Я должен был сделать это раньше, прости

— Здравствуй, Уилл. Ты такой… радостный. Голос Даниэля в трубке прозвучал как сухой шелест старой листвы, но за этой внешней беспристрастностью Уилл почувствовал нечто пугающее — едва уловимую вибрацию торжества. Так звучит голос охотника, который точно знает, что капкан захлопнулся. Уилл замер посреди комнаты. Солнечный свет, еще минуту назад казавшийся ласковым, вдруг стал слепящим и чужим. — Откуда у тебя мой номер? — вытолкнул он из себя, чувствуя, как в горле начинает расти колючий ком. — В этом городе всё имеет свою цену, Уилл, — Даниэль на том конце провода, казалось, вальяжно откинулся в кресле. Уилл почти видел его самодовольную ухмылку. — Но я звоню не за этим. Послушай... нам нужно поговорить. Я хочу всё вернуть. Я совершил ошибку, признаю. Я был идиотом, но я всё исправлю. В голосе Даниэля прорезались непривычно жалкие, заискивающие нотки, от которых Уилла передернуло. Это было похоже на дешевую театральную постановку. — Нет, — отрезал Уилл, и его собственный голос показался ему чужим и ломким. — Я абсолютно всё объяснил тебе перед отъездом. Ты зря здесь появился, Даниэль. Не звони мне больше. Он уже убрал трубку, мечтая оборвать эту связь, стереть этот голос из своей реальности, чтобы не пачкать чистое, хрупкое утро. — Значит, ты всё-таки нашел мне замену? — Голос Даниэля мгновенно изменился. Вся эта жалость в его тоне испарилась, уступив место ледяному яду. Уилл застыл. Сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок. — Майкл Уиллер. Имя ударило в виски, как электрический разряд. В ушах резко, до боли зазвенело. Мир вокруг начал медленно терять очертания, превращаясь в нечеткое пятно красок. Откуда он знает? Почему он произносит это имя таким тоном? — Что? — Уилл почувствовал, как пальцы немеют. Телефон стал скользким от пота. Он прислонился плечом к стене, потому что колени внезапно стали ватными. — Он и есть та самая «замена»? — Даниэль почти пропел эти слова, наслаждаясь реакцией Уилла, которую он, без сомнения, чувствовал даже через мили телефонного провода. — Чёрт, ты совсем с ума выжил?! — выкрикнул Уилл, переходя на хрип. — Что ты, чёрт возьми, несешь? Оставь его и меня в покое! — Интересная у тебя реакция... — Даниэль сделал паузу, и этот секундный вакуум тишины показался Уиллу вечностью. — Ты так печешься о нём... так дрожишь. Но скажи мне, Уилл... твой друг вообще живой? Воздух в легких Уилла внезапно закончился. Словно кто-то невидимый сжал его ребра стальным обручем. Голова стала невыносимо тяжелой, перед глазами поплыли черные мушки. Уилл почувствовал, как мир вокруг него начал крениться. Картины, эскизы, яркое солнце — всё это вдруг стало серым и фальшивым. В голове оглушительно забили колокола: бледный вид, хриплый голос. — Даниэль, прошу... — прошептал Уилл, сползая по стене. — Хотя бы в знак того, что когда-то между нами всё было нормально... прекрати. Это уже переходит все границы. Ты бредишь. — Границы? — Даниэль коротко, сухо хохотнул. — Я никогда их не переходил. Ты просто сбежал. От меня. Разве это нормально? Ты ведь совсем его не знаешь, Уилл. Ты живешь в своих фантазиях о прошлом. Ты, видимо, совсем не в курсе, да? Уилл молчал. Он хотел сбросить вызов, должен был это сделать, но страх — первобытный, парализующий — пригвоздил его к месту. — Я раздобыл на него информацию, — голос Даниэля стал вкрадчивым, почти нежным. — Нашел её уже давно, просто ждал момента. Ты говоришь о «границах», Уилл? А ты знаешь, что он уже давно перешел твою черту? Знаешь, что он уже пытался? Мир окончательно рухнул. Уилл вспомнил. Вспомнил те тихие, надтреснутые признания Майка. Тот взгляд в пустоту, когда Майк говорил о своих мыслях... о том, что темнота иногда становится слишком густой. Уилл тогда слушал его, и сердце его обливалось кровью, но он… он думал, что это просто метафора. Что это просто депрессия, тяжелые мысли, слова, рожденные болью. Ему казалось, что если он будет рядом, если будет держать Майка за руку, эти мысли уйдут. Он слушал его пьяный, но честный «бред» насчёт окон. Он всё понял… мысли, слишком громкие. Майк всегда хотел чтобы они замолчали. Но… Он не знал. Он, черт возьми, не знал, что попытка уже была. Что Майк стоял на самом краю и едва не сделал шаг в бездну, пока Уилл был далеко. Что если бы Уилл не уехал? Это бы помогло? Почему Майк не смог сказать… чёрт, ладно, это было понятно. Но что делать сейчас? — Ты лжешь, — выдохнул Уилл, но голос его сорвался на всхлип. — Мне нет смысла… лгать. У него в медицинской карте Хоукинса есть очень интересные страницы. — Откуда ты… — голос Уилла сорвался. — Я просто решил убедиться, что ты в надежных руках, — Даниэль сделал паузу, и в трубке послышался едва уловимый скрип кожаного кресла. — Я нашел его новый адрес. Линкольн-стрит, 12. — В целом, это неважно. Важно то, что такие люди не меняются, — Даниэль сделал паузу, и Уилл услышал, как он медленно выдыхает дым. — Ты ведь знаешь, что вчера утром он наконец отправил свою рукопись в издательство? Курьерской почтой, с пометкой «вручить лично редактору». Уилл замер. Сердце пропустило удар. — Это… это хорошо. Он хотел этого. Я понял. Ты виделся с ним. Когда?! Когда ты чёрт возьми... — Хорошо? — Даниэль коротко, сухо посмеялся. — Уилл, ты так слеп. Для человека в его состоянии закончить труд всей жизни — это не триумф. Это освобождение. Он раздал так называемые долги. Он поставил точку в своей истории на бумаге, чтобы иметь право поставить точку в реальности. Уилл почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, как пол под ногами начинает медленно крениться. — Я не верю… нет. — И да, я видел его. Когда он выходил от тебя как убитый горем пёс. Мерзость. Ты так быстро убиваешь в людях надежду, Байерс. — Для тебя это «успех», верно? — продолжал Даниэль, и его голос стал острым как скальпель. — А для человека с его… историей… это называется «завершение дел». Он так долго не мог дописать ни строчки, Уилл. А тут — закончил всё за неделю. Ты правда думаешь, это вдохновение? Нет. Это инстинкт смертника. — Заткнись… — прошептал Уилл, сползая по стене. Его недавние догадки, его мысли что тогда, по звонку — Майк неслучайно упомянул Даниэля... были правдой. А он так быстро сдался в попытках узнать всё. Он должен был вечером, сразу после смены рвануть в отель. Узнать это. Каждую деталь. Объяснить свои опасения, сказать истинную причину — почему прогнал его в тот день. Это было бы так... логично. Но не так как должно было быть по их «истории». — Я недавно был у его подъезда на Линкольн-стрит, — голос Даниэля стал вкрадчивым. — Там очень тихо, Уилл. Квартира номер восемь. Окно было открыто настежь, хотя на улице ледяной ветер. Ты знаешь, что это значит? Люди открывают окна, когда им не хватает воздуха… или когда хотят, чтобы запах лекарств выветрился быстрее. Я видел, как он сидел на подоконнике. Просто сидел и смотрел вниз. А потом… он просто закрыл шторы. Больше движений не заметил. Ни света, ни звука. Я уверен, он уже не жилец. Уилл задохнулся. Майк и окна. Тот пьяный бред в отеле. «Я просто хочу, чтобы стало тихо». — Ты лжешь, — вновь выдохнул Уилл, но слезы уже застилали глаза. — Проверь сам, — холодно бросил Даниэль. — Если успеешь. Гудки. Мир взорвался. Уилл не помнил, как вылетел на улицу. Он не помнил, как кричал на таксиста, требуя ехать быстрее. В голове пульсировало только одно: «Он уже пытался». Эта мысль выжгла всё остальное. Паника, острая и холодная, как стекло, вспорола его грудную клетку. Ему нужно было доехать до адреса. Любой ценой. Прямо сейчас. Линкольн-стрит 12. Линкольн-стрит 12.

***

Даниэль — не всегда был таким. Уилл Байерс, с его поразительной способностью видеть свет даже в самых густых сумерках, никогда бы не впустил в свою жизнь того, кто был бы черным изначально. Даниэль, которого Уилл встретил в Нью-Йорке, был человеком, умеющим созидать. В нем жила странная, притягательная сила — смесь железной дисциплины и редкой, почти болезненной нежности. Они познакомились в баре, где Даниэль работал, помогая отцу. Он не был простым барменом; он был наследником, который добровольно спустился в низы, чтобы доказать отцу, что достоин более отчетливой власти. Даниэль стремился к серьезным делам как к единственному способу выжить в собственной семье. И в этом хаосе амбиций и чужих ожиданий он встретил Уилла. Он влюбился в его улыбку мгновенно — в то, как Уилл неловко поправлял воротник рубашки и как его глаза загорались, когда он говорил об искусстве. Даниэль тогда казался Уиллу спасательным кругом. Он был первым, кто показал ему: любовь не всегда про отрицание. Даниэль умел слушать, умел заботиться и, что самое важное, он умел делать Уилла счастливым. Его признание было искренним, почти до слез, и в тот вечер Уилл впервые поверил, что его «неправильное» сердце наконец-то нашло дом. Но идеальная картина начала трескаться, когда Даниэль наконец получил то, к чему так неистово стремился, — власть. Огромная ответственность, груз отцовских «серьезных дел» и параноидальный страх потерять всё, включая самого Уилла, начали медленно превращать его нежность в колючую проволоку. Даниэль стал задыхаться в собственной империи, и вместе с ним начал задыхаться Уилл. Забота сменилась тотальным контролем, а тихие вечера — вспышками неоправданной агрессии. Насилие не пришло внезапно; оно просачивалось каплями, маскируясь под «защиту» и «любовь». В какой-то момент Уилл осознал, что человек, который научил его дышать, теперь сам перекрывает ему кислород. Уилл Байерс всегда выбирал свет. И когда тьма Даниэля стала осязаемой, Уилл выбрал себя. Он выбрал тихий город, лаконичную работу и возможность просто быть художником, не оглядываясь на чужие тени. Он ушел, чтобы спасти то немногое, что в нем осталось живого. И Даниэль, который когда-то искренне плакал, признаваясь в любви, этого простить не смог. Тот, кто знал, как Уилл боится одиночества и как сильно он привязан к Майку, теперь использовал это знание, чтобы нанести последний, сокрушительный удар. Даниэль убедил себя в том, что Уилл вернется. Он был чёрт возьми, не просто уверен — он словно знал. Уилл был травмирован. Он всегда знал что прошлое будет его догонять, он знал что ночные кошмары никогда не прекратятся. Весь ужас который он пережил в Хоукинсе, был огромнейшим шрамом на его сердце. Но и первая... любовь в лице Уиллера. Тоже. Уилл доверился Даниэлю целиком. Он считал, что честность — это фундамент, на котором можно построить новую жизнь, свободную от призраков Хоукинса. Он рассказал Даниэлю о своей боли, о травмах, которые оставили на его душе огромные, незаживающие шрамы. Он открыл ему свою суть, свое самопознание. Даниэль знал многое, точнее то что Уилл позволил ему знать, часть, где не было лишнего или... И в тот момент это казалось правильным. Он не говорил самые колкие тайны, лишь небольшую часть, чтобы создать ощущение честного яруса. Наверное, он никогда не был честен с ним на сто процентов, как бы не пытался. Правда о Майке всплыла сама собой. Даниэль, затаив дыхание, однажды нашел в студии Уилла десятки набросков. На каждом из них, в разных ракурсах, с разным светом, был один и тот же мужчина. Резкие черты лица, кудрявые волосы, взгляд, полный чего-то неуловимого. Это был Майк Уиллер. Уилл не мог не рисовать его. Майк был единственным, чье лицо на бумаге не вызывало у Уилла чувства, будто он обманывает сам себя. Это была его некая связь с подлинным «я». Тогда Даниэль еще не сломался. Он принял это прошлое спокойно, почти благородно. Он не ревновал к карандашным штрихам, он просто обещал Уиллу, что станет его «настоящим». И Уилл верил. Он пытался не вспоминать Майка слишком часто, но Уиллер жил в кончиках его пальцев, в каждом взмахе кисти. И это казалось сердцу нормальным. Он уже не жалел что не признался Майку, он понимал что, сделал лучше. Они бы... не смогли. Это было бы странно. И жить без него было не так страшно. Отношения с Даниэлем чему-то, но научили Байерса, он смог почувствовать многое, и обжегся. Но, это не было чем-то запредельно ужасным. На ошибках учатся. И благодаря этому он понял, что его любовь к тому самому кудрявому парню никуда не исчезла. Она грела. Это была не зависимость, он не искал замен, он не видел в каждом его. Уилл любил Майкла Уиллера. Самой чистой любовью, которая только может существовать. Он ушел не признавшись в своих чувствах, чтобы спасти их. Обоих. Но любовь не уходит просто так, она живёт в тебе пока ты позволяешь сердцу это ощущать. И запретить эти чувства для Уилла казалось невозможным. Он воспринимал всё как то, что должно было произойти. Ошибки, отрицание — это есть в жизни каждого. Но что если человек совершает непоправимую ошибку? Это можно простить? И что значит — ошибка?

***

Линкольн-стрит, 12. «Если успеешь», — эти слова Даниэля стали финальным аккордом в симфонии разрушения. Дверь номер восемь. Уилл схватился за ручку, дернул её вниз, молясь, чтобы она поддалась. Заперто. Заперто изнутри. — Майк! — он ударил кулаком. — Майк, открой! Тишина. Не та тишина, когда дома никого нет. А плотная, ватная, тяжелая тишина, которая бывает только там, где время остановилось. Тишина, которая давит на барабанные перепонки. Уилл прижался лбом к холодной двери. Он не хотел верить Даниэлю. Каждая клеточка его тела кричала, что это манипуляция, грязная игра. Но память — предательски — подбрасывала картинки: Майк в отчаянии, потерянный взгляд, слова, что он хочет, чтобы голоса замолчали. «Я просто устал, Уилл. Я хочу тишины». Тогда Уилл думал, что это метафора. Сейчас, стоя перед закрытой дверью, он понял: он проигнорировал самый громкий крик о помощи. Или же Даниэль нагло... врал. Ради своих целей. Хотел выбить их обоих из колеи... но, сейчас, стоя у двери казалось что его слова были правдой. — Майк, пожалуйста! — Уилл отступил на шаг. Вдох. Удар плечом. Дерево отозвалось жалобным треском. Боль прострелила плечо, но Уилл её не почувствовал. Еще раз. С животной яростью, рожденной отчаянием. Косяк хрустнул, замок вырвало «с мясом», и дверь распахнулась, ударившись о стену. Уилл ввалился внутрь и тут же замер. Его встретил арктический холод. В квартире было так холодно, что дыхание мгновенно превращалось в пар. Окно было распахнуто настежь. Ледяной ветер гулял по комнате, раздувая тяжелые шторы, которые метались в полумраке, словно черные крылья. — Майк?.. — голос Уилла дрогнул и сорвался. Он не верил теории Даниэля, но его слова, грязные и ядовитые — смешались с тем, что говорил Майк в воскресенье. Это начинало не просто пугать, это уже казалось… настоящим. Тишина. Плотная, тяжелая, как земля на крышке гроба. Он увидел его. Майк лежал на кровати, спиной к двери. Он был в одежде — в том же пальто, в котором Уилл видел его в последний раз, только теперь оно сбилось, открывая худую шею. Майк лежал неестественно неподвижно, словно манекен, брошенный в пыльном углу. Его правая рука свешивалась с края кровати. Бледные, длинные пальцы, которые Уилл так любил рисовать, замерли в миллиметре от пола. Они не двигались. На тумбочке стоял стакан воды и… оранжевый пузырек. Тот самый, который Уилл видел в отеле, в баре. Он лежал на боку. Пустой. Крышка валялась рядом. Мир Уилла рухнул. Сжался в черную дыру. — Нет… нет, нет, нет… Даниэль не мог быть прав. Он не знал. Он врал. Майк просто спит. Крепко спит. Уилл почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он сделал шаг, второй, ноги стали ватными. Он рухнул на колени рядом с кроватью. Он схватил его за руку. Холодная. Ледяная. Этот холод прожег ладонь Уилла сильнее огня. Это был холод предмета, а не человека. Затем Уилл схватил его за плечи и резко, грубо перевернул на спину. Голова Майка мотнулась безвольно, страшно, как у сломанной тряпичной куклы. Черные кудри рассыпались по подушке. Лицо. Боже, его лицо. В полумраке кожа Майка казалась серой, восковой, абсолютно лишенной красок. Губы были плотно сжаты и отливали пугающей синевой в уголках. Глаза были закрыты. Тени под ними залегли глубокими черными ямами. Ресницы не дрожали. Ни одна мышца не дрогнула. Ни один волосок не шевельнулся от ветра. Уилл смотрел на его грудь. Она не двигалась. Совсем. То самое пальто, которое должно было вздыматься от дыхания, оставалось неподвижным, как надгробная плита. Грудная клетка не двигалась. — Майк! — закричал Уилл, хватая его за плечи и начиная трясти. Голова Майка мотнулась безвольно, страшно, как будто он в самом крепком сне. — Дыши! Слышишь меня?! Дыши, прошу! Тишина. Только свист ветра и стук оконной рамы. Майк не реагировал. Его тело было тяжелым, податливым и страшным в своей пассивности. — Пожалуйста… — заскулил Уилл, теряя остатки самообладания. Он прижался ухом к его груди. Туда, где должно быть сердце. Туда, где всегда жила жизнь. Он вдавил ухо в ткань так сильно, что ему стало больно. Он замер, перестав дышать сам, чтобы поймать хоть один звук. Хоть один удар. Ни звука. Ни вздоха. Пустота. Глухая, бесконечная пустота. Song: Cant Pretend—Tom Odell В голове набатом билась одна-единственная мысль, злая и непокорная: ни одна причина в мире не могла быть столь весомой. Никакая темнота, никакая усталость от голосов не могла стоить этого — этого холода, этой синевы на губах. Уилл не верил, что Майк — его Майк, который всегда находил выход — мог признать поражение. Это казалось космической ошибкой, сбоем в сценарии вселенной, который Уилл был обязан исправить здесь и сейчас. Он не мог это осознать, поверить. Тот самый Майк — лидер, точка опоры. Истинное вдохновение. Его самое чистое воспоминание. Но в какую-то долю секунды, на грани безумия, Уиллу показалось… Он почувствовал фантомное тепло. Иллюзия была такой яркой, такой спасительной: ему почудилось, что грудь под его щекой дрогнула. Что сейчас Майк резко вдохнет, закашляется, откроет свои темные глаза, посмотрит на него с недоумением и скажет своим хриплым, любимым голосом: «Байерс, ты совсем спятил? Зачем ты выломал дверь?» Уилл поднял голову, глядя на него с безумной надеждой, готовый рассмеяться от облегчения… Но Майк лежал неподвижно. Синие губы не шевелились. Грудь не вздымалась. Холод от его кожи проникал в самого Уилла, замораживая кровь. Иллюзия рассыпалась в прах. В этот момент рассудок Уилла не выдержал. Слова Даниэля — «ты уверен, что он вообще живой?» — стали реальностью. Пузырек на полу. Ледяная рука. Открытое окно. Абсолютное отсутствие стука сердца. Его воспаленный, измученный страхом мозг сложил эти пазлы в единственно возможную, чудовищную картину. Но сердце Уилла — глупое, упрямое, влюбленное сердце — отказалось подписывать этот приговор. Сейчас все его переживания, которые были насчет их дружбы рассыпались. Уже ничего не имело каркаса, всё казалось бессмысленным. Все чувства обострялись с каждой секундой, в голове не было ни миллиметра свободного пространства. — Нет! — выкрикнул он, и голос его сорвался на визг. — Не смей! Слышишь меня, Майк Уиллер?! Не смей мне этого делать! Прошу... Уилл вскочил на колени, нависая над ним. Он не помнил правил первой помощи, он действовал на чистых инстинктах, на животной панике. Он сцепил руки в замок, чувствуя, как дрожат пальцы, и с размаху опустил их на центр груди Майка. Туда, где под слоями одежды и ребер молчал самый важный орган во вселенной. — Раз! Два! Три! — считал он вслух, заглушая свист ветра. Первый толчок. Второй. Тело Майка поддавалось страшно, неестественно тяжело. Это было похоже на попытку сжать камень. Грудная клетка прогибалась под весом Уилла, но не пружинила обратно, как живая. — Давай же! Ну! — Уилл давил изо всех сил, вкладывая в каждое движение всю свою ярость, всю свою любовь. — Дыши! Черт возьми, работай! Ему казалось, что он ломает ему ребра. Хруст ткани и, возможно, костей отдавался вибрацией в ладонях Уилла, вызывая тошноту, но он не останавливался. Пот застилал глаза, смешиваясь со слезами. Руки скользили по пальто, но он впивался в ткань, продолжая этот безумный ритм. — Ты не оставишь меня! Ты не имеешь права! — кричал Уилл, и его крик эхом отлетал от пустых стен. — Мы только начали! Майк! Мы только… Он грел его ладони своими, дышал ему в шею, пытаясь согреть замерзшую артерию. — Я люблю тебя... слышишь? — шептал он в бледное ухо, и его слова смешивались с хрипами. — Я никогда этого не говорил, но я люблю тебя. Всю жизнь. Пожалуйста, Майк... просто один вдох. Только один... прошу... Прошу. Прошу. Прошу. Song: All I Need—Radiohead Он начал трясти его, вкладывая в это движение всю свою нерастраченную нежность, превратившуюся в агонию. Голова Майка качнулась, губы чуть приоткрылись, и Уилл на секунду замер, ожидая чуда. Но изо рта Майка не вырвалось ни звука. Из него пахло только холодом и тишиной. Это было невыносимо. Уилл чувствовал, как под его руками Майк превращается в камень. Каждое мгновение эта тяжесть становилась всё более неоспоримой. Он обхватил его лицо и начал целовать — не в губы, а везде: в закрытые веки, в холодный лоб, в щеки, заливая их своими горячими слезами. Это был не поцелуй любви, это было клеймо отчаяния. Он пытался буквально впитать в себя эту смерть, забрать её себе, лишь бы Майк снова стал теплым. — Пожалуйста... — Уилл затих, обессиленно уткнувшись Майку в шею. Он замер прислушиваясь. Он всё еще надеялся, что этот безумный ритуал тепла сработает. Что Майк вздрогнет. Что его пальцы, свисающие к полу, хотя бы дернутся. Уилл снова навалился на его грудь. Его руки болели, плечи горели огнем, но он не чувствовал усталости. — Дыши! — удар. — Майк! — удар. — Не смей уходить! Он качал его сердце своими руками, пытаясь заставить кровь бежать по венам. Он пытался передать ему свое тепло, свою энергию, свою жизнь — забирай всё, только открой глаза. Но Майк лежал. Его голова моталась от толчков Уилла, ударяясь затылком о подушку. Лицо оставалось безучастным, восковой маской скорби. Синева у губ становилась всё отчетливее. Минута. Две. Пять. Вечность. Всё это происходило быстро. Но ему казалось что прошла вечность. Неоспоримая, та — которая останется с ним навсегда. Это было неправильно, нет. Мир не мог продолжать вращаться, пока Майк здесь, в этой ледяной комнате, превращался в тишину. Он не верил. Силы начали покидать Уилла. Руки стали свинцовыми. Дыхание сбилось окончательно. В какой-то момент, после очередного неистового толчка, ладонь Уилла соскользнула с груди Майка. Он по инерции упал вперед, уткнувшись лбом в плечо друга. И замер. Это было физическое ощущение — словно внутри него самого что-то перегорело. Словно позвоночник превратился в тонкое стекло и рассыпался миллиардом острых осколков, впиваясь в органы. Под его щекой, сквозь пальто, сквозь рубашку, сквозь кожу… была тишина. Абсолютная. Глухая. Безжалостная. Ни единого, даже самого слабого трепета. Тело под ним начало коченеть, принимая ту окончательную форму, из которой нет возврата. Уилл закричал. Это было самое настоящее отчаяние, мозг не мог поверить. Он не верил… Уилл медленно поднял голову. Его руки тряслись так сильно, что он едва мог опереться о кровать. Он посмотрел на лицо Майка. Оно не изменилось. Те же закрытые глаза, которые больше никогда не посмотрят на него с тем самым особенным прищуром. Тот же застывший в уголках губ холод. Та же пустота, которая теперь заполнила собой всю комнату. Воздух. Он закончился. Он опоздал. Майк мёртв.