел? — повторил Уилл свой вопрос. Майк почувствовал, как внутри него что-то опасно натянулось. Этот голос — тихий, чуть хриплый — заставлял его чувствовать себя голым. — Я нашел дно, Уилл, — Майк горько усмехнулся, глядя в свою кружку. — И, честно говоря, там было довольно уютно, пока ты не пришел со своими нравоучениями. На дне не нужно быть Майклом Уиллером. Там можно просто… разлагаться. Он поднял глаза, ожидая увидеть в лице Уилла жалость. Жалость Майк ненавидел — это был единственный вкус, который он распознавал в последние месяцы. Но Уилл лишь склонил голову набок, и его серьга блеснула в свете закатного солнца. — Ты никогда не умел просто разлагаться, Майк, — мягко сказал Уилл. — Ты всегда создавал вокруг этого драму. Даже сейчас ты пытаешься превратить наш понедельник в главу из своего неизданного романа. Майк замер. Удар под дых. Он хотел огрызнуться, выдать какую-нибудь колкость про «поэтичных художников», но слова застряли в горле. Уилл был прав. Майк так заигрался в «сломленного писателя», что перестал замечать, как сама жизнь проходит мимо, не оставляя следов на бумаге. Он правда заигрался. Точнее, увлекся. А были ли на это причины? Да. Весомые? Он не знал. В воздухе между ними повисла тяжелая, густая тишина. Она пахла подгоревшим миндалем и старой пылью. Майк смотрел на губы Уилла, на которых остался след от кофейной пенки, и вдруг поймал себя на мысли, что хочет протянуть руку и стереть её. Просто так. По-дружески. Но его пальцы словно приросли к чашке. «Что со мной не так?» — пронеслось в голове у Майка. Момент. Он был другим. Более весомым. Более… настоящим. — Знаешь, что самое нелогичное сегодня? — вдруг спросил Майк, и его голос сорвался на шепот. Уилл замер с кружкой у самых губ. Его глаза расширились, зрачки впитали в себя остатки света. — Что? — То, что я сижу здесь и мне… — Майк запнулся, ища слово, которое не звучало бы слишком пафосно. — Мне не хочется уйти. Мне не хочется выпить или бежать, чтобы стало легче. Мне просто… нормально. И это пугает меня до ужаса, Байерс. Уилл медленно поставил кружку на стол. Его пальцы на мгновение коснулись руки Майка — всего лишь мимолетный жест, будто он проверял, не лихорадит ли его. Но от этого касания по руке Майка пробежал разряд, от которого волоски на предплечьях встали дыбом. Уилл не просто коснулся его руки — он накрыл ладонь Майка своей, крепко прижимая ее к холодному столу. Его пальцы были сухими и теплыми, и Майк на секунду перестал дышать, завороженный этим простым, весомым контактом. — Хватит, Уиллер, — вдруг сказал Уилл. Голос его больше не был осторожным. В нем прорезалась та самая уверенность, которая всегда выбивала Майка из колеи. — Ты сейчас сам себя сожрешь. Боже, ты такой драматичный. Перестань писать сценарий своего падения, хотя бы на пять минут. Уилл резко отпустил его руку, но прежде чем Майк успел вдохнуть, Уилл подался вперед. Расстояние между ними сократилось до критического. Пальцы Уилла, пахнущие только кофе и холодным воздухом, бесцеремонно мазнули Майка по кончику носа, оставляя на нем липкое пятно кофейной пенки. — Эй! — Майк дернулся, стул под ним пронзительно скрипнул по плитке. — Ты что творишь, Байерс? — Возвращаю тебя на землю, — Уилл ухмыльнулся. Это был не тот мягкий Уилл, к которому Майк привык. В его взгляде появилось что-то хулиганское, почти вызывающее. — Ты сидел с таким видом, будто решаешь судьбу человечества. А нам еще Принса слушать. Вытрись, выглядишь как придурок. Майк яростно затер нос рукавом, чувствуя, как по лицу разливается жар. Вся эта тяжелая, липкая депрессивная линия мыслей моментально рассыпалась, сменившись каким-то детским раздражением, за которым прятался дикий восторг. — Ты невыносим, — буркнул Майк, но в его глазах наконец-то зажегся живой, злой интерес. — Я даже рад это слышать. Уилл откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Он смотрел на Майка с этой своей новой, спокойной уверенностью, которая не просто бесила — она заставляла Майка чувствовать себя каким-то недописанным черновиком рядом с законченной картиной. — И что теперь, Уиллер? — спросил Уилл, кивнув на пакет с пластинками, сиротливо стоящий на свободном стуле. — Ты собираешься весь вечер обниматься с Принсом в своем номере, или у тебя есть планы получше? Майк посмотрел на пакет, потом на свои пальцы, всё еще хранившие тепло от прикосновения Уилла. — План был — напиться до беспамятства и, возможно, упасть в ту самую реку, у которой мы стояли, — саркастично ответил Майк. — Но ты испортил мне весь настрой. Уилл хмыкнул, рассматривая трещинку на столешнице. — Значит, вечер свободен. Он замолчал, и тишина в кофейне вдруг стала какой-то другой. Раньше она была пустой, а теперь — наэлектризованной. Майк чувствовал, как внутри него что-то ворочается. Он хотел предложить… что-то. Но слова казались слишком тяжелыми. — У меня есть проигрыватель, — вдруг негромко произнес Уилл, не поднимая глаз. — Он старый, и игла иногда капризничает, но звук у него честный. Без этого цифрового лоска, который ты так не любишь. Майк замер. Было неимоверно приятно осознавать, что сейчас всё выглядит и ощущается как тогда. Спокойно, без лишней драмы. Чёрт, ему так этого не хватало… Он уже был у Уилла. Совсем недавно. Но по ощущениям так… давно. Тогда он тоже предложил первый, без доли чего-то лишнего или странного. Они нуждались друг в друге в тот день. А сегодня — наслаждались компанией. Но и так же… нуждались в тепле. — Твой проигрыватель не ровесник ли моей бабушки? — Майк попытался вернуть себе привычный ироничный тон, чтобы скрыть, как сильно у него пересохло в горле. Уилл наконец поднял взгляд. В его глазах не было насмешки — только какой-то тихий вызов. — Он отличный. И он скучает по хорошей музыке. Как и я. Майк сглотнул. Он осознал, что в этот момент, в этой обшарпанной дыре, решается не просто то, как они проведут вечер. Решается что-то, к чему они шли все эти годы, пока не общались. — Ладно, Байерс, — Майк сдался, и его голос прозвучал тише, чем он планировал. — Но при одном условии. — Каком? — Уилл чуть подался вперед. — Мы наберем кучу вредной еды, иначе я не согласен! — Я думал это даже не обсуждается! Само собой. — Уилл рассмеялся — легко и искренне, и это окончательно разбило остатки напряжения. Они вышли из кофейни, и резкий вечерний воздух ударил в лицо. Майк тут же полез в карман за пачкой сигарет. Его движения были нервными, порывистыми. Он чиркнул зажигалкой, и на мгновение его лицо осветилось теплым оранжевым светом. Уилл засмотрелся на то, как Майк щурится от дыма, как он глубоко затягивается, словно пытается этим табаком заполнить какую-то внутреннюю пустоту. Уилл смотрел на него, на его резкие скулы, темные круги под глазами и этот его вечно отсутствующий взгляд, который сейчас, на удивление, был сфокусирован. Майк затянулся, и густой дым тут же растворился в сумерках. Они шли к лавке с едой, и Уилл чувствовал, как его собственное плечо то и дело задевает плечо Майка. Это не раздражало. Наоборот, это касание ощущалось как проверка связи: ты здесь? я здесь. — Знаешь, — подал голос Майк, стряхивая пепел прямо на ходу, — я за эти два дня наговорил больше, чем за последние полгода. У меня скоро челюсть сводить начнет. — А нужно было чаще звонить, или вообще хоть раз! Не пришлось бы отдуваться за столь долгое отсутствие. — отозвался Уилл, кутаясь в воротник. — Кто-то же должен вытаскивать тебя из твоей головы, забыл? — Не забыл. Они шли по вечерним улицам, заглядывая в ярко освещенные витрины. Город вокруг шумел, но для Уилла этот шум был лишь фоном. Он кожей чувствовал присутствие Майка рядом. Каждое случайное соприкосновение плечами в толпе отдавалось в нем коротким замыканием. Он ловил себя на том, что подстраивает свой шаг под ритм Майка. Загрузившись пакетами с едой, какими-то непонятными снеками и несколькими банками ледяной колы, они дошли до дома Уилла. Дом встретил их тишиной и запахом пыли, старых книг и — едва уловимо — того самого одеколона Майка, который он оставил здесь в прошлый раз. Странно, но это ощущалось. — Бросай всё на стол, — скомандовал Уилл, скидывая куртку. Майк прошел в центр комнаты. Он выглядел здесь... правильно. Как будто этот потертый диван и горы эскизов только и ждали, когда в дверях появится его угловатая фигура в длинном пальто. Майк не стал садиться. Он подошел к проигрывателю, осторожно положил пакет с пластинками на пол и начал снимать пальто, не сводя глаз с Уилла. — Ставь уже, — Уилл кивнул на проигрыватель. — Я же вижу, как ты на него смотришь. Майк подошел к аппарату. Его движения стали медленными, почти торжественными. Он бережно достал пластинку, придерживая её за края, и игла с мягким шипением коснулась винила. Первые звуки — теплая, аналоговая хрипотца — заполнили комнату. Они не стали садиться за стол. Просто опустились прямо на ковер, привалившись спинами к дивану. Перед ними стояли открытые коробки с едой, от которых шел пар, но никто не спешил начинать. Майк вытянул ноги и откинул голову назад, закрыв глаза. Свет лампы обрисовывал его профиль — тот самый, который Уилл мог бы нарисовать с закрытыми глазами. — Уилл? — не открывая глаз, позвал Майк. Музыка Принса лилась негромко, окутывая их коконом. — М? — Почему ты не злишься на меня? — Майк повернул голову к нему. Его взгляд был тяжелым и каким-то пугающе трезвым. — Я ведь пропал. Просто перестал связываться. Я был... паршивым другом. Уилл замер с палочками в руке. Он смотрел на Майка и видел в его глазах такую искреннюю, неприкрытую вину, что у него самого что-то болезненно сжалось в груди. — Я злился, Майк, — честно ответил Уилл, и его голос прозвучал тише музыки. — Первые полгода — очень сильно. А потом... потом я просто понял, что ты не "ушел". Ты просто потерялся. А на потерявшихся не злятся. Их ждут. Майк смотрел на него, не мигая. В этот момент между ними не было искр или резких движений. Было что-то другое — глубокое, как омут, осознание того, что они связаны чем-то более прочным, чем просто воспоминания из детства. Майк медленно протянул руку и взял банку колы, но его пальцы на секунду задержались рядом с пальцами Уилла на ковре. Он не коснулся его специально, но расстояние было таким ничтожным, что Уилл чувствовал исходящее от него тепло. — Ты слишком хороший, Байерс, — Майк горько усмехнулся и сделал глоток колы, наконец отводя взгляд. — Это даже пугает. — Возможно. Давай уже есть! Я умираю с голоду! — Уилл легонько толкнул его плечом в плечо. — А то твоя драма сейчас остынет. Майк рассмеялся — негромко, в тон музыке — и это был самый правильный звук в этой квартире. Они начали есть, перекидываясь короткими фразами о вкусе соуса, о старых песнях, о том, как смешно Сэм в кофейне смотрит на клиентов. Это было чувственно. Это было интимно. Но это всё еще была их дружба — просто теперь она весила в десять раз больше. — Пять дней жизни на иллюстрацию к статье «Как правильно поливать фикус»? — Майк фыркнул, откидываясь затылком на обивку дивана. — Байерс, я всегда знал, что ты любишь трудности, но это уже насилие над талантом. — Это был не просто фикус, Майк. У него была сложная судьба и депрессия похлеще твоей, — Уилл невозмутимо помешивал палочкой остатки еды. — Зато мне заплатили вовремя. В отличие от некоторых «великих романистов», которые живут на авансы из прошлого десятилетия. — Удар ниже пояса, — Майк прижал руку к сердцу, и на его губах заиграла та самая ленивая, настоящая улыбка. — Но справедливо. Они рассмеялись — этот смех был как выдох после долгого бега. Легкий, немного хриплый, абсолютно честный. Они сидели в мягком полумраке, и Майк ловил себя на странном ощущении: ему было слишком комфортно. Музыка Принса окутывала комнату, как густой туман, и в этом тумане всё казалось правильным. Он смотрел на Уилла — на то, как тот расслабленно сидит, скрестив ноги, как свет лампы золотит край его уха — и чувствовал странный зуд в пальцах. Ему хотелось… он сам не знал, чего. Просто чтобы этот момент не заканчивался. Они доели, и в комнате воцарилась та самая ленивая, сытая тишина, которая бывает только между очень близкими людьми, и когда не нужно притворяться тем — кем ты не являешься. Просто комфорт. Уилл оглядел хаос на ковре и, вздохнув, начал собирать пустые коробки. — Сиди, я сам, — бросил он Майку, который уже порывался помочь. — Ты гость. Почетный потерявшийся друг. Уилл поднялся на ноги. Его движения после долгого сидения на полу были немного скованными. Проходя мимо стола, он неловко задел локтем стопку листов. Папка была не завязана, и пара эскизов мягко, как осенние листья, спланировали на пол. Один приземлился прямо у колена Майка. — Черт, вечно у меня всё валится, — пробормотал Уилл, не оборачиваясь, занятый наведением порядка на столе. — Не трогай, Майк, я сейчас подниму. Но Майк уже протянул руку. Просто автоматическое движение. В прошлый раз, когда он заходил к Уиллу — быстро, ненароком — он случайно увидел рисунки на кухне. Там, на желтоватой бумаге, был он сам. Спящий, пьющий кофе, смотрящий в окно. Уилл тогда этого не заметил, а Майк ничего не сказал. Он спрятал это знание глубоко внутри, как украденное сокровище, которое согревало его. Он думал что Уилл рисовал его после их эмоциональной первой встречи спустя три года, так как на тех эскизах как раз таки были моменты из их, той встречи. Он перевернул лист, ожидая увидеть знакомые черты. Но с бумаги на него смотрел кто-то… другой. Это был набросок, сделанный мягким карандашом. Незнакомец сидел вполоборота, подперев голову рукой. У него были резкие, красивые черты лица и какой-то слишком спокойный, "хозяйский" взгляд. Линии были чувственными — Уилл с особым вниманием прорисовал изгиб шеи и то, как падает прядь волос на лоб. Так рисуют тех, за кем долго и с интересом наблюдают. Внутри у Майка что-то оборвалось. Это не было похоже на вспышку гнева, скорее — на резкий, ледяной укол прямо под ребра. Ему внезапно стало нечем дышать в этой маленькой, уютной комнате. — Это кто? — спросил он. Голос прозвучал ровно, но Майк чувствовал, как в нем дрожит каждая нота. Уилл обернулся, вытирая руки о полотенце. Увидев лист в руках Майка, он на секунду замер, а потом просто пожал плечами, подходя ближе. — А, это Марк. Один парень из художественной студии в паре кварталов отсюда. Мы иногда... ну, рисуем друг друга для практики. «Рисуем друг друга». Майк сжал край листа чуть сильнее, чем следовало. Ему вдруг до тошноты захотелось узнать, сидел ли этот Марк на этом самом ковре. Пил ли он эту дурацкую колу. Смотрел ли на него Уилл так же сосредоточенно, пытаясь поймать тень на его скуле. — Понятно, — Майк аккуратно положил лист на пол, стараясь, чтобы его движения выглядели безразличными. — Практика — это хорошо. Лицо у него... характерное. — Да, — Уилл наклонился, чтобы забрать эскиз. В этом движении его плечо коснулось плеча Майка, и того прошила почти болезненная судорога от этой близости. — У него интересная внешность. Он хороший натурщик. Майк промолчал. Ему вдруг стало невыносимо горько. Он осознал, что пока он пропадал в своем персональном аду, мир Уилла не стоял на месте. Здесь были другие люди, другие лица, другие "практики". И тот факт, что Уилл не знает, что Майк видел те, другие рисунки — с самим собой — делал ситуацию еще хуже. Майк чувствовал себя так, будто его лишили исключительного права на внимание этого человека. Когда он встретил… Даниэля, тогда, в кофейне — не было такого ощущения. Хотелось лишь… защитить Уилла. Быть рядом. И просто… избавить его от даже малейшей боли. Да и какая разница? Тот человек в его прошлом. Из шумного Нью-Йорка. Он много рассказывал об этом Майку, и он смог сделать выводы что всё… нормально. А этот… с наброска, точно был из настоящего. Он посмотрел на Уилла. Тот стоял рядом, держа эскиз Марка в руках, и в тусклом свете лампы выглядел таким спокойным, таким далеким. Внутри Майка заворочалось что-то тяжелое и темное, чему он пока не мог дать названия. Он просто чувствовал, что ему внезапно стало слишком мало места в этой жизни, которую Уилл выстроил без него. Без него. Без него. Без него. — Ты в порядке? — Уилл нахмурился, заметив, как побледнел Майк. Он отложил тот самый набросок, и другие на стол и сделал шаг ближе. — Майк? — Да, — Майк резко выдохнул, пытаясь разжать кулаки. — Просто… душно стало. Кола в голову ударила. Он чувствовал себя нелепо. Он злился на бумагу, на карандаш, на человека, которого никогда не видел. И больше всего — на то, что Уилл стоял сейчас такой спокойный, не понимая, какая буря разрывает Майка на части. Уилл внимательно посмотрел на него. Он всегда умел читать Майка между строк, даже когда тот намеренно вырывал страницы. Он перевел взгляд на эскиз на столе, потом снова на Майка — на его острые скулы, на его взлохмаченные кудри, на то, как судорожно сжаты его губы. — Знаешь, — вдруг негромко сказал Уилл, и в его голосе промелькнула странная, заговорщицкая нотка. — Марк на самом деле ужасный натурщик. Он постоянно дергается. У него нет… застывшей истории. Майк обернулся, не скрывая удивления. — К чему ты это? Уилл медленно подошел к своему рабочему столу. Он отодвинул папку с Марком в самый дальний угол — почти брезгливо — и достал чистый, нетронутый лист плотной бумаги. Затем выудил из стакана графитовый карандаш. — Сядь, — скомандовал он, указывая на диван. — Что? — Майк опешил. — Сядь, Уиллер. Я хочу нарисовать кого-то, у кого лицо не просто «характерное», а… — Уилл на мгновение замолчал, подбирая слово, и его взгляд стал невыносимо мягким. — Кого-то, чьи линии я знаю наизусть, но никак не могу закончить. Майк почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Все его ядовитые, странные чувства испарились, сгорев в этом взгляде. Он медленно опустился на диван, чувствуя себя так, словно его ведут на эшафот. — Вот так. Не шевелись, — прошептал Уилл. Он сел на свой табурет напротив, и занес руку над бумагой. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только шипением закончившейся пластинки, которую никто не спешил выключать. Майк замер. Он смотрел на Уилла. Раньше он видел, как Уилл рисует — в подвале, в школе, мельком на кухне. Но он никогда не был центром этого процесса так осознанно. Уилл смотрел на него. Не просто видел, а изучал. Его взгляд скользил по лбу Майка, задерживался на переносице, спускался к губам и возвращался к глазам. Майк чувствовал себя обнаженным. Ему хотелось закрыться рукой, отшутиться, закурить, но он не мог пошевелиться. Каждое движение карандаша по бумаге — сухое, ритмичное шуршание — отдавалось вибрацией где-то в позвоночнике. Прошло пять минут. Или десять. Или двадцать. Время в этой маленькой «студии» растянулось и замерло. Майк видел, как сосредоточен Уилл: как он чуть прикусывает губу, как хмурится, как его длинные пальцы уверенно ведут линию. «Он смотрит на меня так, будто я — всё, что у него есть», — пронеслось в голове у Майка. И это осознание было острее любого ножа. — Уилл, — выдохнул Майк, не выдержав этого напряжения. — Не двигайся, — почти приказал Уилл, и его голос был хриплым. — Осталось немного. Я почти поймал… этот твой взгляд. — Какой взгляд? Уилл на секунду оторвался от бумаги и посмотрел на Майка — не как художник на модель, а как Уилл на Майка. С той самой нежностью, которую невозможно было скрыть. Как бы он чёрт возьми, не пытался. — Взгляд человека, который наконец-то вернулся домой, — тихо ответил он. Майк почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он понял, что Уилл всё знает. Знает о его страхах, о его одиночестве, о том, как он испытывал чуть ли не агрессию к какому-то эскизу. И этим простым предложением — «нарисовать его прямо сейчас» — Уилл стер всё лишнее из мыслей и момента. Остались только они. В тихом доме. Под звук пустой пластинки. — Ах, точно. Я же забыл что твой дом… это место, где можно избавиться от любых экзистенциальных кризисов. — Да. Редко… но метко. И иногда нужно рискнуть всем, чтобы это получилось. Уилл отложил карандаш. Он не показал рисунок. Он просто смотрел на Майка, и в этой тишине вопрос «что мы делаем?» повис в воздухе, такой осязаемый, что его можно было коснуться рукой.