Я должен был сделать это раньше, прости

Уилл чувствовал, что с Майком. Он буквально видел каждую его эмоцию, каждое его слово ощущалось по-новому. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Она больше не давила — она обволакивала их, как тяжелое бархатное одеяло. Единственным звуком оставался монотонный, усыпляющий ритм пустой пластинки. Этот звук казался им обоим метрономом, отсчитывающим секунды новой, еще не понятной реальности. «Что я делаю?» — подумал Уилл. Эти минуты длились вечность. По-настоящему вечное время, ощущение. Уилл не отводил взгляда. Он сидел, чуть подавшись вперед, и его пальцы снова сжимали карандаш так крепко, что костяшки побелели. В полумраке комнаты, под монотонные звуки пустой пластинки, дистанция между ними — физическая, в несколько футов — казалась иллюзией. Майк чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Он ощущал что сейчас — полностью во власти Уилла. Тот изменился, правда. Но не так как может показаться. Да, Уилл стал увереннее. Чётче стоит на ногах, видит в жизни в разы больше красок, но Майк видел — что тот ему что-то… не договаривает. Именно чувствовал, и это ощущение нельзя было назвать ложным, —это было медленное, тягучее осознание того, что он больше не может притворяться. Не перед Уиллом. Уилл только что пронзил его насквозь этим рисунком, даже не показывая его. — Покажешь? — голос Майка прозвучал так тихо, что он сам его едва узнал. В нем не было иронии, только голая, незащищенная потребность. Уилл работал сосредоточенно. Его пальцы двигались уверенно, без тени той неловкости, что проскальзывала в их разговоре. Сейчас он был в своей стихии. Он ловил не просто черты лица Майка — он ловил тени его мыслей, ту затаенную горечь и внезапно вспыхнувшую надежду, которую Майк так отчаянно пытался скрыть. — Почти всё, — прошептал Уилл. Он на мгновение замер, прищурившись, и Майк увидел, как на его губах появилась едва заметная, торжествующая улыбка. Уилл подался чуть ближе, сокращая расстояние, и в этом движении было столько неосознанной интимности, что воздух между ними, казалось, заискрился. Майк сглотнул. Сердце в груди билось тяжело и медленно, как удары колокола в тумане. — Уилл, — выдохнул он. Уилл отложил карандаш. Он не показал рисунок — просто положил на колени, глядя на Майка сверху вниз. В его глазах сейчас не было ничего от того испуганного мальчика из Хоукинса. Только спокойная, почти пугающая зоркость. Как же это чёрт возьми, бесило. Нет, нет. Не бесило… в плане, ах… ладно. Это обезоруживало. Уилл медленно развернул планшет. Бумага тихо зашуршала, и этот звук показался оглушительным. Майк подался вперед, забыв о том, как глупо он, наверное, выглядит — с открытым ртом и застывшим дыханием. Он ожидал увидеть карикатуру, шарж, угрюмого писателя с сигаретой. Но с листа на него смотрел… свет. Уилл не стал прорисовывать фон. Всё внимание было на лице. Майк на рисунке не был «сломленным». Он был сосредоточенным, глубоким и каким-то совсем другим. Он никогда не видел себя таким в зеркале. Уилл поймал тот неуловимый момент покоя, который Майк чувствовал всего пару секунд за весь вечер, именно после… ладно. Линии были мягкими, лаконичными — каждая штриховка на скулах, каждый блик в глазах говорили о том, что художник не просто наблюдал. Он любовался. — Я… — голос Майка дрогнул. Он протянул руку, но не коснулся бумаги, боясь смазать. Его пальцы зависли в сантиметре от нарисованной щеки. — Я правда так выгляжу? — Иногда, — тихо ответил Уилл. Он не отводил взгляда от лица Майка. Он смотрел, как расширяются его зрачки, как румянец проступает на бледной коже. Уилл видел, как рушится стена, которую Майк строил годами. И это было прекрасно. И это было… слишком. Может, ему сейчас казалось, что «стена» ломается. Да, так и было. Он полностью начал убеждать себя, что всё что сейчас было — плод его непреодолимых ошибок. Уилл… не хотел снова ошибаться. И не хотел чувствовать себя так. Это казалось слишком лишним, слишком личным. Майк поднял глаза. Сейчас, в этом теплом круге света, он чувствовал себя таким нужным, таким увиденным, что в горле встал горячий ком. Ему захотелось сказать что-то важное. Сказать, что ни один критик, ни одна девушка, ни один человек в мире не смотрел на него так, как смотрит Уилл Байерс. Уилл и правда смотрел. Лицо Майка было… идеальным? И оно не казалось таким, оно именно являлось чем-то особенным. Его карие глаза превосходно сочетались с домом Байерса, веснушки элегантно смотрелись под светом именно его лампы. Майк подался вперед. Инстинктивно. Неосознанно. Его плечо коснулось колена Уилла. И именно в этот момент, когда воздух стал настолько плотным, что его можно было резать ножом, Уилл вдруг моргнул, пытаясь не заострять столько лишнего внимания на лице своего друга. Наваждение спало с его лица. Тень какой-то паники — быстрой, острой — мелькнула в его глазах. Уилл увидел эту абсолютную открытость Майка, эту готовность шагнуть навстречу, и испугался. Не Майка. Себя. Того, что он может сделать или сказать прямо сейчас, если не остановится. Уилл резко, но аккуратно взял новый лист бумаги, скрывая рисунок. — Тебе нравится, — это был не вопрос. Уилл констатировал факт, откладывая планшет на край стола. Подальше от них. — Нравится? — переспросил Майк, всё еще находясь в том, другом измерении. — Уилл, это… это лучшее, что я видел. Это… — Я рад, — перебил его Уилл. Он встал. Это движение было слишком резким для плавного течения вечера. Майк дернулся, словно его ударили. Уилл отошел к окну, засунув руки в карманы брюк. Он вдруг стал далеким, закрытым. Той самой «неприступной крепостью», о которой думал Майк. — Уилл? — Уже поздно, Майк, — голос Уилла звучал ровно, но Майк уловил в нем странную, вибрирующую ноту напряжения. — Мы хорошо провели время, но думаю, на сегодня достаточно. Майк сидел на диване, чувствуя, как холод начинает просачиваться под ребра. Он не понимал. Только что они были одним целым, связанным этим рисунком. А теперь Уилл стоял спиной, всем своим видом показывая, что сеанс окончен. — Ты… ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил Майк. Ему пришлось приложить усилие, чтобы голос не звучал обиженно. Уилл медленно обернулся. Он посмотрел на часы на стене, потом на Майка. В его взгляде была странная смесь тоски и решимости. — Тебе нужно отдохнуть. Нормально выспаться в отеле, — сказал Уилл. — Мы оба устали. Слишком много эмоций для одного понедельника, не находишь? Это звучало логично. Разумно. И абсолютно фальшиво. Майк медленно поднялся. Ноги казались ватными. Чувство эйфории от рисунка сменилось горьким осадком. Его мягко, но настойчиво выставляли за дверь именно тогда, когда он наконец-то захотел остаться. — Да, — Майк кивнул, натягивая на лицо привычную маску безразличия, хотя внутри всё скребло. — Наверное, ты прав. Я засиделся. Он подошел к стулу, где лежало его пальто. Он надевал его медленно, давая Уиллу шанс передумать. Шанс сказать: «Стой, к черту это, оставайся». Но Уилл молчал. Он стоял у стола, по-видимому о чем-то задумавшись, и смотрел в пол. — Рисунок… — начал Майк, уже взявшись за холодную латунную ручку двери. Он не хотел уходить. Ему нужно было ещё хотя бы пять минут, чтобы просто побыть в этом поле притяжения. — Заберешь в следующий раз, — тихо отозвался Уилл, не двигаясь с места. Он стоял у стола, опираясь бедром о край столешницы, скрестив руки на груди. Защитная поза. — Ему нужно высохнуть. Графит легко смазать, если поторопиться. Майк кивнул. В этом было слишком много двойного смысла, но у него не было сил разгадывать ребусы. Он чувствовал себя странно уязвимым, словно оставил в этой комнате кусок собственной кожи. — А мы? — Майк всё-таки обернулся, заглядывая Уиллу в глаза. — Завтра? Снова кофе? Или… Он запнулся. Ему было страшно услышать «нет», но ещё страшнее было услышать вежливую отговорку. Уилл молчал. Он смотрел на Майка — на его растрепанные, кудрявые волосы, на пальто, которое сидело на нем мешковато, на этот ждущий, почти детский взгляд. Уиллу хотелось сказать «да». Сказать «приходи к завтраку», «оставайся», «не уходи вообще». Но он понимал: если Майк придет завтра, Уилл не выдержит. Его броня сегодня дала незаметную трещину, и ему нужно время, чтобы залатать её, чтобы снова стать просто «лучшим другом», а не человеком, который дышит через раз, когда их колени соприкасаются. — У меня завтра сдача проекта, Майк, — наконец произнес Уилл. Его голос звучал обыденно, почти скучно. — Редактор с меня шкуру спустит, если я не пришлю эскизы к обеду. И так же вечерняя смена в кофейне. Я буду занят весь день. — А, — Майк моргнул. Причина была весомой. Понятной. Дружеской. — Работа. Я понял. Ну… тогда, как освободишься? — Да, — Уилл едва заметно улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Я позвоню тебе. Иди, Майк. Выспись наконец. Ты выглядишь так, будто не спал с восемьдесят шестого года. Шутка была старой, привычной. Она немного разрядила воздух, вернув их на безопасную территорию. — Очень смешно, Байерс, — фыркнул Майк, но горечь в груди никуда не делась. — Ладно. Удачи с редактором. — Пока. Майк остался один на тускло освещенной улице у его дома. Он постоял несколько секунд, глядя на окна дома Уилла. Внутри было странное чувство… пустоты. «Я буду занят весь день». Майк медленно начал идти вперед. В голове крутилась мысль, скользкая и неуловимая. Почему Уилл так резко сменил тон? В тот момент, когда он рисовал, когда они смотрели друг на друга… там ведь было что-то еще. Что-то большее, чем просто «старые друзья». Или Майку это привиделось? Почему так резко они… разошлись? Странно, и весьма… неприятно. Может, он просто отвык от человеческого тепла и теперь принимает обычную заботу за что-то особенное? — Придурок, — шепнул Майк сам себе. — Ты просто всё усложняешь. Как всегда. Улица встретила его хлестким ветром. Город, равнодушный к его переживаниям. Майк отошел от дома, завернул за угол и остановился, прижавшись спиной к кирпичной стене. Руки сами, на автомате, нашли пачку в кармане. Щелчок зажигалки. Огонек осветил его нахмуренное лицо. Первая затяжка обожгла горло, но принесла привычное, пусть и химическое, успокоение. Майк не подозревал Уилла ни в чем «таком». Он просто думал, что, возможно, он стал слишком тяжелым грузом. Может, Уилл просто устал от него? И этот момент с эскизом… зачем он спросил о том, кто изображен? Зачем? Но это… так обожгло. Неприятно. «Заберешь в следующий раз», «Нужно высохнуть». Эти фразы казались Майку эвфемизмами для слова «никогда». Он был настолько глубоко в этой вязкой слабости, что не сразу заметил фигуру у фонаря. — Выглядишь паршиво, Уиллер. Майк вздрогнул. Голос Даниэля прозвучал сухо и резко, разрезая его меланхолию. Майк остановился, но не в боевой позе — он просто замер, плечи его были опущены, а пальто расстегнуто, открывая его беззащитность. Даниэль стоял, прислонившись к стене дома. В тусклом свете он не выглядел угрожающе — скорее, жалко. — Опять ты, — глухо отозвался Майк. У него не было сил даже на злость. Только глухое раздражение. — Уйди с дороги, Даниэль. У меня нет на тебя времени. — О, я вижу. Уилл тебя выставил, да? — Даниэль сделал шаг ближе, его глаза лихорадочно блестели. — Видимо, твоя роль «старого доброго друга» быстро приелась. Экспонат из музея его травм. Он поиграется в спасателя и выбросит тебя, как только ты станешь слишком тяжелым. Майк хотел пройти мимо, но Даниэль преградил ему путь, выставив руку. — Что тебе нужно? — Да ничего особенного… я наблюдал за вами. Вместе зашли, но ты не остался. Интересно… — Может, это не твоё дело? — голос Майка начал наливаться яростью, но она была… весьма пустой. — Знаешь, я ведь не просто так ждал, — Даниэль сделал шаг вперед, и в тусклом свете фонаря Майк увидел в его руке бумаги — распечатки, которые выглядели как смертный приговор. — Пока ты там витал в облаках, надеясь на спасение, я кое-что разузнал. Мир тесен, Уиллер. Пару звонков нужным людям в Штаты, и вот я знаю, почему ты на самом деле сбежал из Хоукинса. Твои «проблемы», твои рецепты на таблетки… Даниэль поднес листы почти к самому лицу Майка, заставляя его видеть сухие строчки медицинских выписок. — Твоё издательство в курсе, что их «звездный автор» — психически нестабильный придурок на грани срыва? — он понизил голос до ядовитого шепота. — А про ту ночь, когда ты решил, что мир обойдется без твоих великих текстов, они слышали? Как там было… передозировка? Или ты просто не рассчитал, насколько глубоко заходит сталь? Майк почувствовал, как воздух в легких превратился в крошеное стекло. Фантомная боль прошила запястья, хотя он был в плотном пальто. Весь мир сузился до этой ухмылки Даниэля. — А теперь самое интересное, — Даниэль прищурился, смакуя момент. — Уилл вообще в курсе, что жизнь тебе уже давно не нужна? Он понимает, что пытается «вернуть домой» покойника? Ты ведь просто используешь его, Майк. Тебе страшно подыхать в одиночку, и ты решил затянуть его в свою яму. Представь, что он почувствует, когда ты в следующий раз решишь довести дело до конца? Он же не выдержит. Ты для него — яд. Внутри Майка что-то оборвалось. Та самая «вязкая слабость» мгновенно сгорела в ледяном пламени ярости, смешанной с животным ужасом. Он не осознал, как его рука пришла в движение. Майк резко сократил расстояние, схватил Даниэля за горло и с глухим стуком впечатал его затылком в кирпичную стену. Сигарета Майка отлетела в лужу, зашипев на прощание. — Ты копался в моей жизни? — голос Майка стал пугающе тихим. — Это было не сложно. — Даниэль хитро улыбался, смотря на реакцию. — Слушай меня, — Майк схватил его за воротник, притягивая к себе так близко, что Даниэль вжался затылком в кладку. — Мне плевать на мою репутацию. Мне плевать на издательство. Ты думаешь, ты меня этим напугаешь? Я сам себя ненавижу больше, чем ты когда-либо сможешь. Майк сжал пальцы сильнее, чувствуя, как Даниэль начинает паниковать. Майк сжал пальцы на его воротнике так сильно, что костяшки побелели. Даниэль дернулся, пытаясь высвободиться, но Майк навалился на него всем весом, припечатывая к холодному кирпичу. — Ты думаешь, ты открыл мне глаза? — прошипел Майк, и его голос сорвался на опасный, сухой хрип. — Ты просто жалкий сталкер, который не может пережить, что его заменили, от него уехали. Даниэль на мгновение замер, а потом его губы искривились в изломанной усмешке. — Заменили? — он хрипло рассмеялся Майку в лицо. — Я видел его архивы, Майк. Еще в Нью-Йорке. У него целые папки забиты рисунками с твоим лицом. Он одержим тобой. Это больно, да? Понимать, что ты для него — не живой человек, а просто идея? Объект фантазий? Ему не нужен настоящий Майк Уиллер. Ему нужен тот мальчик из воспоминаний, которого он может подрисовать, подправить, сделать идеальным... Он любит свой рисунок, Майк. Не тебя. Эти слова ударили сильнее кулака. Майк вспомнил тот свет на эскизе. Уилл и правда нарисовал его «идеальным». Счастливым. Таким, каким Майк уже давно не был. Майк на секунду ослабил хватку. Слова Даниэля просочились под кожу, как ледяная вода. «Он любит рисунок, а не тебя». В голове вспыхнул образ Уилла, сосредоточенно выводящего линии на бумаге. Но что, если он смотрел не на Майка, а на свою память о нем? Даниэль, почувствовав, что его яд подействовал, попытался вывернуться, но Майк тут же пришел в себя. Он ударил ладонью по стене рядом с головой Даниэля, заставляя того вздрогнуть. — Ты бил его, — Майк произнес это почти шепотом, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Я видел твоё лицо в кофейне. Ты пытался подчинить его, потому что ты — ничтожество, которое боится света. Майк придвинулся вплотную, так что их носы почти соприкасались. — Мы друзья, Даниэль. Настоящие. Тебе этого не понять, потому что ты умеешь только ломать. Мне абсолютно плевать, что ты себе надумал. А теперь слушай внимательно: если ты еще раз подойдешь к его двери, если я узнаю, что ты отправил хоть одну чёртову бумагу в моё издательство или самому Уиллу… — Майк навалился на него всем весом, выбивая воздух. — Мне плевать на свою жизнь. Ты сам сказал — она мне не нужна. И раз мне нечего терять, представь, насколько далеко я зайду, чтобы тебя уничтожить. Поверь мне, тебе не понравится результат. Майк резко отпустил его. Даниэль пошатнулся, едва не упав в лужу, и судорожно схватился за горло, кашляя. Он посмотрел на Майка — уже без ухмылки, с чистым, животным страхом. Понял, что перед ним человек, которому действительно нечего терять. Даниэль, не говоря ни слова, бросился к своей машине. Скрипнули шины, и красный свет задних фар быстро исчез в тумане. Майк остался стоять посреди улицы. Его трясло. Он медленно опустился на корточки прямо там, где стоял, и закрыл лицо руками. Холодные капли дождя падали на затылок, но он их не чувствовал. В ушах набатом била фраза: «Уилл вообще в курсе, что жизнь тебе уже давно не нужна?» Майк поднял голову и посмотрел на окно Уилла. Свет там уже погас. Уилл спал, или делал вид, что спит, отгородившись от него своей «работой» и «усталостью». «Он любит рисунок», — повторил Майк про себя. Он поднялся, ноги всё еще были ватными, но в груди поселилась новая, горькая решимость. Ему нужно смыть с себя этот вечер, этот разговор и этот запах Даниэля. Но главное — он не позволит Даниэлю разрушить жизнь Уилла своими «разоблачениями». Майк побрел прочь, нащупывая в кармане пустую пачку сигарет. — Твою ж… чёрт.

***

Уилл лежал в постели. Он прокручивал весь день в своей голове, думая о том, сделал ли он что-то лишнее? Нет. Да? Что-то да было. Это ощущение недосказанности висело в мыслях, и не давало покоя. Он сразу почувствовал что Майка не просто так заинтересовали те рисунки, точнее, тот рисунок. Но может он себе это надумал? Странно. Это было практически осязаемо, его ухмылка и поджатые губы… сухой тембр голоса. Уилл предложил изобразить его не потому что хотел подбодрить, а потому что… Майк был слишком искренним в этот момент, чтобы его упустить. Хотелось изобразить его максимально точно, настолько, чтобы каждая эмоция была видна и запомнилась надолго. Но в чём же причина этой гулкой боли в груди? Уилл перевернулся на бок, подтянув колени к груди. Он до сих пор чувствовал то фантомное тепло в месте, где плечо Майка коснулось его колена. В тот момент воздух в комнате словно превратился в статический заряд. Уиллу казалось, что если он не остановится, если не отложит карандаш прямо сейчас, то он просто… сорвется. Скажет что-то, что нельзя будет забрать назад. Обнимет его так, как друзья не обнимают. «Я чуть всё не испортил», — подумал Уилл, зажмурившись. Он ведь только-только вернул Майка в свою жизнь. После стольких лет тишины, после всего этого долгого пути друг к другу. Майк приехал в этот город, они встретились, он сидел на его диване, он доверял ему… И Уилл больше всего на свете боялся, что его влюбленность, эта его вечная, не проходящая «одержимость» Майком Уиллером, снова всё разрушит. Если Майк поймет, что Уилл всё еще смотрит на него так… останется ли он? Или исчезнет, испугавшись этой глубины? — Иди, Майк. Выспись, — прошептал Уилл в пустоту спальни, и собственные слова показались ему предательством. Он видел, как Майк поник. Видел, как тот мгновенно закрылся, как уходил, словно побитая собака. Сердце Уилла разрывалось от желания окликнуть его в дверях, попросить остаться, сказать: «Прости, я просто испугался того, как сильно ты мне нужен». Но вместо этого он стоял у стола и смотрел в пол, изображая равнодушие. Он строил эту крепость не от Майка — он строил её, чтобы Майк не увидел, что внутри крепости всё горит. Уилл сел на кровати и взглянул на свои руки. Они всё еще хранили ту уверенность, с которой он рисовал скулы и кудри Майка. На бумаге Майк был светом. В жизни — Майк был его единственным домом, в который Уилл боялся зайти, чтобы не натоптать своими чувствами. «Я просто не хочу тебя снова потерять», — подумал он, откидываясь на подушки. — «Пусть лучше ты будешь обижен на мою холодность, чем уйдешь навсегда, узнав правду». Уиллу было не просто тревожно — ему было по-настоящему, до дрожи в пальцах, страшно. Этот страх жил в нем годами, пустив корни где-то под ребрами. Он отчетливо представлял себе этот момент: как Майк осознает всё, как в его карих глазах понимание сменяется неловкостью, а затем — желанием оказаться как можно дальше. Уилл знал, что Майк не умеет скрывать разочарование. Один такой взгляд — и всё то хрупкое доверие, которое они восстанавливали по крупицам, осыплется пеплом. Он знал, что даже если бы в тот год он признался в кого именно втрескался, всё бы обрушилось. Уилл не мог этого допустить. Он скорее позволит Майку думать, что он стал сухим, скучным или равнодушным, чем признается, что каждый раз, когда их взгляды пересекаются, его собственное сердце делает колкий удар и разбивается. Даниэль назвал бы это одержимостью. Даниэль, который привык владеть и подчинять, никогда бы не понял, что Уилл не хочет «обладать» Майком. Он им дышал. В самом… чистом смысле. Это не была болезнь — это было бесконечное, чистое вдохновение. Майк для него был вечным сюжетом, который невозможно дописать. Он был не просто Уиллером, другом, он был чем-то настолько важным, что описать это помогала лишь бумага и карандаши. Уилл закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыли новые детали, которые он поймал сегодня: то, как изменилась линия челюсти Майка, став резче; то, как в уголке его глаза залегла крохотная морщинка, когда он хмурился; то, как его волосы теперь пахли холодным дождем и табаком. Уилл смаковал эти новые черты, бережно укладывая их в свою внутреннюю галерею. Он не хотел его «исправлять» на бумаге, как шипел Даниэль. Он хотел сохранить его настоящим — со всей его болью, со всеми трещинами. Он принял бы его любым. И принимал. Но хотелось… большего. Сердце не могло спокойно реагировать на эти моменты. Уилл снова перевернулся на бок, вдыхая прохладный воздух комнаты. В груди всё еще пекло от того невысказанного «останься». Как же ему хотелось рискнуть всем, поставить всё на кон и предложить ему остаться. Сказать хоть что-то, что даст понять — ты важен. Но это было опасно. Через чур. Уилл медленно погружался в сон, чувствуя, как внутри разливается горько-сладкое умиротворение. Он верил, что, выставив Майка за дверь, он совершил акт милосердия — спас их дружбу от собственного сердца, которое билось слишком громко и слишком преданно. Он и представить не мог, что в эту самую минуту Даниэль уже выпотрошил его тайну прямо на холодный, равнодушный асфальт. Что та хрупкая, бережная нежность, которую Уилл годами баюкал под кожей, в словах Даниэля превратилась в липкий, искаженный бред. Даниэль не просто предал его — он осквернил само его вдохновение, выставив его как болезненную фиксацию.

***

В его словах Уилл не дорожил Майком. Он был одержим призраком, которого сам же и выдумал. И это отравило мысли Майка самым изощренным способом. Он шел по ночному городу, и внутри него ворочалось что-то странное, тяжелое, чему он не мог найти названия. Это не было злостью на Уилла — это был липкий, удушающий страх перед самим собой. Слова Даниэля попали в самую глубокую рану: Майк и сам чувствовал, что он — лишь тень того человека, которого Уилл так старательно выводил на бумаге. «Он нарисовал меня светлым, но если я останусь, я этот свет потушу», — пульсировало в висках. Майку было невыносимо больно от мысли, что его присутствие, его реальные проблемы и эта тяга к саморазрушению станут для Уилла непосильной ношей. Он боялся, что настоящий Майк Уиллер — грязный, нестабильный и не желающий жить — просто раздавит Уилла своей тяжестью. Подействовал ли тот яд? Он не заставил Майка возненавидеть друга, но он заставил его усомниться в своем праве быть рядом. Теперь каждый жест Уилла он будет рассматривать через мутное стекло подозрений: «Кого ты видишь во мне сейчас? Меня или свою фантазию? И сколько боли я тебе причиню, когда ты наконец заметишь разницу?».